Жанр: Электронное издание
pervushn
... издательству Сойкина в Россию приплыл первый
кит из той троицы, на которой покоится здание космонавтики, - кит
популяризации. Коллективный Фламмарион просвещал население и раньше или
позже должен был появиться собственный Жюль Верн.
Русским Верном вполне мог бы стать Николай Александрович Морозов. Но
он, как водится, сидел в тюрьме.
Морозов родился в 1854 году в семье ярославского помещика. Воспитывался
он в доме отца и с детства проявлял исключительный интерес к естественным
наукам, и прежде всего - к астрономии. Найдя в библиотеке отца два тома
курса астрономии, он прочел оба, хотя и не понял математической части.
Наткнувшись на "Курс кораблестроительного искусства", мальчик изучил морскую
терминологию и начал строить модели кораблей.
Поступив во 2-й класс московской классической гимназии, он и там
продолжал внеклассные занятия естественными науками, накупил на толкучке
много специальных книг и даже основал "тайное общество
естествоиспытателей-гимназистов." Почему тайное? А потому, что явные занятия
этим предметом в гимназиях преследовались.
"Это был период непомерного классицизма в министерство графа Дмитрия
Толстого, - пишет Морозов в своей автобиографии, - и естественные науки с их
дарвинизмом и "происхождением человека от обезьяны" считались возбуждающими
вольнодумство и потому враждебными церковному учению, а с ним и
самодержавной власти русских монархов, якобы поставленных самим богом..."
Поскольку в гимназии не поощрялся не только естественнонаучный взгляд,
но и нигилизм в любой форме, юноша Морозов довольно быстро пристрастился к
чтению запрещенной литературы, которую добывал все на той же толкучке. К
двадцати годам из него получился идеальный революционер, готовый и по
деревням пойти с просветительской миссией, и бомбу в министра бросить.
[Image018]
Николай Александрович Морозов
Когда зимой 1874 года началось движение студенчества "в народ", Николай
присоединился к нему. Произошло это, вроде бы, совершенно случайно и
благодаря тому, что один из номеров рукописного журнала, издаваемого
Морозовым и наполненного на три четверти научно-популярными статьями, а на
одну четверть стихотворениями радикального характера, попал в руки
московского кружка "чайковцев."
Сначала Морозов распространял по деревням революционную литературу,
потом участвовал в боевой акции по освобождению одного из арестованных
товарищей. Акция провалилась и Николая отправили в Женеву. Но и там он долго
не усидел и в январе 1875 года вернулся в Россию, где был немедленно
арестован. Только через три года он вышел на свободу и примкнул к
организации "Земля и воля", а после ее раскола - к террористическому крылу
"Народная воля." В 1880 году в эмиграции познакомился с Карлом Марксом,
который передал ему для перевода на русский язык текст "Коммунистического
манифеста."
В 1881 году Морозов был вновь арестован, и его арест совпал по времени
с покушением на царя Александра II. Николай был уверен, что его казнят
вместе с другими народовольцами, но суд вынес другой приговор: пожизненное
заключение.
Три года Морозов провел в Алексеевском равелине Петропавловской
крепости, потом - в Шлиссельбургской крепости. Только амнистия 1905 года
освободила его.
За двадцать пять лет тюремного заключения Николай Морозов написал более
двадцати книг самого различного содержания. Среди них можно найти труды по
физике и химии, по математике и астрономии, по лингвистике и истории
религий.
Баловался он и фантастическими рассказами. Ведь одно вытекало из
другого, научно-популярные писания вызывали соблазн придать сложным идеям
еще более изящную и интересную форму, что и позволяла делать научная
фантастика. Возможно, этому поспособствовала и гуманитарная деятельность
издателя Сойкина, который с согласия властей снабжал шлиссельбургских
сидельцев новинками научной и приключенческой литературы.
Большинство из произведений Морозова так и не были опубликованы. А те
из них, которые все-таки увидели свет, опоздали и не вызвали того резонанса,
на какой мог рассчитывать автор.
Чтобы понять, какого писателя потеряла российская фантастика, возьмем
маленькую книжечку "научных ио-луфантазий" под названием "На границе
неведомого", напечатанную в 1910 году московским издательством "Звено."
Сразу бросается в глаза, что тексты, составляющие этот сборник, созданы
еще в XIX веке. Позднее Морозов признавался, что написал их исключительно
для того, чтобы развлечь друзей-народовольцев, сидевших в соседних камерах.
Наибольшую известность получил рассказ "Путешествие в мировом
пространстве." Он был написан в 1882 году и опубликован среди других
"полуфантазий." Впервые его переиздали в журнале "Техника - молодежи" (1963)
под названием "Лунные кратеры и цирки" после смерти автора. Уже тогда
рассказ сократили, однако зачем-то понадобилось издавать и совершенно куцый
его вариант, озаглавленный "Путешествие в космическом пространстве", - он
был напечатан в сборнике "Вечное солнце" (1979), который, по замыслу
редакторов "Молодой гвардии", должен был представить читателю из эпохи
"развитого социализма" палитру утопической и научной фантастики конца XIX -
начала XX веков. В итоге наиболее значимый для российской литературы рассказ
о межпланетном полете был выхолощен и похоронен среди других произведений -
вполне "проходных", но зато написанных классиками.
Чем же рассказ Морозова значим? Дело в том, что "этот набросок" (как
уничижительно называла "Путешествие" советская литературная критика) был
первым рассказом русскоязычного писателя, созданным в форме, которая на
полвека станет общепринятой для жанра научной фантастики. В нем удивительным
образом сочетаются романтическая поэзия и научные данные, героика великих
свершений и гипотезы на грани озарения. Подобная зажигательная смесь целые
десятилетия будет подпитывать умонастроения энтузиастов-технократов, став
своеобразной смазкой прогресса.
Рассказ Николая Морозова начинается довольно необычно: герой сидит в
тюрьме, но ему кажется, будто бы его заключение - это сон, а в реальности он
является членом экипажа удивительного межпланетного корабля, направляющегося
к Луне:
"...Все мои друзья, по многолетнему и, казалось, уже минувшему
заключению, были здесь со мной, в каюте летучего корабля, высоко, высоко над
поверхностью земли.
Две изящные головки, одна темно-русая и другая светло-русая (и эти
были, несомненно, Вера Ф. и Людмила В.), смотрели из окна каюты на
удаляющуюся, как бы падающую вниз землю, поверхность которой направо - к
западу - была кое-где покрыта редкими кучевыми облаками, а налево - к
востоку вся заслонена снежно-белым покровом сплошных туч, ярко озаренных
косыми лучами солнца.
- Прощай, земля! - сказала Людмила, а Вера не сказала ничего и лишь
молча смотрела вниз. Из остальных товарищей здесь были на этот раз только
Поливанов и Янович. Другие остались там, внизу, и где они были - я уже не
мог теперь рассмотреть на этой высоте.
С невообразимой скоростью мы взлетали все выше и выше, под влиянием
могучих цилиндров нашего летучего корабля, прогонявших сквозь себя мировой
эфир и заставлявших этим, как движением турбин, мчаться наш корабль вдаль от
земли ускорительным способом..
Через несколько часов мы уже вышли за пределы доступного для наших
чувств земного притяжения и для нас более не было ни верху, ни низу. Мы
почти совсем потеряли свою тяжесть и могли теперь плавать в воздухе своей
кают-компании, как рыбы плавают в воде. Стоило нам сделать несколько
движений руками и мы переплывали на другую сторону каюты..."
Далее следует довольно подробное описание состояния невесомости и
ощущений, испытываемых космонавтами-народовольцами. Считается, что Морозов
первым из писателей достоверно представил эффекты, возникающие при
невесомости. И это похоже на правду, потому что описание невесомости у Жюля
Верна выглядит ныне иллюстрацией ошибочных взглядов, а до публикации
классического труда Константина Циолковского "Грезы о земле и небе и эффекты
всемирного тяготения" оставалось еще тринадцать лет.
В озарении Морозова нет ничего удивительного. Эффекты невесомости,
возникающие в космическом корабле, движущимся без ускорения, можно вывести
уже из первого закона Ньютона, однако обывательское сознание не принимало
их, и нужен был прозаик, способный в увлекательной форме рассказать
заинтересованным лицам о том, что ожидает человека при полетах к иным мирам.
И Морозов мог стать таким человеком, в одном рассказе переплюнув все
"космические" романы Жюля Верна...
Только "летучий корабль" подкачал. Цилиндры, прогоняющие через себя
мировой эфир, вызывают вопросы. Если бы Николай Александрович удосужился
подумать и на эту тему...
Впрочем, в рассказе можно обойтись без подробностей действия двигателей
корабля. Тем более, что новых идей в нем и без того хватает.
Например, Морозов вопреки всеобщему убеждению считает опасность
столкновения межпланетного корабля с метеором завышенной. И вопреки Жюлю
Верну доказывает, что даже кратковременная разгерметизация корабля приведет
к резкому снижению давления и гибели экипажа...
А вот гипотеза, впоследствии подтвердившаяся: лунные кратеры и цирки
образовались не вследствие вулканической деятельности, а как результат
ударного воздействия крупных метеоритов и комет...
А вот гипотеза, хоть и не подтвердившаяся, но тоже интересная: из-за
притяжения Земли поверхность Луны деформировалась, и видимая нам часть
представляет собой высокогорный район, а невидимая - впадину, где имеются
атмосфера, вода, жизнь, разум...
А вот гипотеза, которая еще нуждается в подтверждении или опровержении:
вся жизнь во Вселенной произошла из единого центра, а формы растений,
животных, людей сходны по очертаниям и отличаются лишь размерами...
Такое информационное изобилие, втиснутое в рассказ объемом меньше
авторского листа, удивляет. Потенциал Морозова как ведущего автора научной
фантастики, создающей основу для внедрения идей космической экспансии в
жизнь, был огромен, но остался практически невостребованным.
Современный эстетствующий литературовед может сказать, что и слава
Богу. Мол, "литература идей" всегда хуже "литературы характеров." И будет
трижды не прав, потому что Морозов умел обрисовывать характеры скупыми, но
точными мазками. Подозреваю, что его фантастика была бы вполне литературной
и способной удовлетворить самый взыскательный вкус.
Кстати, судьба Николая Александровича сложилась благополучно, о чем я
не премину рассказать в следующих главах, - но беллетристом он все-таки не
сделался, предпочтя иную стезю...
На вакансию "русского Жюля Верна" могли претендовать и другие писатели.
Перелистываешь библиографию дореволюционной фантастики, и взгляд
выхватывает из списка "говорящие" названия. К сожалению, современному
читателю ничего не говорят фамилии авторов.
Пример - астрономический роман Анания Гавриловича Лякидэ "В океане
звезд." Издан в Санкт-Петербурге в 1892 году. Одобрен цензурой в сентябре
1891 года. Следовательно, написан не позднее 1890 года.
Кто такой Лякидэ? Это был такой литератор, поэт, переводчик с
французского. Умер в 1895 году в возрасте сорока лет. Написал только одно
фантастическое произведение, в котором отчетливо видно влияние французской
классической прозы, населявшей Солнечную систему разнообразными
химерическими существами.
Впрочем, роман читается легко и не вызывает отторжения даже сегодня,
когда мы знаем, что планеты пусты, а жизнь на них невозможна. Более того, в
нем есть несколько моментов, которые свидетельствуют о недюжинном чутье
автора на неявные запросы публики.
Перескажу вкратце сюжет, потому что вряд ли вы найдете этот томик в
ближайшем книжном магазине...
Некий литератор, подрабатывающий написанием популярных астрономических
очерков, отдыхает летом на даче и знакомится с соседом, которого местные
жители считают сумасшедшим. Сосед оказывается гениальным изобретателем,
придумавшим птицеподобную "летательную машину", способную подниматься на
любую высоту - вплоть до орбиты и выше. Сосед собирается на Луну, но пока
обдумывает герметичную кабину ("стеклянную будку") для своего аппарата и
скафандр ("каучуковый костюм"). Проведя ночь в интересной беседе о
перспективах непосредственного изучения небесных тел, литератор возвращается
к себе, ложится спать и видит дивный сон, в котором он летит на
птицеподобном аппарате к планетам Солнечной системы, посещая их одну за
другой - от Меркурия к Нептуну (Плутон еще не был открыт).
Перед нами своего рода астрономический учебник для юношества, однако
наряду с чисто научными данными Лякидэ предлагает совершенно фантастический
экскурс по инопланетным цивилизациям.
В основе рассуждений Лякидэ об обитателях иных миров, без сомнения,
лежат выкладки Фламмариона. Но если Фламмарион, будучи настоящим ученым, все
же остерегался утверждать, что ему хорошо известно, какие именно планеты
населены и какими именно существами, то с литератора - взятки гладки.
Во-первых, Лякидэ убежден, что населены все небесные тела без
исключения. Во-вторых, он придерживается весьма популярной в те времена
гипотезы, что чем дальше планета от Солнца, тем она древнее. В-третьих (и
это нам уж совсем непонятно), романист привязывает продолжительность жизни
инопланетян к суточному и годовому циклам. Если годовой период обращения
планеты (например, у Меркурия или Венеры) выше, чем у Земли, то и существа,
обитающие на ней, живут в быстром темпе и продолжительность жизни у них
короче! Как наглядный пример, позволяющий гимназистам на ассоциативном плане
запомнить периоды обращения планет, подобный прием вполне допустим, но как
научная гипотеза не выдерживает ни малейшей критики.
На основании этих трех положений Лякидэ конструирует свою Солнечную
систему. На страницах романа мы встречаемся с человекоподобными созданиями,
существующими на разных стадиях социальной эволюции.
На Меркурии царит первобытнообщинный строй с жертвоприношениями
многочисленным богам.
На Венере обитает средневековая цивилизация европейского типа.
На Луне потихоньку коротают свой бесконечный век медлительные
крестьяне, поклоняющиеся Земле.
На Марсе, наоборот, процветает развитое общество, опирающееся на
технологии будущего: на службу марсианам поставлено электричество, солнечная
энергия аккумулируется для обогрева зданий, предметы быта изготавливаются из
необычных синтетических материалов и так далее, и тому подобное.
Обзаведясь друзьями из местных, в их сопровождении альтер-эго Лякидэ
следует дальше: на Фобос, где марсиане основали постоянную колонию, и на
Деймос, который населяют безобразные обезьяны, освоившие примитивные орудия.
Наконец Марс и его спутники остаются позади. Группа пытливых
исследователей направляется дальше - к системе Юпитера. Изучение спутников
самой большой планеты Солнечной системы они начинают с Каллисто, рослые
жители которого проводят время в молитвах Юпитеру и не терпят чужеземцев
вплоть до того, что готовы убить любого, кто войдет в их города.
На основании увиденного межпланетные путешественники сделали
удивительный вывод:
"Странные эти планеты, господа, на которых мы живем! Вдали от нас они
расширяют наш умственный кругозор, возбуждая жажду исследований, заставляя
отказываться от массы предрассудков и суеверий, в которые так охотно
верилось прежде; вблизи, наоборот, они суживают наше мировоззрение, и до
того, что делают из нас покорных себе рабов... Меркурианцы - рабы Солнца,
жители Венеры - вероятно тоже, луниты - и до сих пор еще рабы Земли, хотя,
как видно, и не фанатики; наконец, каллисты - рабы Юпитера, и слепые рабы, и
то же самое можно наперед сказать и об обитателях прочих его спутников,
которых мы пока еще не видели!.. И если бы на нашем Фобосе или Деймосе были
свои аборигены, они непременно оказались бы рабами нашего Марса!.. Счастье
вам и нам, что наши две планеты не близки к Солнцу и не состоят спутниками
при других планетах!. "
Выстроив такую теогоническую цепочку, компания из семи марсиан и
землянина все же рискнула посетить и другие спутники планеты-гиганта. На
Ганимеде их ждала встреча с расой малообразованных пугливых пастухов, на
Европе и Ио - с примитивными формами жизни. На сам Юпитер компания
высадиться не рискнула, поскольку оказалось, что планета-гигант является на
самом деле угасающей звездой, ее поверхностной температуры вполне достаточно
для того, чтобы испепелить любой предмет.
В системе спутников Сатурна путешественников ждали еще более необычные
приключения. Для начала марсиане установили, что Сатурн - это тоже бывшая
звезда, но зашедшая в процессе остывания дальше Юпитера: на его поверхности
видны отдельные каменистые "острова." При этом знаменитые кольца Сатурна -
это сгусток раскаленного вещества, по каким-то причинам не сумевший
сконденсироваться в твердый спутник.
Высадившись на Мимас (ближайший к Сатурну планетоид), исследователи
обнаружили там свидетельства существования высокоразвитой цивилизации,
которая, исчерпав ресурсы, пришла в упадок. Ныне на Мимасе проживают две
расы: одноглазые мастеровые, живущие патриархальными коммунами, и прекрасные
крылатые певцы, обитающие в пещерах и употребляющие мастеровых в пищу.
Разумеется, плотоядные устремления крылатых созданий вызывают общее
возмущение межпланетных путешественников, и хотя марсиане представляются
исключительными гуманистами, отказавшимися даже от мясоедения, они дают
решительный отпор расе певцов-хищников, пустив в ход револьверы и мощную
взрывчатку.
Среди них нашелся только один, кто пожалел крылатую девушку и путем
терпеливого воспитания сделал из нее кроткое и добродушное существо,
выступающее с домашними концертами. Вот оно - бремя белого человека!
Установив мир на планете мастеровых (а кого-то другого там не
осталось), исследователи двинулись дальше, посетив по очереди Энцелад,
Тефию, Диону, Рею, Титан, Гиперион и Янет. Везде они видели довольно
однообразную флору и фауну, а также коммуны ремесленников, не владеющих даже
зачатками письменности, - жалкие остатки величественной цивилизации,
заселившей когда-то все спутники Сатурна. Причем, чем более удаленным
является спутник, тем суровее климат на нем, тем более дикими выглядят его
обитатели:
"На этих дворах мы видели иногда существ человеческой породы,
одноглазых, небольшого роста, некрасивых и неуклюжих, темнокожих и
темноволосых, одетых с головы до ног в звериные меха... Они с тупым и
каким-то угрюмым изумлением глядели на наши перелеты над их головами, стоя
неподвижно, как статуи, на одном месте, пока не скрывались из поля их
зрения... Это были обитатели Реи!..
- Вот вам и эпилог драмы! - рассуждали мы.
- Или последние могикане!"
Таким образом, Сатурн - это тоже будущее Земли, но будущее куда более
отдаленное, чем Марс. Умирающее Солнце. Остывающие миры с исчерпанными
ресурсами. Безграмотные, хотя и умелые ремесленники, влачащие жалкое
существование на руинах древних городов. Неужели все это ждет нас в
грядущем?
Лякидэ не дает ответа, отправляя персонажей еще дальше - к Урану и
Нептуну. И снова перед нами - остывшие звезды, окруженные сонмами мертвых
замерзших планет.
Загрустив от вида унылых пейзажей, пророчащих неизбежность гибели всего
живого, путешественники возвращаются к Марсу, к тому образцу социальной
организации, которую автор считает близкой к абсолютному идеалу. И последней
фразой длиннющего астрономического романа звучит патетическое восклицание:
"Да здравствует Марс!"
Я не могу сказать, насколько обдумано Лякидэ коснулся проблематики,
которая будет источником вдохновения для российских писателей (и не только
фантастов) на протяжении первой половины XX века, - ведь в его романе нет ни
слова о социальной реорганизации, о необходимости революционного
преобразования мира и общества, но наметившуюся тенденцию он чутко уловил.
Его космическая птица не способна летать по определению (то есть здесь нет
технического замысла), но она сродни тем мифическим аппаратам, на которых
летали к звездам герои народных сказок и литературных легенд. Значит, она не
машина пространства, но машина времени, позволяющая путешествовать между
эпохами, увидеть прошлое и будущее нашей цивилизации, а воображаемые
планеты - лишь символы эпох и лучшей из них, нашим ближайшим будущим
является Марс...
Хотя если бы Лякидэ пожелал занять нишу "русского Жюля Верна", то у
него могло получиться. Более того, он был способен сделать следующий шаг -
астрономическая одиссея "В океане звезд" демонстрирует вполне достойный опыт
по конструированию сложных, но внутренне непротиворечивых миров.
Следующий пример. Роман Н. Н. Холодного "Борьба миров." Издан на рубеже
веков - в 1900 году.
Эта вещь совсем из другой оперы. Если наш гипотетический литературовед
будет продолжать ворчать, что в начале XX века не было хорошей
художественной фантастики, то его нужно отослать именно к этому тексту.
Подзаголовок произведения Холодного привлекает внимание уже сам по
себе: "Астрономический, физический и фантастический роман" - что бы это
значило?
Вызывает вопросы авторство. Кто такой этот Н. Н. Холодный? В
энциклопедиях о нем ничего не сказано, а значит, мы вольны предположить, что
это чей-то псевдоним. Впрочем, роман говорит сам за себя и каких-то
дополнительных подтверждений литературного мастерства автору совершенно не
нужно, чтобы читатель понял: перед ним образчик отличной прозы.
"Борьба миров" написана как своеобразная антитеза популярным в самом
конце XIX века апокалиптическим романам, вроде "Войны миров" Герберта Уэллса
или "Конца мира" Камилла Фламмариона. Многословной патетике западных
романистов Холодный противопоставляет легкий ироничный стиль в духе
знаменитого "Сатирикона" с использованием современных автору идиомов,
словечек, выражений.
Начинается роман с интригующей ноты: к Земле приближается комета, в
течение месяца она столкнется с нашей планетой и современная цивилизация
будет уничтожена!.. Об этом пишут в газетах, но ничего особенного не
происходит. Население продолжает жить как жило раньше, ходить на службу,
болтать о политике, тетешкать детей, изменять супругам. Надвигающаяся
катастрофа проявляется лишь через истерику газетных обозревателей, через
темы публичных лекций астрономов и философов, через популярное среди
москвичей шоу "Столкновение земли с кометою.".. Но все начинает меняться,
едва сияющий хвост космической странницы заполняет небо и каждому становится
очевидно, что смерть близка и неотвратима. Флер цивилизованности сразу же
слетает, и милые российские обыватели превращаются в дикарей, существующих
по законам джунглей. Финал романа необычен. Главные герои, за перипетиями
жизни которых с напряженным интересом следит читатель, избежали гибели,
покинув обреченный Петербург на воздушном шаре (намек на Жюля Верна?),
однако персонаж, от лица которого идет рассказ, поутру сожалеет об этом,
подозревая, что теперь все снова вернется на круги своя, к привычной и
опостылевшей жизни:
"...Опять, значит, все та же повседневная, серенькая,
бесконечно-скучная или трагически-безотрадная сутолока! <...> Снова то же
переливание из пустого в порожнее, все то же перескакивание из кулька в
рогожку! Опять, значит, та же постоянная забота о куске хлеба и всегдашняя
боязнь потерять его; опять страсть и пресыщение, любовь и разочарование,
стремление к чему-то, называемому людьми идеалами, и видимая несбыточность
их осуществления! <...> Боже мой, зачем же я спасся? Неужели затем, чтобы
все-таки не сегодня, так завтра, не завтра, так, наверное, послезавтра
бесследно исчезнуть с лица земли, но не при фантастически-великолепной
обстановке, вызванной борьбой миров, не так мгновенно и почти без страданий,
а, вернее всего, где-нибудь в богадельне или просто на улице после долгих,
мучительно-долгих лет страданий и физических, и нравственных?.."
В заключительных словах слышится знакомая нам тоска по более яркому и
осмысленному миру - по утопии, ради приобщения к которой не жалко
пожертвовать самой жизнью.
В этой связи по особому смотрится и эпизодическое появление в "Борьбе
миров" жителя Марса. Рассказчику снится сон, будто бы упавшая комета вышибла
его в космическое пространство (снова Жюль Верн?), он переносится на Марс,
где встречает обнаженного гуманоида и вступает с ним в легкую словесную
дуэль по поводу странных обычаев землян.
Пройдет совсем немного времени и тема утопии в литературе будет
неразрывно связана с темой Марса. Однако у Н. Н. Холодного это - смутный
намек с ироническим оттенком. Превосходство марсиан писателем не
оспаривается, но в них нет энергии, сп
...Закладка в соц.сетях
