Жанр: Электронное издание
Pitirim
...скве на постоялом дворе, а чернильница была своя, и
бумага тоже, и перо тоже. А последние строки, от того места «о чем доносит
и прочее», приписывал здесь же на улице, против вице-адмиральского дома,
за дровами сидя; а способ, как надлежит подавать доношение, сказал мне
калашник, да двое мужиков против двора твоего государева, а ту чернильницу
бросил там, где сидел...
— Правду ли говоришь ты? За обман царя лишен будешь живота своего и
казнен смертию. Перекличь, кто помогал тебе, способствуя?..
— Не ведаю никого.
— Так ли? Клятву дать заставим.
— Клянусь!
Тут Петр обратился к Варсонофию.
— Говори.
Варсонофий откашлялся и, не глядя на диакона, тихо залепетал:
— Доношение сие отрицаю; писано оно без совета всего нашего скиту, не
вем, по какому умыслу, а мы всем скитом сему доношению не согласуемся и
стоим в первом доношении, коим прямо и самую правду показали о неправых
наших ответах на вопросы епископа Питирима.
— Были у него или нет умыслы о царе и государстве?
Варсонофий ответил не сразу, закашлялся, покраснел, пот градом с него
покатился, но, посмотрев на Питирима, сказал:
— Диакон Александр, купно со Авраамием, «лесным патриархом»
прозванным, тщился простой народ в противность и непокорство возмутить...
Тогда диакон Александр распахнул свою одежду и обнажил вырванный бок,
синий, в кровоподтеках, обнажил раны там, где пытали за ребра, и сказал:
— Гляди, государь, се епископа увещевание... се ответы,
представленные тебе от него... се непокорство мужицкое...
Макаров подскочил к диакону, рванул рубаху, прикрыл его раны. Царь
усмехнулся. Глаза его, дотоле тусклые, блеснули, почернели:
— Мужицкие ребра — не столь достойная внимания редкость, видел их я
зело много. Чего ради кажешь мне? Покажи обозрению нашему честность и
преданность царю империи. Покажи смирение.
Александр молчал. Лицо его выражало упрямство.
— Так, — сказал Петр, задумавшись, а потом обратился к Макарову. — Ты
вот что. Скажи нашему кавалеру... пускай идет. Теперь можно. Уведи только
покуда и его, — указал он на Варсонофия.
— Идем.
Макаров и старцы удалились.
— Хочу, кроме всяческого поношения и осуждения, возможно добрый
порядок соблюсти. Чинить наказание время есть, но есть время и для
выгодного осмотрения, — сказал Петр, облокотившись на стол.
Несколько минут длилось молчание.
Скрипнула дверь — и в кабинет царя вошел Макаров, а с ним человек с
серьгой, одетый в придворный мундир и в парике.
Петр встрепенулся.
— Ну вот, теперь послушаем тебя, Семеныч, — сказал он ласково,
барабаня пальцами по столу. — Изволь докладывать, откинув свирепство и
злобу, о диаконе Александре.
И, немного подумав, спросил:
— Может ли, диакон, взятый нами в плен, переступить линию окаянства,
темноты, непокорства и иных раскольничьих воровских прелестей и стать к
нам на службу... утвердиться в новой вере и повести за собою своих
единоверцев?
Человек с серьгой отрицательно покачал головой.
— Нет. Диакона считают замерзелым недругом твоего величества и
православной церкви...
— Но многие, кто вельможами моими теперь и преданными холопьями, были
также недругами в некоторые времена...
Петр кивнул Питириму:
— Не правда ли, ваше преосвященство?
Питирим не смутился.
— Правда. И я оным был, но диакон никоему увещеванию не поддается...
— А такие бывают наиболее преданными царю, обратившись в его слуг.
Всякая буква может быть буквою нужною, како в молитве, тако и в хуле и
бранном слове... Переставить ее можно и туда и сюда... В этом мудрость,
чтобы буква, вырванная из похабства, послужила на пользу в добром слове.
Ведите его сюда.
Макаров вышел, а через секунду явился с Александром и Варсонофием.
— Ну вот, диакон, — сказал Петр, приветливо улыбаясь, — советовался я
здесь с его преосвященством и своими помощниками и должен тебе сказать —
не хочу я твоей гибели. Такие люди нам нужны. Ты — честен и нелицеприятен,
я вижу это... Не допускай же новых пыток и позора. Будь выше. Оружие свое
обрати против врагов государства и церкви. Служи царю свято и нерушимо...
Восхотел ты прийти ко мне и оправдаться, но лучшим оправданием твоим будет
раскаяние и отречение от раскольничьих прелестей. Бери пример с своего
друга, — и он указал рукою на Варсонофия. Тот низко поклонился.
Александр молчал.
— Что же ты молчишь? Отвечай государю, — подтолкнул его Макаров.
Диакон нахмурился. Вытянулся, провел ладонью по лбу, как бы что-то
обдумывая.
— Стыдно мне слушать речи такие! Стыдно и тебе, государь, говорить
так! Я не верю! Обманом окружен народ. И не ты ли объявлял, что царевич
Алексей умре? А он жив... Не верю и я, что он умер, а если и умер, тогда и
мне не для чего жить... Нет. Не откажусь я от истинной веры... Нет! Не
хочу и я предавать народ...
Петр, не глядя на диакона, опустил голову на руку, упершись локтями в
стол, и как бы про себя сказал:
— Народ?! Глупый, неразумный ты вождь слепых... Царевич Алексей умер,
сделал несчастным меня, отца, и детей своих, но не народ. Народу его
смерть убытка не принесла... А будущему государства — наипаче.
Петр передернулся, забарабанил пальцами по столу, ноздри его
раздувались.
— Уведи! — приказал он.
Макаров подхватил диакона под руку.
— Сдай Ушакову! — крикнул ему вслед Петр. И после увода Александра
угрюмо произнес:
— Жаль человека, таких немного осталось...
Взяв у Питирима доношение диакона, он написал: «Диакона пытать — к
кому он сюда приехал и приставал и кого здесь знает раскольщиков
потаенных, а по важным пыткам с добрым офицером и с солдаты от гвардии
послать в Нижний и там казнить за его воровство, что мимо выборного старца
воровски учинил».
Написав, Петр отдал доношение Питириму.
— Вручи Андрею Иванычу.
И указал Варсонофию на дверь:
— Выйди!
Оставшись наедине с царем, Питирим сказал:
— Мое мнение, всеконечно, в Нижний возить его не надо б и не полезно
весьма, лучше казнить здесь, понеже дорогою отбить его могут, да и будучи
там, развращать может. Кандалы и казнь на народе вменить может себе, яко
страдальцу, претерпевшему гонение...
Царь задумался.
— Нет, — после некоторого раздумья твердо решил он. — Мы сильный
караул на дорогу дадим, а чтобы страдальцем его не сочли, ты мудрое слово
свое на площади молвишь... На войне силу имеет железо, в церкви — слово.
Казнь на глазах у друзей всегда пользу приносила. Оное испытано и не одним
мной. Так и будет!
Затем Петр стал расспрашивать Питирима о Нижнем, о том, как идет сбор
окладов. Выразил неудовольствие мягкостью Ржевского. Питирим ссылался на
неучастие в платеже налогов керженских жителей и «крыющихся там беглых
людей».
Питирим указал на Нестерова, как на пособника раскольников. Достал из
кармана несколько записок Нестерова к Олисову, а также и опросный лист
многих свидетелей, в том числе и Степаниды. Рассказал, о чем болтает жена
Нестерова на посаде с кумушками про царский двор, и многое другое.
— Нестеров и его жена, — большая помеха в деле борьбы с расколом, —
заключил Питирим.
— Судить обоих... — зевнул Петр. — И пытать.
— А диакона Александра мертвое тело прошу разрешения сжечь, дабы
могилы после него не осталось.
Петр в знак согласия кивнул головой. Затем быстро поднялся и похлопал
епископа по плечу:
— Идем ко мне... Угостись с дороги.
Вечером в этот день в соборе, в присутствии царя, Варсонофий перед
лицом большого собрания выступил с ответами керженцев на имя епископа
Питирима. Варсонофий клялся перед крестом и евангелием, что ответы его
истинные, всеми скитами удостоверенные, и что многие керженские согласия
решили перейти в православие и стать верными сынами царя, церкви и родины.
Собранные здесь из разных мест России вожаки раскольничьих согласий с
великим недоумением и скорбью слушали Варсонофия, и хотя каждый из них не
доверял ему, все же возразить ему никто не решался.
Царь сидел на скамье, имея по правую руку судью Монастырского приказа
Василия Ершова, по левую — епископа Питирима. Дьяк Дмитрий Протасьев
записывал то, что говорил Варсонофий. Написал акт о согласии всех
присутствующих расколоучителей считать ответы керженских старцев
подлинными их ответами.
Тут же царь объявил всем, что вопросы раскольников и ответы епископа
Питирима он повелел отпечатать в одной книге, названной «Пращицей». Книга
эта и будет разослана по всем епархиям и раскольничьим местам Монастырским
приказом.
Расколоучители поклонились царю низко до земли за «его милость»,
заявив о своей преданности.
Кое-кто дорогой все же выразил сомнение в правильности ответов, а тем
более слухи о приезде диакона Александра и об отречении его от керженских
ответов пошли по всему городу. И многие расколоучители попали вместо своих
скитов в тайный приказ Ушакова, в казематы под Петропавловской крепостью.
Брали их на постоялых дворах и сажали в крепость ночью — незаметно.
Особенно рассердился царь на Иону — раскольщика, подбросившего
подметное письмо на патриаршее место. Ради него, Ионы, был вызван и
Питирим с Варсонофием из Нижнего. Он же не признал и теперь ответы
керженцев правильными и говорил то же, что и Александр, будто силою они
вынуждены у раскольников.
Петр написал на его деле Ушакову: «Иону пытать до обращения или до
смерти, ежели чего по розыску не явится».
Тем и кончилось свидание иногородних раскольников с Варсонофием.
X
К постоялому двору на окраине Мурома подъехало двое дровней. В
передних везли накрытого тулупом закованного в кандалы Софрона, под
конвоем сержанта Боголюбова и унтера, в задних — четырех вооруженных
гвардейцев.
Сержант тер уши и прыгал по снегу, выскочив из саней. Он был высок,
худ, оброс бородой; голос хриплый, жидковатый. Вместо треуголки напялил
меховую шапку, как только отъехали от Нижнего. Кричал он на ямщика, чтобы
тот поскорее вылезал из саней и убирался бы в сторону. Ямщик испуганно
побросал вожжи на спины лошадям и вылез, получив вдогонку удар хлыстом.
Сержант злился на то, что постоялый двор тесный, неудобный и находится на
краю посада. Плевался, топал ногами.
Из полей и лесов уже поползли ледяные сумерки, смывая последние капли
заката с куполов и крестов соседней церковушки.
— В избу его! — указал он гвардейцам на Софрона. — Всех вон оттуда!
Мешать будут — колите! Именем царя: «слово и дело».
Гвардейцы вывели Софрона из саней. Большой, в косматом тулупе,
неуклюжий, поднялся он, гремя цепями. Солдаты попятились с ружьями
наизготовку. Офицер вынул саблю. Стихло. Караул насторожился.
На пороге появился хозяин постоялого, а с ним несколько лапотников —
гостей. Осторожно выйдя на волю с котомками, с мешками, низко поклонились
сержанту и быстрехонько расползлись по закоулкам. Только пятки засверкали.
Впереди браво двинулся к избе сам сержант, за ним — Софрон, а позади
— четыре гвардейца с ружьями. Шли медленно, крадучись за колодником.
Офицер пятился задом, не сводя глаз с колодника и держа напряженно саблю
наготове, когда подошли к лестнице.
После того как они скрылись в избе, кое-кто из выгнанных с постоялого
лапотников появился снова, между ними — неизвестный странник. Он шепотом
стал расспрашивать, почему их выгнали. Ответили, что привезен какой-то
опасный колодник из Нижнего. Странник вздохнул, перекрестился на церковь и
заторопился прочь. Поползли в разные стороны и лапотники от греха.
В избе Софрону приказано было лечь на полу. Кругом него на скамьях
расселась стража. Сумрак окутал уже весь город. Выступали звезды. Где-то
торопливо оттрезвонил колокол. Мороз крепчал. В садах, увитых снежным
пухом, утонули дома, как в раскинутых кругом воздушных белых сетях. Лаяли
псы на задворках. Кое-где боязливо замигали ночники.
Сержант решил в Муроме переночевать, а утром двинуться дальше, к
Москве. Под навесом, во дворе, возились ямщики, ворча и проклиная свою
судьбу. Лошади фыркали, били копытами. А затем ямщики отправились в
ночевку на соседний двор.
Тишина, грузная, мрачная, объяла окраину Мурома. Придавила. Даже
лошади на дворе присмирели. Близилась ночь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По тропинке от древнего Муромского монастыря через овраг к постоялому
двору пробиралось десять человек пешеходов. Осторожно приблизились они к
избе. Вошли в ворота, быстро впрягли лошадей и вывели их на зады, к
дороге. Однако, как ни были осторожны они, из избы все же вышел сержант,
окликнув:
— Эй, кто там?
— Ямщики!
— Пошто собрались?
— Поразмяться вышли, ноги затекли.
Сержант исчез в избе. А если бы он вышел во двор или закоулок, да с
фонарем, увидел бы он таких же, как и сам, сержантов и таких же, как его,
гвардейцев. И даже тюремного пристава нашел бы среди незваных ночных
гостей. Разница та, что эти сержанты и гвардейцы были более подвижны и
расторопны, более веселы и дружны между собою, чем Боголюбов и команда
его, и то еще, что вооружены они были не по форме, а кто как попало. Самое
же главное — цель их приезда сюда была совершенно другая, чем у
нижегородского сержанта. Тот, словно пес, напыжился над колодником,
готовый при всяком его движении наброситься на него и загрызть. Совсем
другое сидело в голове у этих. Они думали о том, как бы им освободить
Софрона, а вместо него обрядить в кандалы нижегородского сержанта.
«Тюремный пристав» командовал:
— Масейка с Назаркой, отойдите поодаль, вон туда, к амбару! Не
пускайте в заулок. Евстифеев и Климов, айда со мной в избу! Стойте
остальные у крыльца! Ты, Сыч, стереги лошадей. Греческий филозоф Пифагор
сказал: «У друзей должно быть все общее, а дружба есть равенство»...
Избегайте поспешности, дабы не ошибиться. Нам некуда торопиться, у нас
есть время и сила. Все убытки свои мы возместить успеем. Чесалов с
Филаткой, где вы? Да ямщиков кто-нито пускай разбудит. Я выманю начальника
на крыльцо, а вы с ним обнимитесь... Идем.
«Тюремный пристав» влез на ступеньку, тихо постучал в дверь.
— Кто там? — грубо окликнули из-за двери.
— Тюремный пристав Клюшников.
Дверь дрогнула, заскрипел засов.
— Начальника скорее!
Высунув голову в дверь, гвардеец прошептал:
— Спят...
— Буди! Скорее! Тюремный пристав из Нижнего приехал.
Послышалась возня в избе, тяжелые шаги, ругань. На крыльцо вышел
Боголюбов.
— Кто ты есть, что рвешься ночью?
— Из посада прислан. С гвардейцами пришел. Разбойников ловим. На пути
они сидят...
— Много вас?
— Десять.
— Начальник где?
— Недужится ему. Лежит в санях... просит вас...
— Однако ж... надо одеться.
— Одевайтесь.
Сержант ушел в избу, а через некоторое время снова вышел, захватил с
собой саблю.
Но... недалеко он отошел от крыльца. «Тюремный пристав» его
остановил.
— Солдаты! — крикнул он. — «Слово и дело!»
Из темноты выскочили «гвардейцы». Набросились на дылду-сержанта,
повалили его, не успел он ахнуть, и стали вязать.
— Приказано тебя в кандалах вернуть в Нижний, в Духовный приказ. Из
Питербурха указ получен. Строгий.
Связанного сержанта поволокли во двор. Положили его там на солому.
Около него оставили двух караульных.
— Солдаты! — кричал в сенях «тюремный пристав» так, что сержант все
слышал. — Колодника Софрона Андреева приказ мой, по повелению его
величества государя императора, из железа вынуть... а ваше начальство нами
связано будет, заковано и отвезено в Нижний... и подвергнуто нещадной
пытке святым огненным калением.
— Так им, иродам, и надо! — одобрил чей-то сочный голос.
Слушал сержант, и как ему ни было больно после вязания его дюжими
«гвардейцами» и как ни тяжело ему было вдруг лишиться свободы, однако его
охватило страшное любопытство: что же за начальник такой вдруг объявился
ночью, привел гвардейцев на постоялый двор, разбудил его, именем царя
шутовки освобождает колодника, а его, сержанта, дворянина чистых кровей,
верностью престолу отмеченного, кует в кандалы и отправляет обратно в
Нижний, да еще в Духовный приказ? «А может быть, власть изменилась,
раскольники захватили город и распоряжаются гвардией?» Сержант Боголюбов
никогда не доверял солдатам, в его глазах они мало отличались от
разбойников. И мужикам он не доверял, и купцам, и монахам. «Только на
дворянство по-настоящему может опираться царь». Это известно. А тут
дворянина же арестовывают и куют в кандалы? Явное дело, в государстве
произошло какое-то изменение... Тем паче — атамана разбойников,
прославленного своими зверствами над дворянами, да и раскольщика, притом
же, на волю отпускают. И кто же? Сами же гвардейцы, царевы же слуги,
защитники престола и дворян... Что такое?!
Пока чистокровный дворянин размышлял о непонятности неожиданного
превращения его из офицера в колодника, «тюремный пристав» продолжал
действовать. При свете фонаря расковывали солдаты под его покрикивания
Софрона. Да и сам колодник весьма помог этому, ибо зело опытен был он в
отмыкании кандальных затворов.
— Теперь отдайте нам ваше оружие, — сказал новоявленный командир
удивленным конвоирам колодника. — Ваш начальник уже сложил его. Вот его
сабля...
«Тюремный пристав» показал саблю Боголюбова. Солдаты подчинились.
Софрон взял у них одно из ружей. «Тюремный пристав» заговорил
торжественно:
— Вас мы отпускаем на волю. Не служите больше царю... Не надо. Места
у нас на Руси много, а привалиться бедняку негде. В тесноте люди живут, а
простору кругом — что хошь...
Софрон дернул «тюремного пристава» за рукав:
— Будет. Идем! Надо дело доделывать!
Утром муромцы были разбужены тревожным набатом. Из дома в дом пошла
весть: ночью разбойники напали на постоялый двор, опасного колодника
освободили, связали и неизвестно куда увезли офицера, конвой разогнали,
обезоружив. Ямщики с ними заодно, тоже скрылись. Ловко обстряпано дельце!
Правда, для обывателей города Мурома не было особою новостью
появление разбойничьей шайки — на то и дремучие муромские леса, чтобы там
ворам таиться, — однако все же разговора было немало. А главное,
объявились люди, которые уверяли, будто это и не разбойники даже, а такие
же гвардейцы, как и конвой колодника. Пошли против власти. Какая-то
старуха, жившая рядом с постоялым двором, сама видела.
— Уж не бунт ли, однако?!» — екало сердце у обывателей.
«Уж не сгонят ли Петра с престола?» — ворочались в головах грешные
мысли. — «Послал бы господь!»
Питирим застрял в северной столице — всем это известно, проезжал он
через Муром же, — без него солдаты и взбунтовались, это теперь не трудно.
Как говорится: «поп в гости — черт на погосте». А уж известно чуть ли не с
сотворения мира, что «без кота мышам масленица». Да и мыши-то эти самые
изголодались, особо в лесах Позаволжья. Ой! Мыши! Если бы то правда была,
все бы люди вам в ножки поклонились!
Мучаясь в догадках, крестились обыватели на иконы усердно, от всей
души, с радостной надеждой на лучшее будущее...
XI
Из Дмитровской башни на Благовещенскую площадь перед кремлем под
командой Волынского вели гвардейцы диакона Александра. В кремле — ни души.
Вход обывателям закрыт.
Ночью нападал снег. Теперь таял. Солдаты сапожищами месили грязь:
«раз-два, раз-два!» Волынский шествовал во главе с громадной саблей
наголо, неуклюжий, толстый, длинноусый. Оборачивался, покрикивал то на
одного, то на другого гвардейца, косясь в сторону архиерейского дома.
Высокий и спокойный, босыми ногами шагал по снегу диакон. Отборные
преображенские урядники шли у него с боков: желтые, бесстрастные, словно
из дерева выдолбленные истуканы. В их кулаках — широкие лезвия палашей.
Звенели ручные и ножные кандалы, а шею диакона сжимала железная рогатка.
Острые ее зубья торчали во все стороны над плечами его, над спиной и над
грудью.
Неистово бил в барабан пестрый какой-то, старательный барабанщик. Он
закатил глаза к небу, ошеломленный сам тем грохотом, который наделал в
утренней тишине.
Воронье всполошилось, побросав косматые гнезда в недрах берез.
Взлетело, стараясь заглушить карканьем барабанный бой; нахохлившись,
расселось на зубьях стены.
Волынский сердился: «Ржевский хитер, заболел. На меня все свалил. Не
выдержал. Да выдержу ли и я-то эти казни египетские?»
А епископ все лютее становится. Как вернулся из Питера, так принялся
за колодников. Ночью бес его разбирает. Бродит по тюрьмам, расспрашивает
кандальников... И на кой черт ему понадобилось!
Злобно гаркнул Волынский на гвардейцев, с ненавистью оглядев диакона:
«Туда тебе и дорога, сиволапый черт! Тоже в пророки полез!»
У окон маленьких деревянных домишек застыли бледные, испуганные лица
кремлевских жителей. Заскулила собака у самых Дмитровских ворот, подняв
морду и задрав одно ухо кверху.
На площадь по всем улицам, по всем переулочкам и закоулочкам и снизу,
с Рождественской улицы, по тропинкам среди кустарников, по нагорью,
стекался народ, извещенный попами накануне о предстоящей казни диакона
Александра.
Событие незаурядное. Давно уж нижегородские палачи не нюхали крови.
Люди озабоченно торопились, обгоняя друг друга, чтобы протискаться заранее
поближе к помосту. Среди любопытных было много попов и монахов. Будто
муравьиную кучу, разворотила монастырские гнезда весть о приговоре к
смерти диакона Александра.
Собрались смотреть на казнь и Филька со Степанидой. Нарядились
по-праздничному. А почему? Степанида сказала — чтобы «народ уважал». А на
кой рожон это, когда диакона сжигать будут? Филька высказал Степаниде свою
мысль. Она посмотрела на него недовольно. «Чай, не тебя будут сжигать, а
его...» Надула губы. Вот и пойми ее. А накануне слез реки пролила, жалеючи
диакона.
К десяти часам утра вся громадная площадь перед кремлем, окаймленная
маленькими бревенчатыми домиками и пустынными садами, была уже заполнена
народом. Вдруг, словно по команде, всполошились нижегородские колокола.
Мощно и торжественно загудели кремлевские соборы, им принялись поддакивать
посадские церкви и монастыри. Люди стали креститься, стеснило дыхание у
многих. Филька влез на дерево около таможенной избы и принялся следить за
диаконом.
Проглянуло солнце из-за облаков. Сразу стало теплее, потекло с крыш.
Порыжелая ряса в клочьях на диаконе, его большие босые ноги в оковах, цепи
и железные зубья рогатки — все это страшно ожило в лучах солнца. Он
внимательно вглядывался в толпу, словно искал знакомых среди этих сотен
людей, таращивших на него в любопытстве и страхе глаза. Фильке даже
показалось, что диакон смотрит на него, смотрит так, будто хочет сказать:
«Не ты ли ковал меня, не ты ли открыл мне путь к моему последнему
смертному часу?!» — Чуть с дерева не свалился Филька с перепуга. Но...
нет! Диакон смотрит не на него. «Слава богу! — думал Филька. — Мало ли тут
народа и кроме меня. Зачем ему на нас смотреть?! Мы такие же люди, как и
другие... А ковал я по приказу, а не сам... Не я, так другой заковал бы.
Законное дело!»
Совесть успокоилась.
Колокольный гул ширился, становился мощным, похожим на непрерывную
пальбу пушек. Народ на площади заволновался.
Вылетели из отводной стрельницы Дмитровских ворот в зеленых камзолах
конные стражники с плетьми в руках, стали расчищать путь, хлестали
плетьми, наседали на толпу задами лошадей, а когда дорога к помосту была
очищена, через Дмитровские ворота, из кремля, в митре и черном бархатном
саккосе*, похожем на стихарь, но с более короткими рукавами, с посохом в
левой руке и с крестом в правой, показался епископ. Сверх саккоса накинут
был омофор** — длинный широкий бархатный плат, украшенный крестами. Один
конец его с кистью спускался спереди, другой — с золотой же кистью —
сзади. Одежда эта — знак того, что епископ должен заботиться о спасении
заблуждающихся, «подобно милосердному пастырю, который отыскивает
заблудшую овцу и несет ее на своих плечах». Омофор и обозначал овцу. А
раскольники высмеивали это облачение и говорили: «У пастыря на плече не
овца обыкновенно, а кнут». Омофор приравнивали к кнуту.
_______________
* С а к к о с — верхняя архиерейская одежда, с рукавами.
** О м о ф о р — широкая лента, возлагаемая на архиерея поверх
облачения.
Несколько поодаль от епископа, в сверкающих стихарях, держа в правой
поднятой руке светильники, а левой приподняв длинную ленту золотистого
ораря, перекинутого через плечо, медленно шли по бокам его такие же
рослые, как и епископ, четыре молодых иподьякона. Их обязанность —
облачать епископа при народе, держать светильники, подавать их ему для
осенения молящихся, вообще быть «наподобие апостолов у Христа».
Позади епископа, в почтительном отдалении, шествовали настоятели
монастырей и церквей. В пестрых парчовых ризах, кто в бархатных камилавках
на голове, кто с открытой головой, шли они нестройно, вразброд,
переваливаясь с ноги на ногу, и разноголосо тянули: «Свя-атый бо-о-же,
свя-а-атый... кре-е-епкий...»
Впереди всех, выпятив живот и прищурив глаза от солнца, тяжело ступал
громадными кожаными ботами по грязи настоятель Печерского монастыря
архимандрит Филарет. Он шел и думал с грустью, обращаясь мысленно к
Питириму: «Чего ты, пророче святый, на стену лезешь и в гневе своем
купаешься и от ярости на людей зубами скрежещешь? Почто бросаешь людей в
огненный пламень, обращая их в углие и пепел? Красен мир сей и
...Закладка в соц.сетях
