Жанр: Электронное издание
piku10
...ребенком". Попав на дармовые царские харчи, Деревенько,
сын украинца-хуторянина, сразу показал, на что он способен. В одну неделю
отожрался так, что форменка трещала, и появились у матроса даже груди,
словно у бабы-кормилицы. За сытную кормежку он дал себя оседлать под
"лошадку" цесаревича. Деревенько сажал мальчика себе на шею и часами носился
как угорелый по аллеям царских парков, выжимая свою тельняшку потом будто
после стирки. Но зато цесаревичу теперь не грозили царапины и ушибы!
Распутин поначалу малость испугался, заподозрив в матросе соперника по
опеке над Алексеем, но вскоре понял, что тот дурак, к интригам не способен,
и они дружно гоняли чаи из царского самовара с царскими бубликами.
- Тока ты сам не упади, - внушал ему Распутин...
Но это еще не конец морской романтики. Вскоре столица империи наполнилась
революционными прокламациями. Для жандармов это не новость.
Новостью для них было то, что на этот раз прокламации были отпечатаны на
императорских бланках "Штандарта". Призывы к свержению самодержавия очень
красиво и даже поэтично выглядели на фоне императорских гербов и короны.
Степан Белецкий сказал Курлову:
- А конешно! Они латали пробоину у стенки Балтийского завода, рабочий
класс и просветил "покаянников"... Это ж ясно.
За посадку "Штандарта" на рифы Чагина судили заодно с Костей Ниловым.
Их выручил финский лоцман, доказавший на суде, что риф (острый как
иголка) известен только старым рыбакам, а на картах он не отмечен. Чагин был
оправдан. Но он не вынес того, что под палубой его "Штандарта" размещалась
подпольная типография, жарившая "Долой царя!" прямо на корабельных бланках.
Свидетель пишет, что Чагин "зарядил винтовку и, налив ее водою для
верности, выстрелил себе в рот. Голова разлетелась вдребезги, оставив на
стене брызги мозгов и крови. На панихиде фоб был покрыт андреевским флагом,
а на подушке - вместо головы! - лежал носовой платок. Факты, обнаруженные
следствием, держались в строгом секрете". "Штандарт" имел свои особые
тайны...
****
Из документов известно, что, пока царь с Костей Ниловым упивались в
корабельном буфете, Алиса с Вырубовой перетаскали по своим каютам почти всех
офицеров "Штандарта". От команды не укрылось это обстоятельство, а трубы
вентиляции и масса световых люков давали возможность видеть то, что обычно
люди скрывают. Матросы "подглядывали в каюту Александры Федоровны, когда она
нежилась в объятиях то одного, то другого офицера, получавших за это
удовольствие флигель-адъютантство... Охотница она до наслаждений Венеры была
очень большая"! Так царица перебрала всех офицеров, пока не остановила свой
выбор на Николае Павловиче Саблине... Личность неяркая. Обычный флотский
офицер. Неразвратен, и этого достаточно. Живя в этом содоме, он страдал
одним чувством - бедностью и унижением от этой бедности. Царица открыла ему
сердце, но не кошелек...
Саблин - слабенькая копия Орлова! Прежде чем он стал командиром
"Штандарта", он приобрел большой авторитет в царской семье. Если в доме
Романовых назревал очередной скандал между супругами, арбитром выступал
Саблин, который, внимательно выслушав мнения противных сторон, объективно и
честно указывал, кто прав, кто виноват.
27 июля, после месячной болтанки в шхерах, "Штандарт" вернулся к берегам,
а на 27 августа был запланирован отъезд царской семьи на киевские торжества.
Николай Павлович Саблин навестил свою холостяцкую квартиру на Торговой
улице, где и блуждал по комнатам в унылом одиночестве. С лестницы неожиданно
прозвучал звонок... Саблин впустил незнакомого господина, который всучил в
руки ему визитную карточку: под именем "Игнатий Порфирьевич Манус"
помещалась колонка промышленных титулов...
- Итак, что вам, сударь, от меня угодно?
Манус очень прозорливо и быстро окинул убогое убранство квартиры
захудалого дворянина, оглядел молодого стройного офицера.
- Я знаю, что вы человек порядочный, но бедный, и потому решил помочь
вам, чтобы вы стали богатым...
- Каким образом? - удивился Саблин.
- Вы стали любовником нашей императрицы...
- Ложь! - выкрикнул Саблин.
- Не спешите, - умерил его пыл Манус. - Я вам покажу фотоснимок одной
сценки, сделанной тайно в каюте "Штандарта"...
Саблин разорвал фотографию, не глянув на нее.
Раздался скрип - это смеялся Манус:
- Неужели вы думаете, что избавились от позора? Негатив снимка находится
в банке одного нейтрального государства...
- Это шантаж! - воскликнул Саблин в ужасе. Манус и не пытался ему
возражать:
- Конечно, шантаж. Самый обычный. Вас я уже назвал порядочным человеком.
Теперь назову себя непорядочным человеком. Что делать, если так надо?
Обладая такой фотокарточкой, осмеливаюсь требовать от вас полного и
беспрекословного подчинения мне!
Один рывок сильного тела, и голова Мануса была отброшена на валик кресла,
а в кадык ему уперлось острие кортика.
- Пожалуйста... режьте! - прохрипел Манус. - Но после моих похорон
фотоснимок должен быть опубликован в одной неприличной газете, а мои люди
заодно уж перешлют копию и вашей невесте, на которой вы собираетесь
жениться, зарясь на приданое...
Саблин отбросил кортик и спросил - что ему, подлецу, от него
понадобилось? Манус поправил воротничок на потной шее.
- Я финансист, а потому мне нужно, чтобы вы проводили в кругу царя идеи
тех операций, какие выгодны для меня.
- Хотите сделать из меня второго Распутина?
- Ну, подумайте сами - какой же из вас Распутин? - огорченно отвечал
Манус. - Такой красивый, такой приятный офицер... Распутин давно в моих
руках, но его примитивным мозгам не осилить тонкостей финансовой техники.
Этот тип, вызывающий у меня отвращение, не видит разницы даже между акцией и
облигацией!
- Короче - зачем вы пришли?
- Познакомиться и договорить относительно гонораров на будущее. Вы
начнете действовать по моему сигналу. Я готовлю для матери-России министра
финансов, который нужен России.
- То есть не России, а вам!
- Но я уже сроднился с Россией: теперь что мне, что России - это один
черт... Коковцев меня устроить не может.
- Вы надеетесь, что я способен свергнуть Коковцева?
- А почему бы и нет? Капля камень долбит. Сегодня вы за табльдотом
"Штандарта" скажете, что Владимир Николаевич демагог, завтра Распутин
скажет, что Коковцев плут... глядишь, и царь задумался! Анархисты рвут
министров бомбами, за это их вешают. Мы взорвем Коковцева шепотом, и никто
нас не повесит. Напротив, мы с вами еще разбогатеем! А вы, чудак такой,
схватились за свой острый ножик, на котором что-то еще написано...
Он взял кортик, прочел на лезвии торжественные слова: "ШТАНДАРТ". ЧЕСТЬ И
СЛАВА".
6. ТРЕТЬЯ ДЕКАДА АВГУСТА
Весной 1911 года, когда возник кризис власти, Столыпин на три дня прервал
сессию Думы, а Гучков - в знак протеста - сложил с себя председательские
полномочия. Протест свой он выражал лично Столыпину, но - странное дело! -
это нисколько не ухудшило их личных отношений. Гучков был страстным
поклонником Столыпина, он преклонялся перед самой "столыпинщиной". Подобно
провинциальной барышне, которая обвешала свою кровать карточками
душки-тенора, так и Гучков буквально завалил свою квартиру бюстами,
портретами и фотографиями премьера...
Столыпин позвонил ему по телефону:
- Александр Иваныч, мой цербер Курлов сообщил из Киева, что приготовления
к торжествам закончены. Очевидно, я выеду двадцать пятого, дабы на день-два
опередить приезд царской семьи. Не хотите ли повидаться... на прощание?
- С удовольствием. С превеликим!
- Тогда я скажу Есаулову, чтобы вас встретил...
Гучков на извозчике доехал до Комендантского подъезда Зимнего дворца, где
его встретил штабс-капитан Есаулов - адъютант премьера, хорошо знавший
думского депутата в лицо.
- Праашу! Петр Аркадьевич ждет вас...
Столыпин сидел за чайным столиком возле окна, открытого на Неву; его
острый чеканный профиль отлично "читался" на фоне каменной кладки фасов
Петропавловской крепости.
- Ну, как там управляется на вашем месте Родзянко? - спросил он, подавая
вялую прохладную руку, и, не дождавшись ответа, пригласил к столу:
- Садитесь. Чай у меня царский...
В ресторане-поплавке играла веселая музыка.
- А дело идет к закату, - вздохнул Столыпин. - Запомните мои слова: скоро
меня укокошат, и укокошат агенты охранки! Премьер ожидал выстрела - не
слева, а справа.
- Быть того не может, - слабо возразил Гучков. - Газеты пророчат, что в
Киеве вы получите графский титул.
- Возможно, - отозвался Столыпин. - В разлуку вечную его величество
согласится воткнуть мне в одно место павлинье перышко. В конце-то концов я
свое дворянское дело сделал!
- Ваша отставка вызовет развал власти...
- Ничего она не вызовет, - отвечал Столыпин.
Казалось, внутри его что-то оборвалось - раз и навсегда. Неряшливой
грудой сваленные в кресло, лежали выпуски газет, в которых из "великого" его
сделали "временщиком" и открыто писали, что царь лишь подыскивает
благовидную форму, чтобы достойно облечь в нее падшего премьера... Столыпин
буркнул:
- Здесь пишут, что даже Витте был лучше меня.
- Мария Федоровна не позволит сыну устранить вас! Длинная кисть руки
Столыпина, темная от загара, безвольно провисшая со спинки стула, в ответ
слегка шевельнулась.
- Никакая фигура и никакая партия уже не способны восстановить мое
прежнее положение. Я физически ощущаю на себе враждебность двора...
неприязнь царя и царицы...
Конечно, губернатором на Тамбов или Калугу его не посадишь. Гучков
слышал, что специально для Столыпина замышляют открыть грандиозное
генерал-губернаторство на Дальнем Востоке (почти наместничество).
Поговаривали, что сделают правителем Кавказа. Столыпин с жадностью
раскурил толстую папиросу.
- Не верьте слухам! Даже послом в Париж меня не назначат. Все будет
гораздо проще, чем вы думаете. Я та самая кофеинка, которая попала в рот
государю, когда он пил кофе: мешает, а сразу не выплюнешь. Однако, -
продолжал Столыпин, покручивая в пальцах обгорелую спичку, - сейчас,
оглядываясь назад, я понимаю, что Царское Село не может простить мне
одного...
Чай был невкусен, и Гучков отставил чашку.
- Чего же там не могут простить вам? Столыпин через плечо выбросил спичку
в окно.
- Я не сошелся с Гришкой Распутиным! Меня с ним не раз сволакивали.
Почти насильно, будто женить собирались. Я способен бороться с любым
дьяволом. Но я бессилен побороть те силы, что стоят за Распутиным... Мы еще
не знаем, кто там стоит!
Гучков вынес от этой встречи ужасные впечатления. Казалось, он пил чай с
политическим трупом, который ронял мертвые земляные слова, а рука покойника
играла обгоревшей спичкой, и костяшки пальцев опускали в чашку гостя большие
куски искристого бразильского рафинада из царских запасов.
Зарождалась какая-то новая бесовская авантюра, в которой до сих пор
многое еще не выяснено, но Столыпин уже предчувствовал близость гибели...
...За неделю до отбытия в Киев царской семьи тронулись в путь еще два
путешественника - Егорий Сазонов и Гришка Распутин, билеты у которых были
взяты до Нижнего Новгорода.
Уже начинался дележ столыпинского наследства!
Пропились в дороге так, что, когда вылезли из поезда на вокзале в Нижнем,
наскребли в карманах только три рубля и шестнадцать копеек. От
путешественников нехорошо пахло... Сазонов сказал:
- С тобой ездить - живым не вернешься.
- Ништо! Дорога - праздник. Коли в поезд запихнулся так пей без памяти,
покеда не приедешь... А иначе-то как же?
- Ты есть хочешь? - спросил его Сазонов. - Чай, губернатор-то накормит и
денег даст...
Одного прохожего господина Распутин спрашивал:
- Где туг Хвост-то ваш сыскать?
- Алексея Николаевича Хвостова, - уточнил Сазонов.
- Губернатора? Так вы на месте его вряд ли застанете. За Окой искать
надо... Сейчас ведь шумит наша славная ярмарка!
Но все же показал, как пройти до присутственных мест, которые
располагались внутри древнего нижегородского кремля, вблизи Аракчеевского
кадетского корпуса. На их счастье, в канцелярии сказали, что губернатор на
месте - в кабинете.
- Веди нас к нему, - велел Гришка чиновнику.
- Господа, а кто вы такие?
- Я говорю - веди, а то хужей будет... Хвостов без промедления принял
обоих.
- Я о вас немало слышал, - сказал он Гришке.
Это воодушевило Распутина, который, сидя на стуле, расставив ноги, битых
полчаса размусоливал зловещую тему о том, как его уважают цари и что он
может сделать все что хочет.
- Все можете сделать? - прищурился Хвостов.
- Все, - ответил Распутин, не поняв иронии.
- Отлично, если так. А зачем в Нижний пожаловали? Распутин сказал, что
прибыли "посмотреть его душу".
- Душа - это слишком расплывчато. Нельзя ли точнее?
Молодой толстяк смотрел на них с умом, в щелках глаз Хвостова светилась
нескрываемая усмешечка. Распутин сгоряча выпалил:
- Хошь быть министером дел унутренних?
- Премьер Столыпин и есть по совместительству эмвэдэ. Так что, господа,
вы предлагаете мне занятое место.
Распутин вскочил, пробежался по кабинету, приседая, длинные руки его
хватали воздух, он выкрикнул:
- Ах, глупый! Сегодня есть Столыпин - завтра нету... Тут Хвостов
оторопел, а потом даже возмутился:
- Да вы что? Из какого бедлама бежали?
Можно понять недоумение Хвостова: ему тридцать восемь лет, гор не
своротил, рек вспять не повернул, и вдруг ему, человеку с дурной репутацией,
предлагают сесть на место Столыпина.
- Столыпин знает об этом? - спросил он.
- Упаси бог! - отвечал Распутин. В разговор вклинился Сазонов:
- Вы нас неверно поняли. О нашей поездке никто не знает. Но поймите, кто
послал... Мы же ведь тоже не с печки свалились.
- Я вас понимаю как самозванцев. Распутин переглянулся с Сазоновым и
сказал:
- Не веришь? Тогда скажу - мы из Царского Села...
Но имени царя не произнес, а Хвостов сильно колебался. До провинции
столичные отголоски доходили не сразу, и фигура Столыпина из отдаления
высилась нерушимо.
- Я вас больше не держу, - суховато кивнул он. Сазонов шепнул Гришке:
- Скажи, чтобы на обед позвал... жрать-то надо. Распутин снова расселся
перед губернатором.
- Ты меня с женой да детками ознакомь.
- Это не обязательно.
- Тогда обедать нас позови.
- Обедать идите в кухмистерскую...
- Невежливый ты человек, - вздохнул Распутин. Чрезвычайные царские
эмиссары убрались. Хвостов тут же позвонил губернскому почтмейстеру:
- Переслать мне все копии телеграмм в Царское Село...
Примерно через полчаса на его столе лежали бланки двух телеграмм
Распутина о визите к Хвостову. Первая - императрице: "Видел молод горяч
подождать надо Роспутин". Вторая - Вырубовой: "Хотя бог на нем почиет но
чего то недостает..."
Отправив эти телеграммы, друзья подсчитали деньги.
- Руль с медью! - сказал Гришка. - Хоть плачь! Они зашли в тень памятника
гражданину Минину.
- Что делать? - мучился Сазонов. - Ведь нам же еще билеты До Киева
брать... Говорил я тебе, не пей, лопнешь.
- Не лопнем! У меня тута, в Нижнем, одна знакомая огородница живет.
Ты постой в тенечке, а я мигом сбегаю.
- Не пропади! К бабе идешь, а я тебя знаю.
- Не бойсь. В момент управлюсь...
Управился он быстро и пришел с синяком под глазом.
- Ну как? Дала она денег? - спросил Сазонов.
- Сам вишь, червонец отвалила... Совсем озверела баба! Отколе же мне
знать-то, что она замуж вышла? - Выбрав пятачок, он приладил его к синяку...
- Как же нам без денег до Киева добраться?
- Без нас там обойдутся...
Прибыв на вокзал к отходу киевского поезда, Распутин горячо убеждал
своего робкого приятеля:
- Скажи кондуктору, будто товарища потерял, и ныряй в вагон. Он орать
станет, а ты ничего не слушай. Заберись в уборную, на крючок закройсь и
притихни. Будут стучать - не пущай...
- А как же ты, Ефимыч?
- Э-э! Здесь не останусь... Первый раз, што ли!
- Ну, а если нас ссадят с поезда?
- С одного ссадят - на другой пересядем... Не пойму я тебя, Егор!
Вроде бы не дурак. Книжки пишешь. Журналы печатаешь. А такого дерьма
скумекать не можешь... Давай! Поехали...
Утром на киевскую товарную станцию прибыл, громыхая буксами, порожняк для
перевозки скота. Из грязной пахучей теплушки вывалились под насыпь издатель
и праведник.
- Ну, - сказал Гришка, позевывая, - вот и Киев... Сазонов, чуть не плача,
отдирал от своих брюк присохшие комки коровьего навоза, вычесывал из волос
солому.
- Теперь, как говорят футуристы, пора "обсмокинговаться" заново. А цена
костюма - как раз цена билета до Киева.
- Вот зануда! Приехали. Киев. Так ему опять плохо... Пошли, Егорка,
начинаются киевские торжества!
****
27 августа часы на киевском вокзале показывали 00.44, когда к перрону
подкатил столичный экспресс. Киев уже спал, отворив окна квартир, было
душно. Из вагона вышел Столыпин с женою, их встречал генерал Курлов - без
мундира, в пиджаке.
- Ну, как здесь? - спросил Столыпин.
- Тихо, - отвечал Курлов.
Сунув руки в карманы кителя, Столыпин через пустынный зал ожидания
тронулся на выход в город. Впереди диктатора, сжимая в ладони браунинг,
шагал штабс-капитан Есаулов. Захлопнув дверцы машины за премьером и его
супругой, Курлов не спеша обошел автомобиль вокруг и уселся рядом с шофером.
- По Безаковской - быстро, направо - по Жандармской... Петр Аркадьевич,
вам приготовлены три комнаты в нижнем этаже.
- Спасибо. Я хочу отдохнуть...
В этот же день от Петербурга отошел литерный экспресс с царской семьей.
Сейчас уже мало кто знает, что поездки Николая II по стране
сопровождались убийствами. Войска для охраны собирались как на войну; на
протяжении тысяч верст солдат расставляли вдоль рельсов. На пути следования
литерного вводилось военное положение. Другие поезда задерживались,
пассажиры нервничали, не понимая причин остановки. Перед проходом царского
экспресса убивали всякого, кто появлялся на путях, и первыми гибли путевые
обходчики или стрелочники, не успевшие укрыться в будках. Движение под
мостами полностью прекращалось. Плотогоны, летевшие по течению реки, если
они попадали под мост во время прохождения царского поезда, тут же
расстреливались сверху - мостовой охраной, погибали и люди, плывшие в
лодках...
7. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА
В полдень 26 августа Богров позвонил в охранку и попросил к телефону
"хозяина". Кулябки да месте не было, а дежурный филер Демидюк велел пройти в
Георгиевский переулок, где они и встретились, зайдя в подворотню. Богров
сообщил о прибытии в Киев революционеров с оружием, на что Демидюк сказал:
- Дело швах! Повидай самого "хозяина"...
В четыре часа дня этот же Демидюк, со стороны Золотоворотской улицы,
провел Богрова в квартиру Кулябки по черной лестнице. Кулябка встретил
агента в передней, через ванную комнату они прошли в кабинет. Дверь в
гостиную была открыта, доносился звон бокалов и крепкие мужские голоса.
Кулябка сказал:
- Это мои приятели. Итак, что у вас серьезного? К ним вышли подвыпившие
жандармы - Курлов и полковник Череп-Спиридович, женатый на сестре жены
Кулябки.
- Пусть говорит при нас, - хамовато заметил Курлов.
Суть рассказа Богрова была такова: в Киев прибыли загадочные террористы -
Николай Яковлевич и какая-то Нина. Вооружены. Готовят покушение.
- На кого? - спросил Кулябка.
- Наверное, на Столыпина.
- Где они остановились? - вмешался Череп-Спиридович.
- У меня же... на Бибиковском бульваре.
Историк пишет: "Жандармы всех стран и времен, как показывает опыт
истории, являются весьма проницательными психологами, умеющими хорошо
разбираться в людях, даже самых сложных: к этому их обязывает сама
профессия!" И вот, когда Богров закончил рассказ, Курлов пришел в небывалое
волнение. Несколько минут он отбивал пальцами по столу бравурный гвардейский
марш: "Трубы зовут! Друзья, собирайтесь..." Потом сказал Кулябке:
- Ну что ж. Ничего страшного. Адрес агента господина Богрова известен.
Бибиковский бульвар. Установим наблюдение.
Череп-Спиридович, как автор нашумевшей книги о партийности в русской
революции, не преминул спросить у Богрова:
- К какой партии принадлежат ваши приятели?
- Кажется, эсеры, - ответил Богров.
Кто был сейчас дураком? Кажется, один полковник Кулябка, чего нельзя
сказать про Курлова и Черепа-Спиридовича - опытных "ловцов человеков".
Приход Богрова с его нелепой сказочкой про белого бычка - это была
жарптица удачи, сама летевшая им в руки. Курлов недавно, в связи с
женитьбой, промотал несколько тысяч казенных денег, о чем Столыпин еще не
знал. Но Курлов (через дворцового коменданта Дедюлина) уже пронюхал, что
царь позволил Столыпину уволить Курлова после "киевских торжеств". При сдаче
дел, несомненно, обнаружится и растрата. Значит...
- Значит, - сказал он, - нужны особые меры охраны!
Передать все тончайшие нюансы этой встречи невозможно. Богров, кажется, и
не предполагал, что жандармы так охотно клюнут на его приманку. Вся
обстановка напоминала грубейший фарс: сидят матерые волкодавы политического
сыска и делают вид, что поверили в детский лепет дешевого провокатора. Это
свидание подверглось анализу наших историков: "Гениальным политическим нюхом
Курлов и КВё учуяли, что неожиданный приход Богрова является тем
неповторимым случаем, который могут упустить только дураки и растяпы. Они
отлично знали, что предвосхищают тайное желание двора и камарильи -
избавиться от Столыпина! Риск, конечно, был. Но игра стоила свеч..."
Курлову стало жарко - он раздернул крючки мундира на шее. Через десять
лет, жалкий белоэмигрант, сидя на задворках мрачного Берлина, он будет
сочинять мемуары, в которых, не жалея красок, распишет, как он любил
Столыпина, а Столыпин обожал его - Курлова! Подобно лисе, уходящей от
погони, он пышным жандармским хвостом станет заметать свои следы, пахнущие
предательской псиной. Но это случится через десять лет, когда Курлов даже
бутылочке пивка будет рад-радешенек, а сейчас - за стенкой! - стол ломился
от яств, и жандарм, в предвкушении небывалого взлета своей карьеры, хотел
только одного: стопку холодной, как лед, анисовой и немножко икорки с
зеленым луком...
- Я думаю, все уже ясно, - сказал он, поднимаясь.
Курлов остался пить анисовку, понимая, что Богров сделает его министром
внутренних дел. Как сделает - это, пардон, уж дело самого Богрова... Грязно
сделает? Плевать. Пускай даже грязно! Вообще, читатель, политика иногда
выписывает такие сложные кренделя, каких не придумать и на трезвую голову.
Богров уходил вдоль оживленного Крещатика, предоставленный самому себе,
уже вовлеченный в водоворот честолюбивых страстей, и - что поразительнее
всего!
- Богров в этот день ощущал себя государственным человеком... Дома он
сказал родителям:
- У меня сегодня был на редкость удачный день!
Папа и мама порадовались за сыночка, не догадываясь, что их дом уже
насквозь просвечен полицейским рентгеном. В практике царской охранки
известны два вида фидерного наблюдения - густое и редкое. За домом Богровых
установили густое! При этом даже самый хитрющий клоп, если бы ему пожелалось
выбраться на улицу, не смог бы этого сделать - клопа заметили бы и
арестовали. Конечно, никакая Нина, никакой Николай Яковлевич в дом Богровых
не входили и не выходили...
Генерал Курлов начинал большую игру!
Вабанк своей карьеры он ставил жизнь премьера. И не только его...
Может быть, и царя?
Кулябка навестил киевского городского голову.
- Господин Дьяков, первого сентября в театре будет исполнена опера
"Сказка о царе Салтане"... Мне бы билетов...
- Вам с женою - пожалуйста, всегда рады.
- Не мне. Надо обставить охрану царя.
Кулябка просил двадцать билетов, Дьяков дал ему семь.
- Простите, я должен записать номера рядов и кресел.
- К чему такой педантизм? - возмутился жандарм.
- Ах, милый Николай Николаич, - отвечал Кулябке городской голова града
Киева, - мало ли чего в нашей паршивой жизни не случается! И я не хочу,
чтобы мне потом голову сняли...
Дьяков, среди прочих номеров, записал и данные рокового билета: ряд ј 18,
кресло ј 406. Здесь будет сидеть Богров!
****
Киев, 29 августа, обычный день... Коковцев вывез из столицы целый штат
министерства - шло составление государственной сметы, и финансисты купались
в морях монопольной водки, ухали миллиарды на постройку дредноутов,
вкладывали миллионы в казенные пушечные заводы. В пушистом халате, попивая
остывший чай, Коковцев расхаживал по канцелярии и чаще всего говорил, что
"здесь надо урезать... тут сократить...". Потом фланирующим барином (еще
красивый холеный мужчина), помахивая тросточкой, он прогулялся до квартиры
премьера. С улицы стояла очередь ходоков и просителей: Столыпин продолжал в
Киеве работу как министр внутренних дел, - нервный, задерганный, крикливый.
- Сейчас я кончу, - сказал он, завидев Коковцева. Они прошли в комнаты,
где Ольга Борисовна, жена Столыпина, сервировала чай; премьер негодовал:
- Я оставил свой автомобиль в Питере, надеясь, что мне, не последнему
человеку в мире, выделят киевский... Черта с два! Жандармы забрали его себе.
Просил у Фредерикса карету - говорит, что все заняты. И вот я, премьер,
вынужден кричать на улицах: "Эй, извозчик!.."
Он спросил - надолго ли Коковцев в Киеве?
- Первого
...Закладка в соц.сетях
