Жанр: Электронное издание
piku10
...жески?
- Хорошие люди. Заботливые. Уважаю. А... кто вы? Первый сунул ему к носу
свою визитную карточку:
- Читай, если грамотный... Сазонов я, Егорий Петрович, кандидат права о
бесправии и работник прессы. А это - Гофштетгер из "Нового Времени", знаешь
такую газету? Вот он там и пишет.
- Чего ж он пишет? О фунансах небось?
- Что хочешь, - заговорил. Гофштетгер. - Могу про тебя такое накатать,
что обратно в Сибирь без порток убежишь.
- А я твоей газеткой подотрусь! - реагировал Распутин.
- Всего тиража тебе не осилить, - засмеялся Сазонов. - А карточку мою не
рви. Здесь и адресок обозначен: Кирочная, двенадцать. В случае нужды -
забредай. Спать положу. И накормлю...
Распутин стал натягивать штаны. Сомневался:
- Чтой-то вы, господа, не очень понятные. Начали за упокой, я даже
испугался, а кончаете во здравие...
- Похмелиться хочешь? - конкретно спросили его.
- А нешто ж я не православный?
- Тогда поехали...
Внизу ждал "мотор" (так называли тогда автомобили). Сели и покатили.
Распутин автомашинам всегда дивился:
- Бежит себе и даже овса не просит! Одно в ем плохо: вони много, а навозу
не видать. Вы не смейтесь, ребята! Навоз - первейшая вещь в мужицком
хозяйстве... От него вся сила!
Вот и загородный ресторан (скромненький). Березы в снегу. Пустынные
комнаты. В отдельном кабинете сидел... Витте.
- Оставьте нас, - сказал, и журналисты выкатились. Витте разливал коньяк
в плоские рюмки-блюдца.
- Пусть эта встреча останется между нами, - предупредил граф властно.
- И мне и вам так будет удобнее.
- Как хошь. Молчать умеем...
Когда им подали лангеты, Витте начал дело:
- Григорий Ефимыч, как это ни странно, но между нами много общих точек
соприкосновения. Я начал свою карьеру, можно сказать, с того же, с чего ее
начинаете и вы... Не поняли? Тогда поясню. Кому был известен скромнейший
инженер-путеец Сережа Витте, который в 1887 году предсказал царскому поезду
катастрофу в Борках? Но я ее предсказал, и семейство нашего незабвенного
императора Александра Третьего покатилось под откос...
- Так и шваркнулись? - не поверил Распутин.
- Да, если вам угодно, то... шваркнулись! Мария Федоровна, ныне вдовая
императрица, босиком и голая выбралась из обломков. Ей один солдат свою
шинель дал... Вот тогда, в Борках, меня и заметили! Тогда же и выдвинули. По
слухам я извещен достаточно, что вы тоже пророчите и ваши предсказания
сбываются. Будем откровенны! Меня задвинули в угол, как старый шкаф. Сейчас
в моде новая мебель. Жесткая, зато модная. Но я, старый гусь, по опыту жизни
знаю - все возвращается на старые круги. Мы бы с вами сошлись. В любом
случае, - заключил Витте, жуя мясо, - вы найдете во мне то, чего никогда не
сыщете в Столыпине!
Распутин все понял. Понял и сказал твердо:
- Примером не станешь, граф. Папа слаб! У него в башке зайчик прыгает.
За ним пригляд нужен - ой как! А мама крута. Хозяйка! Но она-то тебя и не
любит. Вот все говорят: царь, царь, царь. А я говорю: не царь, а царицка!
Вот как...
Витте явно смутился оттого, что его подпольные каверзы столь быстро
раскусил этот мужик, залезающий пальцами в салат и выбирающий из него
кусочки вареной курятины. Чистоплотный телом, граф Витте морально никогда
чистым не был, и сейчас он решил приставить к Распутину своих
агентов-соглядатаев.
- Я назову вам людей, на которых вы можете положиться, как на меня: это
князь Андронников-Побирушка, это писатель Егорий Сазонов, это журналист
Манасевич-Мануйлов, это.. И опять Распутин проник в его замыслы.
- Не надо мне твоих табелев, - хмуро отвечал он графу. - Я ведь людей не
с чужого языка снимаю. Мне они все как на ладони. Я и тебя насквозь вижу,
что ты за человек...
Гришка уставился на Витте упорным взором, и граф почувствовал себя крайне
неуютно. Желая пресечь неудобство своего положения, он протянул Распутину
радужную квитанцию - чек.
- А на кой? - косо глянул в бумагу Гришка.
- Не отказывайтесь. Здесь немалая сумма. Распутин налил стопку водки и
выпил, крякнув:
- Эх, не люблю я водки... мадерца лучше! - Его рука потянулась к закуске,
но попутно схватила чек. - Давай! - согласился он так, будто сделал для
Витте великое одолжение. - Сами-то мы людишки махонькие, зато брюхо у нас
большуще! По невежеству своему сибирскому так и быть, Виття, возьму, а
благодарить не стану. Тебе ведь Столыпина не спихнуть - кишка тонка. Но
утешу: Столыпин и без тебя шею сломает... Я так вижу!
****
1906 год заканчивался. 31 декабря в Петербурге открывали
кожно-венерологическую клинику. Ждали премьера, но Столыпин накануне
загрипповал и не прибыл. Это его спасло. Премьера поджидал на морозе молодой
человек, модно одетый. Поняв, что Столыпин не придет, он разрядил обойму в
сатрапа фон дер Лауница. А в ночь на 26 января какой-то дядя в верблюжьей
шубе, не совсем трезвый, околачивался возле особняка графа Витте на
Каменно-островском проспекте. Потом окликнул дворника:
- А где барин твой Сергей Юльевич дрыхнет?
- А эвон, окошко светится. Видать, книжку читает...
Через четыре дня истопник в комнатах Витте обнаружил, что сверху по
дымоходу тянутся какие-то веревки, на которых привязан пакет - больше
кирпича, обтянутый холстиной.
- Ваше сиятельство, что вы тут спрятали? Витте, как увидел этот пакет,
так и шарахнулся:
- Полицию сюда, скорее... Адская машина! С чинами сыска прибыл профессор
Забудский, специалист по взрывчатым веществам. Ученый муж отважно распорол
холстину.
- Смесь гремучего студня с аммиачной селитрой, - сказал он, понюхав, и
даже что-то лизнул с пальца, пробуя на вкус. - Да, я не ошибся... А вот и
будильничек! Скажите, граф, этим часикам спасибо. Они остановились за
тридцать пять минут до девяти часов, когда эта машинка должна бы
сработать...
Витте решил на этом покушении крупно сыграть. Но протокол и заключение
экспертизы легли на стол Столыпина, который погубил тщеславные замыслы Витте
с самого начала:
- Сам пихнул динамит в печку и развел панику. Это же понятно: безносый
хочет исправить карьеру, и он готов взорвать даже свою Матильду с
фокстерьером, лишь бы заменить меня...
В газетах появились карикатуры: Витте, стоя на крыше своего особняка,
опускает на веревке в дымоход адскую машину. А весной близ Ириновской дороги
нашли разложившийся труп человека в ошметках верблюжьей шубы. Возле него
валялись закуска и пустые бутылки из-под водки. При нем же оказалась и
записная книжка с номерами питерских телефонов... Жандармы поступили просто:
- Нука, брякнем по номеру 3-43.
- Журналист Ипполит Гофштетгер слушает.
- Ясно! Теперь позвоним по номеру 144-57.
- Протоиереи Восторгов у аппарата, кому я нужен? Это работала черная
сотня, но Столыпин сказал:
- Я ничего не знаю. Виновные не обнаружены...
Звезда Витте закатывалась за горизонт. Но до самой смерти он не терял
надежд на приход к власти и не прерывал конспиративных отношений с
Распутиным. Витте до конца дней своих будет умело и незаметно афишировать из
подполья Распутина как человека, необходимого в государстве. Виття - называл
его Гришка.
13. ДРУЗЬЯ-ПРИЯТЕЛИ
Трех пальцев вполне хватит, чтобы пересчитать привязанности Распутина; с
людьми он был крайне небрежен, кидался и швырялся ими, как хотел, никогда не
ценя дружбы. К женщинам относился так же - эта ушла, другая пришла, без
задержки подавай третью.
Но людское общество, особенно незнакомое, пылко любил и новых знакомств
всегда настойчиво домогался. Обожал Распутин и застолье, чтобы галдели
кругом, чтобы пели и плясали пьяные, чтобы на столе всего навалом - торты и
селедка, марципаны и бублики, фрикассе и черные сухари, а под столом чтобы
непременно стояли бутылки (сказывалась юность, проведенная по трактирам).
Что ему теперь Феофан да Восторгов? Пока в Царском Селе его принимают как
родного, конечно, он и сам будет для всех желанен. А тут еще этот Восторгов
крутится под ногами... гнида!
****
Восторгов пришел к выводу, что его Гришуня уже достиг положения, какое
теперь ему, Восторгову, пора использовать в своих корыстных целях. Первым
делом протоиерей выразил желание преподнести иконку наследнику престола,
цесаревичу Алексею.
- Нужна им твоя иконка, - отвечал Распутин. - У них тамотко ровно музея
какая - пальцем в стенку ткнуть негде.
Но все же буквами, которые качало вразброд, словно забор гнилой, Распутин
сочинил послание: "Дарагой послуш ево об иконке грегорий". Велел идти на
Фонтанку, в дом ј 20:
- Там чины дворцовы сидят. Им пратецу мою и всучи.
- А к кому пишешь-то? - недоумевал отец Иоанн. - Кому сунешь, тому и
ладно. Скажи - от меня. А там меня уже знают. Возжигатель царских лампад -
как не знать?..
Явясь с "пратецей" в министерство двора, Восторгов был заприходован как
взыскующий царской аудиенции и вскоре имел счастие поднести иконку мальчику
Алексею... Вернулся пьяный!
- От восторга и напился, - рассказывал Восторгов. - Знаешь, а они там
дураки... Я образок на барахолке за рупь купил, над свечкой его держал,
чтобы копоти побольше, а выдал за старинный. Взяли! Теперь бы мне еще самого
государя повидать. Я бы ему свои сочинения поднес... Устрой мне, Гриша, а?
На что Распутин отвечал - веско:
- Ишь ты, хвост-то как высоконько задираешь... Восторгов сразу хвост
поджал:
- Ах, Гриша, Гришуня... знал бы ты, сколько я на тебя денег своих извел,
так ты не обижал бы меня словами этими. Распутин шмякнул перед ним раздутый
бумажник:
- А задавись! - сказал. - Отсчитай скока хошь и больше не липни...
Обойдутся тамотко и без твоих сочинениев!
Чтобы Распутин на него не сердился. Восторгов ему через мокрую тряпку
отпарил брюки. Но струна уже натянулась. И лопнула в том самом доме, с
которого все и начиналось. На приеме у графини Игнатьевой протоиерей
согласно своему сану протянул ей надушенную руку для поцелуя. Старуха не
успела еще коснуться ароматной длани священника, как возле ее губ очутилась
корявая пятерня Распутина с траурной окантовкой под ногтями. Восторгова
заело, почему графиня сначала лобызала Гришкину лапу, а уж потом его...
Когда вернулись на Караванную, поп завелся:
- Ты зачем ей руку-то свою подсовывал?
- А ты зачем? - дельно вопросил Распутин.
- Я по чину духовному.
- А я рази же недуховен?
- Не смеши людей, - отвечал Восторгов. - Уж кто-кто, а я-то тебя, жулика,
изучил. Таких, как ты, еще поискать надо...
- Вот ты меня и нашел! Не я же тебя искал.
- Доиграешься. Худо будет, - пригрозил поп.
- Не вводи во грех, - помрачнел Распутин.
- А что ты мне сделаешь? В наших руках - газеты, пресса. Я тебя так
пропечатаю... осрамлю на всю великую читающую Русь. Сейчас нас, союзников,
даже премьеры боятся.
- А я тебе не пример, - заявил Гришка. - Видит бог, так в глаз врежу, что
ты у меня в колбаску скрутишься.
- Это ты кому угрожаешь? Ведь я с крестом... Только он это сказал, как
Распутин в мах произвел страшное сокрушение, отчего Восторгов закатился в
дальний угол.
- Во сатана! - сказал Гришка, поворачиваясь к иконам и крестясь. -
Довел-таки до греха, прости меня, хосподи... Поп с трудом встал (его не били
с семинарии).
- За оскорбление сана духовного... Да знаешь ли, что за это бывает?
Засужу! Я тебя на чистую воду выведу...
Он выскочил на улицу, истошно завопил:
- Извооозчик! Скорее гони меня в Лавру...
Восторгов при этом не сумел оценить достижений науки XX века, и Гришка по
телефону опередил быстрый бег лучшего столичного рысака. А потому Гермоген,
уже предупрежденный Распутиным, встретил своего партийного собрата весьма
кисло:
- Да знаю я все! Григорий уже поведал, как вы сцепились... Нехорошо
ведешь себя, отец Иоанн. Ты мне друг, но Григорий тоже. Коли придется меж
вами выбирать, так я тебя первого под лавку закину, и валяйся там, пока не
поумнеешь!
Восторгов даже за голову схватился:
- Что ты говоришь, Гермоген? Или забыл? Ведь "Нана" - то у самого пупочка
не от крестного знамения Гришки, а от моего ножика треснула. Сам же я и
ножичек покупал... тратился.
Гермоген отнесся к этому равнодушно:
- Да цена ему копейка. Нашел чем хвастать.
- Это же... обман! - взъярился Восторгов.
К этому Гермоген отнесся уже сурово:
- Был обман, - заявил он. - А коли сошел за святое дело значит, уже не
обман... А кто резал-то?
- Ну я!
- А зачем ты "Нанашку" - то ножиком пырнул?
- ?!
- Вот видишь. И ответить не знаешь что.
- Да ведь не для себя же я старался.
- А для кого ты с ножиком в руках старался?
- Для Гришки, чтоб он сдох, окаянный.
- А я думал, для бога, - логично рассудил епископ.
- Гришка с того же часа, как я резанул картину, и пошел, и поехал, и
поперло его... сволочь такая!
Гермоген залился дробным смехом, и тряслась на его груди, поверх
муарового шелка, панагия с бриллиантами.
- Выходит, зависть мучает. Ты старался резал, а вся слава Гришке
досталась. Ой, нехорошо... соблазн это!
Восторгов ожесточился в бесплодной борьбе за правду.
- Не святой же он! Это мы сами придумали. Ведь он, ты знаешь, просто
бабник... козел какой-то! Бабник и пьяница.
- Это ты брось, - сразу осерчал Гермоген. - Ефимыч мужик крепкой веры и
церкви божией завсегда угоден. Если не желаешь без башки остаться, так ты
сейчас вернись в номера и Григорию в ножки поклонись. Проси, чтобы он
простил тебя!
Восторгов от такого унижения даже расплакался:
- Да побойтесь вы бога! Или за ненормального меня принимаете?
Гришка-то ведь за добро мое еще и сокрушил меня.
- Так тебе, дураку, и надо, - утешил его Гермоген. - В другой раз умнее
будешь: не станешь подрывать веру в чудеса.
- Да где вы эти чудеса видели? Готов сам себя разоблачить. Пусть пропаду,
но и Гришке хорошую баню устрою...
Сунулся он было к графине Игнатьевой, чтобы рассказать ей правду-матку,
как было с картиной "Нана", но дворецкий задержал протоиерея словами:
"Велено не принимать". Восторгов понял, что перед ним стенка. Как ни
бесись, а надо ехать и кланяться Гришке, чтобы зла не попомнил. Но и тут
опоздал - Распутина на Караванной уже не было. А в разлуку, соответственно
своим наклонностям, Гришка наворотил для Восторгова громадную кучу добра.
Так и лежало все посреди комнаты. А сверху Гришка кучу прикрыл
записочкой:
"МИЛАЙ КАЖДА ТВАР ХОТИТ ЖИТИЯ ТОЛАНТЫ ПОД ГОРУШКОЙ НЕ ВАЛЯЮТСЯ УБЕРИ
ГРЕГОРИЙ". Проветривая комнату, Восторгов озлобленно рыдал - в полном
отчаянии:
- О господи, где я возьму лопату? Не я ль тебя в люди вывел, из Сибири
вытащил? Денег-то сколько перекидал... А за все мои труды - возись тут
теперь!
Гришка перебрался к генеральше Ольге Лохтиной; их видели вместе - они
гуляли по улицам; Распутин заимел черный цилиндр, а светская дура щеголяла в
цилиндре из белого шелка. Потом они поцапались, и Гришка куда-то пропал.
Восторгов мотал ноги по городу и не сразу установил, что Распутин
перебрался на Кирочную улицу, прочно сел на квартире Егора Сазонова -
экономиста, издателя, литератора, жулика, семьянина...
****
Распутин сразу и плотно вошел в семью Сазонова, на Кирочной ему
нравилось. С утра до ночи разный народец крутится: одни приходят, вторых
выносят, третьих приглашают. Кого тут не повидаешь - от маститого профессора
до рассыльного из редакции. В квартире неустанно трещал телефон, ведерный
самоварище клекотал от ярости, посуда колотилась нещадно, прислуга падала с
ног, пекли пироги с рыбой и яблоками, гоняли мальчика за вином на угол
Литейного, через раскрытые окна квартиры гремело на улицу пьяным и дымным
содомом:
Эх, пить будем,
Эх, гулять будем,
А смерть придет
- помирать будем...
Но хозяин против такого ералаша не возражал.
- Хороший ты мужик, Егор, - говорил ему Гришка. - Я тебя вижу. Ищешь ты в
жизни куска большого. Мелкие-то уже попадались, да между зубов проскакивали.
Мечешься ты и не знаешь, у кого бы кожаные стельки от лаптей лыковых
отдраконить.
Распутин умел прозревать людей. Сазонов был мещанин с повадками хищника.
Сейчас он свою квартиру сознательно обратил в нечто вроде кунсткамеры, где и
содержал редкого зверя - Распутина; хочешь повидать зверя, не миновать тебе
и дрессировщика. Гришка это понимал, но охотно прощал хозяина, ибо в
писательском доме было ему занятно жить. Собиралась профессура, журналисты,
актеры, трепались туг, как хотели, когда пьяные, а когда трезвые - на этих
сборищах Распутин полной ложкой снимал с поверхности людского шума нужные
для себя слова и знания. Именно тут, за самоваром чужой для него семьи, он
начал на свой лад постигать политику. В силу каких-то неясных причин у него
вызревала ненависть к буржуазной Франции, подозрительность к респектабельной
Англии и большое доверие к немцам, даже любовь к их кайзеру. Здесь, на
Кирочной, он впитал в себя ненависть к полякам и южным славянам, ведущим
борьбу за самостоятельность; здесь же он впервые узнал, что в России давно
существует гиблый "еврейский вопрос" (как коренной сибиряк, Распутин до
этого никогда не соприкасался с евреями). Хитрый и расчетливый мужик,
Григорий Ефимович умел показать себя и с хорошей стороны. Коли чего не знал,
то в разговор не лез, а помалкивал.
Если же дело касалось деревни, то он рассуждал свободно, красочно,
интересно, и ему охотно внимали. Многие, наслышавшись о Распутине немало
гадостей, даже терялись, когда перед ними выступал покладистый и смекалистый
крестьянин, только что вернувшийся из бани, смотревший на гостей лучисто и
ясно. "Это и есть тот самый?" - спрашивали тишком. "Да, тот самый", -
отвечал Сазонов, посмеиваясь... Распутин сметал со скатерти хлебные крошки в
ладонь и скромнейше отправлял их в рот. Ждавшие от него чудес и пророчеств
бывали удивлены, что за весь вечер он ни разу не помянул бога. Но здесь, в
разброде многоречивых мыслей, бог ему был не нужен - Гришка знал, где и
когда замешивать густую квашню на религии...
Профессор Петражицкий однажды шепнул Распутину:
- Вам бы, милейший, гипнотизером быть. Большие деньги б заколачивали!
Есть у вас в глазу какой-то бесенок... Простите, а вы сами никогда не
задумывались над этим обстоятельством?
- Не! На што? Смотрят - и пущай...
Но в памяти отложилось и это: авось пригодится.
Вскоре на квартиру Сазонова кто-то загадочный стал поставлять для
Распутина его любимую мадеру... ящиками! Тот самый сорт, где на этикетках
изображен кораблик под парусами. Пришло и письмо, из коего стало ясно, что
доброжелатель, давно наблюдающий издали за Распутиным, не может больше
мириться с тем, чтобы такой замечательный человек испытывал недостаток в
своем любимом напитке. С почтением к вашим несомненным достоинствам и
прочее... Подписано - И.П.Манус!
- Это кто ж такой будет? - спросил Гришка. Сазонов развел руки как можно
шире:
- Ну, Ефимыч, не знать Мануса... это, брат, стыдно!
И рассказал, что Игнатий Порфирьевич Манус, хотя у него русские имя и
отчество, на самом деле германский еврей, натурализовавшийся в России, да
столь крепко, что от русских акций его теперь не оторвать. В правлении
Путиловского завода это персона важная, он же директор товарищества
Вагоностроительных заводов, член совета Сибирского банка, Манус имеет очень
большие деньги от общества Юго-Восточных железных дорог...
- Миллионщик, што ли?
- Примерно так, - согласился Сазонов. - Но связи Мануса - вплоть до
берлинских банков, до швейцарских. А я ведь помню, каким он прибыл в
Петербург: почти без штанов, был мелким "биржевым зайцем", каждый рубелек на
ладони разглаживал...
Скоро встретились на деловой почве в присутствии Ипполита Гофштеттера,
который, влюбленно глядя на Распутина, и устроил это свидание. Манус -
грузный мужчина ярко выраженного семитского типа, в пенсне с дужкой, зубы в
золотых коронках, голос ласковый. Манус куда-то торопился и потому пить не
стал.
- Я человек деловой, и у меня нет времени... Говорите прямо: сколько вам
надо? Согласен сразу выдать аккордно сумму в десять-пятнадцать тысяч, а
затем буду ежемесячно субсидировать вам еще по тысяче рублей... Человек я
честный, верьте мне!
Распутин понял, что такие коврижки даром не сыплются.
- Даешь - беру! А что мне делать за это? Манус заторопился еще больше:
- У меня нет времени, чтобы объясняться. Сейчас вам ничего и делать не
надо. Просто живите, как жили и раньше. Только не забывайте, что в этом
печальном и скверном мире существует ваш искренний почитатель - бедный еврей
Манус, к которому вы всегда можете обратиться в трудную для вас минуту...
Надеюсь, что в трудную для себя минуту и я обращусь к вам!
Поможете?
- А как же.
- Дела, дела... Всего доброго, господа.
Скоро нечто подобное проделал и банкир Дмитрий Львович Рубинштейн,
которого в петербургском обществе называли Митькой. Он поднес в презент
Распутину несколько акций Русско-Французского банка, но подарком не угодил:
- На што мне акцы твои? - сказал старец Митьке. - Я вить на биржу не
ходок... не моего ума дело. Это вы, образованные там всякие, на биржу
треплетесь.
Митька Рубинштейн не стал спорить и стоимость акций тут же перевел в
наличный чистоган, от которого Распутин не отказался.
Международный сионизм уже заметил в Распутине будущего диктатора, и
потому биржевые тузы щедро авансировали его - в чаянии будущих для себя
выгод в финансах и политике. По проторенной этими маклерами дорожке к
Распутину позже придут и шпионы германского генштаба... "Отбросов нет - есть
кадры!"
ФИНАЛ ВТОРОЙ ЧАСТИ
Притихла под снегом тайга, сторожа свои дремучие сны, застыли и болота.
Тихо... А в селе Покровском все по-старому: день за днем - ближе к смерти.
По вечерам, когда приходила тюменская почта, несли газеты к священнику
Николаю Ильину. Читал он мужикам, осиянный керосиновой лампой, что в мире
творится, кого убили, кого искалечили, кто своей смертью преставился, а кто
орден получил в усладу себе.
- Слава богу, - крестились старики, - а у нас благодать зимой, и комарье
не кусается. Никаких орденов не захочешь!
Подзабыли уже Распутина, вспоминался редкостно:
- Небось повесили... не вернется!
Только удивлялись иной раз - с чего живет Парашка Распутина? Как и
прежде, шуршит обновами, щелкает орешками.
- С чего шелкуешь? - спрашивали.
- Живу! А вам хотелось б, чтобы я подохла?
- Да несвычно так-то. Без трудов, без забот.
- С мужа и живу! С кого же мне жить-то ишо?
- Да вить нет мужа-то. И жив ли он?
- Где-то шляется. Не ведаю. Деньга шлет, и ладно...
Опять непонятно: у этих Распутиных, чтоб они горели, всегда не как у
добрых людей. Было тихо... За околицами села, в замети сыпучих снегов
безнадежно погибали гумна и бани. Но вот однажды показался на тракте обоз в
четыре телега. Ждать никого покровские не ждали и теперь приглядывались с
большим сомнением - не надо ли беды ждать? Обоз втянулся в улицу села,
впереди на заиндевелой кобыле восседал сам исправник Казимиров. Издали,
гомоня, неслись мальчишки, оповещая:
- Распутин едет! Пьяный уже... вовсю шатается.
Насторожились мужики. Пригорюнились бабы, завидущими глазами встречая
первую телегу добра, возле которой в богатой шубе нараспашку шагал Распутин
с початой бутылью вина в руке. А рубашка на нем розовая, штаны на нем из
бархата лилового, а поясок-то с кистями, а сапоги-то из хрома чистого...
- Ох и награбился! - рассуждали старики. - На большие деньги одел себя
человек. Как бы и нас не загребли за него!
Но видимость исправника, состоящего при Распутине, малость утешала.
Гришка всем махал картузом.
- Землякам мое уваженыще! Уж вы помогайте мне барахло-то в избу занесть.
Все ли дома в порядке? Давно не писал...
Выбежала на крыльцо Парашка с детьми - и в ноги мужу (под круглыми
коленками бабы горячо и влажно растопился снег).
- Гришенька! Кормилец наш... возвернулся.
- Чего радуешься? - отвечал Распутин. - Вот я тебя вздую для порядка,
чтобы себя не забывала...
Покровские густо облепили плетень. Чего только не навез Распутан! Три
самовара, машинка швейная, которую ногою надо крутить, сундуки с тряпками.
Завернутую в войлок, протащили в избу гигантскую пальму в деревянной
кадушке, какие стоят в богатых трактирах. А поверх последней телеги лежало
нечто невообразимое, большое и черное, торчали вразброд три толстые ноги с
колесиками вместо копыт... Дедушка Силантий спросил:
- Это што ж за хреновина? И на што она тебе?
- Рояля такая... Боюсь, не поймете. Одним словом, машина. Как-нибудь я
вам на ней музыку сыграю.
Дюжие парни-добровольцы, предчуя даровую выпивку, осатанев от усилий,
пихали рояль в избу - то передом, то боком.
- Не идет, зараза, тудыт ее в гвоздь! Что делать-то?
- Клади! - сказал Распутин, и рояль опустили на снег, парни вытирали пот.
- Покеда новый дом не отгрохал, - заявил Гришка, - пущай рояля в хлеву
побережется. Тока бы корова не пужалась.
Сбросив шубу на снег, он повернулся к Парашке:
- Ну, пойдем, сука тобольская... потолкуем.
Завел супругу в комнаты и поучил вожжами. Но лупцевал на этот раз без
охоты, без остервенения, как раньше бывало. Баба и сама чуяла, что бьют ее
лишь "для прилику", ради домашнего порядка, а подлинного гнева нет...
Распутин напоследки протащил Парашку за волосы вдоль половицы и сказал
миролюбиво:
- Накрывай на стол. Я тебе гостинцев разных привез... Селедочки-то не
найдется ль в дому? Хорошо бы с молокой... Парашка упрятала волос
...Закладка в соц.сетях
