Жанр: Электронное издание
piku10
..., Гришка завел угрожающий
разговор.
- Серега, - сказал Илиодору, - а ведь я на тебя баальшой зуб имею.
Ты со мной не шути: фукну разик - и тебя не станет.
Дело происходило в келье - без посторонних. Илиодор железной мужицкой
дланью отшвырнул Гришку от себя - под иконы.
- Нашелся мне фукалыцик! Молись...
Распутин с колен погрозил скрюченным пальцем:
- Ох, Серега! С огнем играешь... скручу тебя! Илиодор треснул его крестом
по спине.
- Не лайся! Лучше скажи - зачем пожаловал?
Распутин поднялся с колен, и в тишине кельи было отчетливо слышно, как
скрипели кости его коленных суставов, словно несмазанные шарниры в мотылях
заржавевшей машины. Он начал:
- Мне царицка сказывала: "Феофана не бойсь, он голову уже повесил, зато
Илиодора трепещи - он друг, а таково шугануть может, что тебе, Григорий,
придется в Тюмени сидеть, а и нам, царям, будет трудно..."
(Илиодор молчал. Слушал, хитрый. Даже не мигнул.) А царицка, - договорил
Распутин главное, - готовит тебе брильянтовую панагию, что обойдется в сто
пятьдесят тыщ! Будешь епископом... Только, мотри, царя с царицкой не трогай!
Стало понятно, зачем Распутин приехал. Сначала Илиодора хотели запугать,
а потом и подкупить для нужд реакции. Но это еще не все: заодно уж Гришка из
поездки искал себе прибыли.
- Ты, Серега, собери с верующих на подарок мне? Сказал и больше не
повторялся. Он человек скромный. Зато Лохтина с Головиной теперь
преследовали Илиодора:
- К отъезду старца чтобы подарок был! А на вокзале, как положено, девочки
должны цветы ему поднести... Пожалуйста, не спорьте - пора Царицын приобщать
к европейской культуре...
Вступив на стезю "европейской культуры", Илиодор во время службы в церкви
пустил тарелку по кругу - для сбора подаяний на проводы старца. Храм был
забит публикой, но тарелка вернулась к аналою с медяками всего на двадцать
девять рублей. На эти плакучие денежки иеромонах хотел купить аляповатый
чайный сервизик. Узнав об этом Мунька о Ольгою Лохтиной возмутились:
- Такому великому человеку и такую дрянь?
- А где я вам больше возьму? - обозлился Илиодор.
Дамы сложились и добавили своих триста рублей.
- Вот деньги... и считайте, что от народа. Илиодор сразу и решительно
отверг их:
- Это не от народа! Сами дали, сами и дарите Гришке...
Распутин со стороны очень зорко следил за приготовлениями ему подарка "от
благодарного населения града Царицына" (Европа - хоть куда!). Известие о
том, что на тарелку нашвыряли бабки одних медяков, приводило его в
содрогание. Тоне Рыбаковой он даже пожаловался: "Не стало веры у людей, одна
маета... Ну, што мне двадцать девять рублев? Курам на смех!" Мунька с
Лохтиной купили Распутину дорогой сервиз из серебра, который и вручили ему
на пароходной пристани, причем девочка Плюхина поднесла Гришке цветы, сказав
заученные по бумажке слова: "Как прекрасны эти ароматные цветочки, так
прекрасна и ваша душенька!" Распутин, красуясь лакированными сапогами,
произнес речь, из которой Илиодор запомнил такие слова: "Враги мои - это
черви, что ползают изнутри кадушки с гнилою квашеной капустой..." С веником
цветов в руках, размахивая им, он начал лаяться. Пароход взревел гудком,
сходню убрали. Борт корабля удалился от пристани, а Распутин, стоя на
палубе, еще долго что-то кричал, угрожая кулаками... Возле фотографии
Лапшина шумели жители Царицына, требуя, чтобы владелец ателье больше не
торговал снимками троицы - Распутина, Гермогена, Илиодора; Лапшин из троицы
сделал двоицу - теперь на фотографии были явлены только Пересвет с Ослябей,
а Гришку отрезали и выкинули. Назначение Саблера в обер-прокуроры словно
сорвало тормоза, и в бунтарской душе Илиодора что-то хрустнуло; сейчас он
круто переоценивал свое отношение не только к царям, но даже к самому богу.
Сразу же после отбытия Распутина он поехал в Саратов - к Гермогену и,
недолюбливая словесную лирику, поставил вопрос на острие:
- Что с Гришкой делать? Может, убить его?
Высшее духовенство империи пребывало в большом беспокойстве, ибо растущее
влияние Распутина делалось для него опасным.
- За убийство сажают, - поежился Гермоген. - Знаешь? Давай лучше
кастрируем его, паскудника, чтобы силу отнять. Чтобы стал он как тряпка
помойная: выжми ее да выкинь...
В пору молодости, нафанатизированный религией, епископ пытался оскопить
себя, но сделал это неумело и стал не нужен женщинам, погрязая в
мужеложстве. Сейчас в нем заговорило еще и животное озлобление против
Распутина, какое бывает у мужчин ущербных к мужчинам здоровым... Илиодор
убеждал епископа:
- Распутина надо устранить любым способом. Коли сгоряча и порубим его,
так не беда. Согласен ли панагию снять и в скуфейку облачиться, ежели нас с
тобой под суд потащут?
- А ты как? - отвечал Гермоген вопросом.
- Я хоть в каторгу тачку катать... Не забывай, что Гришка в Синоде
хозяйничает, как паршивый козел в чужом огороде. Он и твою грядку обожрет
так - одни кочерыжки тебе останутся!
Договорились, что расправу над Распутиным следует организовать с
привлечением других лиц в декабре этого же года, когда Гермоген поедет на
открытие зимней сессии Синода.
- А я, - сказал Илиодор, - тоже буду в Питере по делам типографии для
издания моей любимой газеты "Гром и Молния"... До декабря, читатель, мы с
ними расстанемся!
"Вилла Родэ" - в захолустье столичных окраин, на Строгановской улице в
Новой Деревне. Это ресторан, которым владел обрусевший француз Адолий Родэ,
создавший специально для Распутина вертеп разврата. Я разглядываю старые
фотографии и удивляюсь: обычный деревянный дом с "фонарем" стеклянной
веранды над крышей, возле растут чахлые деревца, ресторан огражден прочным
забором, словно острог, и мне кажется, что за этим забором обязательно
должны лаять собаки... Пировать бы тут извозчикам да дворникам, а не
женщинам громких титулованных фамилий, корни родословия которых упирались в
легендарного Рюрика. Распутин всегда находился в наилучших отношениях с
разгульной аристократией. "Любовницы великих князей, министров и банкиров
были ему близки. Поэтому он знал все скандальные истории, все связи
высокопоставленных лиц, ночные тайны большого света и умел использовать их
для расширения своего значения в правительственных кругах".
В свою очередь, дружба светских дам и шикарных кокоток с Распутиным
давала им возможность "под пьяную лавочку" обделывать свои темные дела и
делишки...
Часто, заскучав, Гришка названивал дамам из "Виллы Родэ", чтобы
приезжали, и начинался такой шабаш, что цыганские хористки и шансонетки были
шокированы вопиющим бесстыдством дам высшего света в общем зале ресторана.
Вернувшись из Царицына б столицу, Гришка однажды кутил у Адолия Родэ
несколько дней и ночей подряд. Наконец даже он малость притомился, всех
разогнал и под утро сказал хозяину:
- Я приткнусь на диванчике. Поспать надо... Утром его разбудили, он
прошел в пустой зал ресторана, велел подать шампанского с кислой капустой -
для похмелья.
- Селедочки! Да чтоб с молокой...
Распутин лакомился кислой капустой, со вкусом давя на гнилых зубах
попадавшиеся в ней клюквины, когда в ресторане появился человек со столь
характерной внешностью, что его трудно было не узнать... Это был Игнатий
Порфирьевич Манус! Подойдя к столику, на котором одиноко красовалась бутылка
дешевого шампанского фирмы "Мум", он без приглашения прочно расселся.
- Григорий Ефимыч, мое почтение.
- И вам так же, - отвечал Распутин.
- Надеюсь, вы исправно получали от меня мадеру?
- Получал. Как же! Много лет подряд.
- Именно той марки, которую вы любите?
- Той, той... на бумажке кораблик нарисован.
- Деньга от меня доходили до вас без перебоев?
- Какие ж там перебои!
Жирный идол банков и трестов, заводов и концернов международного
капитала, этот идол сентиментально вздохнул.
- Когда-то я вам говорил, что мне от вас ничего не нужно, но просил
всегда помнить, что в этом гнусном мире не живет, а мучается бедный и
старательный жид Манус...
- Тебе чего нужно? - практично спросил Распутин.
- Я кандидат в члены дирекции правления Общества Путиловских заводов, но,
кажется, так и умру кандидатом, ибо людей с таким носом, как у меня, до
заводов оборонного значения не допускают.
- Кто мешает? - спросил Распутин.
- Закон о евреях.
- А перепрыгнуть пробовал?
- Не в силах. Слаб в ногах.
- А подлезть под него, как собака под забором?
- Не мог. Слишком толст. Брюхо мешает.
- Тогда... ешь капусту, - предложил Гришка.
- Спасибо. Уже завтракал. Я хотел бы коснуться вообще русских финансов.
Не подумайте, что я имею что-либо против почтеннейшего господина Коковцева,
но он... как бы вам сказать...
Распутин фазу же осадил Мануса:
- Володю не трожь! Кем я Столыпина подменю? Чул?
- Простите, я вас не понял.
- Цыть! Мадеру твою пил - пил, деньги брал - брал. Не спорю.
Спасибочко. Давай сквитаемся. Какого тебе рожна надобно?
- Мне хотелось бы повидать Анну Александровну...
Ага! Маленький домик Вырубовой в Царском Селе, калитка которого смыкалась
с царскими дворцами, заманивал Мануса, как пьяницу трактир, как ребенка
магазин с игрушками.
- Сделаем! Тока ты мне про акци энти самые да про фунансы не болтай.
Деньги я люблю наличными... Чул?
- Чул, - просиял Манус. - А по средам прошу бывать у меня.
Таврическая, дом трибэ. Веселого ничего не обещаю, но уха будет, мадера
тоже. Кстати, - вспомнил Манус, - вас очень хотела бы видеть моя
приятельница... княжна Сидамон-Эристави... гибкая, вкрадчивая и
обольстительная, как сирена.
- Как кто?
- Сирена. Впрочем, это не столь важно, что такое сирена. Важно другое: по
средам у меня бывает и Степан Белецкий.
- А што это за гусь лапчатый?
- Вице-директор департамента полиции.
- Ууу, напужал... боюсь я их, лиходеев.
- Напрасно! Степан Петрович - отличный человек. Бывает у меня и
контр-адмирал Костя Нилов - ближайший друг и флаг-капитан нашего обожаемого
государя императора.
- Он этого обожаемого уже в стельку споил!
- Что делать! Морская натура. Без коньяку моря уже не видит. Итак,
дорогой мой, что передать княжне Эристави?
- Скажи, что вот управлюсь с делами... приду!
Разговор, внешне приличный, закончился. В окошки "Виллы Родэ" сочился
серый чухонский рассвет. Когда Манус удалился, Распутин со смехом сообщил
ресторатору: "А ведь ущучил меня, а?.."
Сколько лет прошло с той поры, а историки до сих пор точно не знают, кто
такой этот Манус. Французская разведка считала его одним из крупнейших
шпионов германского генштаба. В советской литературе он лучше всего описан в
"Истории Путиловского завода".
4. ПРОВОКАТОР НУЖЕН
Назначенный товарищем к Столыпину против желания Столыпина, но зато по
личному выбору императора, генерал Курлов широко жил на казенные деньги.
"Пятаков не жалко!" - любимая его фраза. В верхах давно поговаривали, что
Курлов станет министром внутренних дел. Заранее, дабы выявить свой "талант"
борца с революцией, он искусственно создавал громкие дели с эффективными
ликвидациями подпольных типографий, со стрельбой и взрывами в темных,
закрученных винтом переулках... Оба они, и Курлов и Столыпин,
предчувствовали, что им, как двум упрямым баранам, еще предстоит пободаться
при встрече на узенькой дорожке, перекинутой через бурную речку. Сегодня
Курлов принес из Цензурного комитета жалобу писателей на притеснения -
Столыпин отшвырнул ее со словами: "Книги люблю, но литературу ненавижу!"
Курлов ему напомнил, что цензура ведь тоже находится в ведении МВД.
- В моем ведении, - отвечал Столыпин, - числится и ассенизационный обоз
Петербурга с его окрестностями, однако я за все эти годы еще ни разу не
вмешался в порядок его работы...
Сазонову, как родственнику, он горько жаловался:
- Нас, правых, били. Не давали встать и снова били. И уже так избили, что
мы, правые, будем валяться и дальше...
****
Весна 1911 года прошла для него под знаком нарушения равновесия, словно
он попал на гигантские качели. Никогда еще не были так заняты телефонистки
столичного коммутатора. То и дело люди звонили друг другу, сообщая с
радостью:
- Столыпин пал, его заменяют Коковцевым... В витрине магазина Дациаро был
выставлен громадный портрет Коковцева с надписью "НОВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА
МИНИСТРОВ". Коковцев с большим трудом дозвонился до премьера.
- Поверьте, что я к этой шумихе не имею...
- Да о чем вы! - перебил его Столыпин. - Я и сам знаю, что вы не станете
выставлять своей парсуны у Дациаро, в этом деле опять видна чья-то нечистая
сила... Вот она и крутит нами!
Портрет с витрины убрали. Сразу возник слух, будто Столыпин взял отставку
обратно, а царь даже плакал, умоляя премьера не покидать его. И опять вовсю
трезвонили телефоны:
- Наш Бисмарк повис на ниточке. Его величество обещал ему титул графа, и
на этом наш барин Пьер успокоился...
Курлов доложил, что в ресторанах пьют за падение "диктатуры" и звучат
тосты за "новую эру ослабления режима".
- А чего удивляться? - отвечал Столыпин. - Нет такого политического
деятеля, уходу которого бы не радовались.
- Вы... уходите? - расцвел Курлов. Столыпин показал ему белые дворянские
клыки:
- Сейчас я силен, как никогда. Вся эта свистопляска вокруг моей отставки
напоминает мне афоризм одного фельдфебеля, который поучал новобранцев:
"Сапоги следует чистить с вечера, чтобы утром надевать их на свежую голову!"
Он был бы крайне удивлен, узнай только, что Гучков, смотревший на него
влюбленными глазами, говорил: "Столыпин уже мертв. Как это ни странно, но
человек, в котором привыкли видеть врага общества, в глазах реакции
представляется опасным..." Суворинская пресса вещала: "Мы все ждем появления
великих людей. Если данная знаменитость получила величие в аванс и вовремя
не погасила его, общество этого не прощает". Берлинские газеты высказывали
почти такую же мысль, какую проводил и нижегородский губернатор Хвостов: "Он
(Столыпин) сделал все для подавления минувшей революции, но сделал очень
мало для предотвращения революции будущей..."
Неожиданно к премьеру нагрянул Белецкий.
- Вот ваша апробация о "сокращении мерзавца" Манасевича-Мануйлова.
Между тем этот мерзавец на днях зашел ко мне, и мы с большим
удовольствием с ним побеседовали.
- Курлов с удовольствием, ты, Степан, с удовольствием, один лишь я давно
не имею никакого удовольствия!
- Поверьте, что это жулье - вроде полицейского архива. Он наизусть шпарит
массу адресов даже за границей, кличек, "малин" и прочее. Я тоже за
всепрощение Манасевича-Мануйлова.
- Смешно! - сказал Столыпин без тени улыбки на бледном лице. - С
революционерами проще: попался - вешаем! А вот со своим братом-провокатором
не разобраться. Копнешь такого, будто бабкину перину, а оттуда - клопы,
клопы, клопы... И если верить тебе и Курлову, то каждый такой клоп - на вес
золота!
- В нашем деле провокатор тоже нужен.
- Ну, ладно. Допускаю, что нужен. Но вот у меня под носом валяются какой
уже месяц жалобы потерпевших от Манасевича - Шапиро, Якобсон, Беспрозванный,
Минц...
- А чего их жалеть? - логично рассудил Степан. - Честные люди не
таскались на прием к Манасевичу. Жулик обштопал жуликов! Я думаю, тут все
ясно... Нам нужен агент. Хороший агент.
- Мне, дворянину, не пристало пачкать руки об это сокровище вашей веры, -
сказал Столыпин и воспроизвел библейский жест Пилата, омывающего руки.
- Так черкните резолюцию: "сократить мерзавца!"
- Нет, пусть останется... для историков будущего. Говорите, что подлец
вам нужен? Хорошо. Я не возражаю. Я скоро уйду. А вы с Курловым обнимайтесь
с ним и целуйтесь...
****
Манасевич сказал Надежде Доренговской:
- Вся жизнь - театр, а гастроли продолжаются. Не знаю, что будет дальше,
но самое главное - не терять хладнокровия. Курлов предложил ему службу за
двенадцать тысяч в год.
- Павел Григорьич, мне и на леденцы не хватит!
- А больше не можем. У нас не бездонная бочка.
- Пятаков пожалели? - обиделся Ванечка...
Он забежал в МВД с другой стороны - к Степану Белецкому, в котором
угадывал будущего великого инквизитора, и согласился быть его информатором
за очень скромные чаевые.
- Но у меня так, - сказал "сын народа". - Если что замечу, пришибу
насмерть. Нужна полная солидарность! Понял?
- Пришибайте. Солидарность будет.
- Утоплю! Даже галоши не всплывут.
- А вы мне нравитесь, - сказал Ванечка. - Заранее предрекаю, что вы
станете министром внутренних дел. И очень скоро!..
Сейчас он неплохо зарабатывал на Распутине, и статьи Маски заставляли
Гришку скоблиться, как солдата перед баней. В книге "Русский Рокамболь" об
этом казусе писано: "Распутин был далеко не дурак и не всегда мстил своим
врагам. Когда было нужно, он умел их приваживать, а такой человек, как
Мануйлов, конечно, давно ему был необходим!" Скоро они совершенно случайно
встретились в распивочной на Садовой. Распутин был наряден, богат, выглядел
хорошо, двигался как на пружинах.
- Сволочь ты, - с глубоким уважением сказал он.
- От кого слышу-то! - отвечал Ванечка без уважения. Распутин охотно
присел к нему за столик.
- Хам с тобой! Водку пьешь?
Стали пить водку. Гришка с надрывом спрашивал:
- Скважина ты худая, насквозь меня пропечатал?
- Деньга нужны, а ты - хорошая тэма.
- Я тебе не "тэма"! Давай бурдушар выпьем да подружимся, и с сего дня
обещай, что меня трепать в газетах не будешь... Выпили на брудершафт.
Энергично закусывали.
- Трудное небось твое дело? - душевно спросил Распутин. - Мне вот кады
понадобится пратецю сочинить, так я перышком ковыряю-ковыряю...
Взмокнешь, бывало! А ты, брат, писатель. Дело твое темное. Книжку-то хоть
какую ты сочинил?
Манасевич показал ему чековую книжку:
- Мой лучший роман! Переведен на все языки мира и, всем читателям
понятен. Я буду знаменит, пока у меня есть такая книжка. А теперь скажи - у
тебя есть такая?
- Не завел. Я деньги банкам не доверяю.
- Дурак ты, - небрежно сказал Ванечка. Распутина это сильно задело, он
полез на стенку:
- Почему не боишься ругать меня? Ведь даже цари мне руку целуют, а ты
лаешься... На, поцелуй и ты мне!
"Сахарная головка" уплетал севрюжину под хреном. На секунду оставив
вилку, он смачно плюнул в протянутую лапу.
- Я ж тебе не царь, - ответил он с важностью. Распутин тер руку об штаны,
виртуозно матерился.
- Перестань. И не спорь. Меня ты не переделаешь...
Через несколько дней он снова выплеснул на Распутина в газете очередную
порцию помоев. Ванечка знал, что делает. Ругая Распутина, он обретал силу в
глазах того же Распутина, и должен наступить такой момент, когда Распутин
сочтет себя побежденным, а тогда можно будет вить из него веревки, с помощью
которых хорошо вязать своих врагов... Логично?
****
Еще с весны киевляне знали, что осенью к ним заявятся "высокие гости"
ради открытия памятников - Александру II и святой Ольге. Заблаговременно в
Киев прибыл колоссальный штат чиновников МВД, отовсюду стягивались войска,
жандармы и агенты сыска из других городов (даже из Сибири). В "матерь
городов русских" наехало пополнение городовых и околоточных. В городе
провели свыше трехсот обысков, многих студентов и рабочих арестовали без
предъявления им вины, все подозрительные из Киева были высланы. Царская
охранка облазила чердаки и подвалы, саперы делали подробные чертежи тех
квартир, окна которых выходили на центральные улицы. Для царской семьи
подновили Николаевский дворец, а для министров наняли богатые квартиры.
Номера киевских гостиниц были забронированы начиная с 20 августа. Скоро
на стенах домов появились листовки, в которых строго указывалось, что
обывателям запрещается "выбегать навстречу царскому экипажу, бросать цветы и
подавать прошения". В объявлениях было сказано, что киевские торжества
продлятся до 6 сентября... На Крещатике цвели каштаны, когда Богров навестил
юридическую контору А.С.Гольденвейзера, приятеля отца. В разговоре с юристом
он неожиданно задал вопрос:
- А кто самый вредный в России после царя?
- Вредных много, но после царя... Столыпин.
- Вы так думаете? - спросил Богров и ушел.
Он ушел, обнаружив в этом вопросе свою полную политическую
безграмотность. Еще ничего не было решено, и в канун августа, когда на
Бибиковском бульваре пахло тополями и девочки в белых юбочках катали по
дорожкам круги серсо, Богров в конторе папеньки подсчитывав сколько можно
выручить от спекуляции с котельными водомерами. Гешефт сулил девятьсот
рублей прибыли.
- Прекрасно! Почему бы нам и не заработать, папочка? Тем более палец о
палец не ударим, а денежки уже в кармане...
По ночам на Бибиковском бульваре надсадно скрипело старое дерево.
"Провокатор нужен... нужен... Провокатор нужен!"
5. НА БЛАНКАХ "ШТАНДАРТА"
В этом году случилось большое несчастье с Черноморским флотом: на
подходах к румынскому порту Констанца вице-адмирал Бострем посадил весь флот
на мель. Позорное дело случилось на глазах множества публики, собравшейся на
берегу, так как Румыния ждала русские корабли с визитом дружбы. Бострема
судили заодно с флагманским штурманом. В этом же году был суд и над
офицерами императорской яхты "Штандарт"...
Известно, что русский царь и германский кайзер, словно соперничая друг с
другом, ежегодно околачивались на зыбких водах, демонстрируя один - морское
невежество, другой - прекрасную выучку. Вильгельм II, на зависть русскому
кузену, умел произвести даже такую сложную операцию, как швартовка боевого
крейсера в переполненной кораблями гавани... Итак, речь идет о "Штандарте",
который ходил под особым императорским стягом, имея свои особые бланки под
царским гербом и орлами с андреевским флагом.
****
Это особый мир Романовых, не имеющий ничего общего с бытом Александрии
или Ливадии. Наши историки флота и революции обошли этот мир стороной, а
между тем внутри "Штандарта", как внутри яичной скорлупы, творились иногда
удивительные дела... Начнем с команды. Матросов отбирали из числа безнадежно
тупых, реакционно мыслящих или, напротив, острых и ловких, прошедших через
горнило матросских бунтов, но которые раскаялись и стали называться
"покаянниками". Прямой расчет на то, что ренегату отступления нет...
Кают-компания "Штандарта" формировалась лично царем из офицеров двух
различных категорий: это были отличные боевые моряки (умеющие к тому же
вести себя в высшем свете) или, наоборот, отпетые негодяи, обладающие
противоестественными вкусами, - к развратникам, как известно, Николай II
неизменно благоволил.
Командиром "Штандарта" долгое время был свитский контр-адмирал Иван
Иванович Чагин, который в Цусиму, командуя крейсером "Алмаз", увидев, что
эскадра окружена и уже поднимают белые флаги, дал в машину "фульспит"
(полный вперед) и, прорвав блокаду японцев, геройски дошел до
Владивостока.
Молодой и беспечный холостяк с аксельбантом на груди, он не совался в
дела царской семьи, был просто веселый и добрый малый. Но рядом с ним на
мостике "Штандарта" качался и флагкапитан царя, контр-адмирал Костя Нилов -
забулдыга первого сорта. Трезвым его никогда не видели, но зато не видели и
на четвереньках: Нилов умел пить, выдавая свое качание за счет корабельной
качки. Этот человек, открывая в буфете "Штандарта" бутылку за бутылкой, сам
наливал царю, позволяя себе высказываться откровенно:
- Я-то знаю, что всех нас перевешают, а на каком фонаре - это уже не так
важно. По этому случаю, государь, мы выпьем...
Был обычный день плавания, и ничто не предвещало беды. Яхта шла под
парами в излучинах финских шхер, когда раздался страшный треск корпуса,
причем вся царская фамилия, заодно с компотом и вафлями, вылетела из-за
обеденного стола так, что на великих княжнах пузырями раздулись юбки.
- Спасайте наследника престола! - закричал Николай II.
Шум воды, рвущейся в пробоину ниже ватерлинии, ускорил события, а в
шлюпку вслед за наследником Алексеем очень резво прыгнула и сама государыня
Александра Федоровна.
- Скорее к земле! - верещала она.
Вокруг было множество островов. "Эти острова кишели солдатами, которым
были даны прямолинейные, но мало продуманные инструкции - палить без
предупреждения по всякому..." Представьте себе картину: императрица с
цесаревичем подгребает к острову, а тут ее осыпают густым дождем пуль. В
этот момент некто вырывает из ее рук сына и заодно с ним скрывается... в
пучине! Не скоро на поверхности моря, уже далеко от шлюпки, показалась
усатая морда матроса, который, держа мальчика над водой, доплыл обратно к
"Штандарту", пробоину на котором уже заделали. Решительного матроса явили
перед царем в кают-компании.
- Как тебя зовут, молодец?
- Матрос срочной службы Деревенько.
- Зачем ты прыгнул с наследником в море?
- А как же! Надо было спасать надежу России...
Туп он был, но сообразил, как делать карьеру. Его наградили Георгием,
нашили на рукава форменки шевроны за отличную службу и внесли в придворный
штат с титулом "дядька наследника". До этого за мальчиком присматривал
английский гувернер Сидней Гиббс, который жаловался в мемуарах, что
"гемофилия сделала из мальчика калеку, как и все дети, он хотел побегать,
поиграть, а я - запрещаю и хожу за ним, как курица за цыпленком, но я не в
силах уследить за
...Закладка в соц.сетях
