Жанр: Электронное издание
Pitirim
...е, во все города и
уезды, чтобы помещики и старосты, и выборные, и всяких чинов люди, если у
кого у них обрящутся каковые противники и раскольщики, в селах и деревнях
или в лесах их, кельями живущие или на загородных дворах или в домах их,
таковых не укрывали, но объявляли бы неотложно архиерею тоя епархии, и
архиереям и иереям и от них посланным ради обращения ко святой церкви ни в
чем бы не препятствовали, но, елико могут, спомогали бы, и укрывателям и
принимателям чтобы положен был страх, хоша и смертный, ради твердости.
Епископ».
Ржевскому он дал распоряжение объявить по губернии приказ обо всех
раскольниках, сбежавших с Керженца и скрывающихся по деревням и усадьбам.
Всех своих фискалов и инквизиторов Питирим также разослал по уездам ловить
беглецов.
Дьяк Иван все писал и писал. Писали и все подьячие и созванные в
Духовный приказ с разных монастырей грамотеи-монахи... Работа день ото дня
возрастала.
XVI
Филька, в самом деле, решил жениться по-церковному. Нужно было с этим
спешить — Степанида «почувствовала». По всем правилам посадского обихода
надумал он справить свадьбу со всею подобающей в таком случае церемонией.
Деньжонок малую толику он уже сумел прикопить и чин свой в глазах
населения должным образом возвысить: два маленьких заводика наладил — один
в Кунавинской слободке, другой — в верхней части, на Ямской. Кузницу у
кремлевской стены разобрал — «мелко дело». Старики — торговые люди стали
приятельствовать с ним, в кабак ходить, дела там разные обсуждать, как с
равным.
В храме «рождества Иоанна Предтечи», верстах в восьми от кремля, в
пяти от Благовещенской слободы, вверх по Оке, в лесу, называемом Слудою, в
ущелье гор, придел в честь своего «ангела» — Митрополита Филиппа — он
соорудил. В этом ущелье в давние времена был притон разбойника Сулейки. Со
своею шайкою он останавливал и грабил караваны судов частные и государевы,
проходившие по Оке в Нижний и из Нижнего. Иногда обирал и богатых жителей
Благовещенской купецкой слободы. Потом попался в руки правительства и был
четвертован на Благовещенской площади у кремля. В ознаменование сего
славного события набожное купеческое сословие и воздвигло на Слуде храм
«рождества Иоанна Предтечи».
Как же было не вложить свою лепту в этот храм и Фильке? Ведь теперь и
он пришел к мысли, что разбойники и беглые и всякие иные «воры», будь они
раскольники или православные, «суть враги и мешатели спокойному счастью».
А особенно крепко утвердился он в этом мнении, узнав, что Софрон,
закованный им в кандалы, вновь утек в леса. Вновь стал угрозою для богатых
людей. И каждодневно молился Филька о том, чтобы Софрона снова поймали и
заковали бы в кандалы или где-нибудь бы пристукнули.
Напал страх на Фильку. И не только пятьсот, а тысячу бы рублей
отсыпал на придел в церкви митрополита Филиппа он, коли бы Софрона опять
изловили и посадили в Духовный приказ. Страшно! Может отомстить.
Свадьбу решил Филька справить на Красной горке. В доме, полученном
после Нестерова, он устроился по-своему, по-купечески. Выбросил фарфоровых
«идолов» и картины «голые» и столы «кривоногие», удивляясь вкусу бывшего
их владельца. «Давно бы тебя надо было заковать», — усмехался он
презрительно, выбрасывая все эти «заморские гадости». (Не жалел того, что
и за обстановку эту он также деньги заплатил, покупая ее вместе с домом.)
А квартира у Фильки теперь была на славу. В одной светлице печь с
уступом, украшенная зелеными изразцами. Потолок штукатурный. Сам был
мастер на все руки: и кузнец, и слесарь, и столяр, и штукатур, и печник.
Да какого ремесла он только не знал?! Трудно ли было ему благоустроить
свои хоромы?! У Нестерова полы были деревянные, а у него теперь с тонким
каменным настилом (лещадью). Появились и образа в серебряных и золоченых
окладах. В спальне сверкал золотом митрополит Филипп, с серебряными
гривенниками, с убрусом, низанным жемчугом и дорогими каменьями. На
стенах, обитых клеенкою травчатою, играли с солнцем зеркала в золоченых
рамах. Писаные картины с видами Волги и монастырями и портрет Петра. Вдоль
стен стулья, обитые черным трипом. Два дубовых стола на толстых пузатых
ногах были покрыты персидскими коврами; на одном — ковер шелковый, на
другом — триповый. В доме всего стало довольно (одних тарелок было восемь
дюжин); а в кладовых покоились запасы сахара и чая китайского.
На Степаниде юбки и балахоны только тафтяные; душегрейки гарнитуровые
с городками серебряными и позументом золотым. Сам Филька щеголял дома в
суконном сюртуке то макового цвета, то зеленого и в туфлях зеленых,
гризетовых, шитых серебром.
В сундуки припрятаны были золотые и серебряные вещи: стопы, подносы,
чайники, также золотые цепочки, серьги и прочее.
Перед свадьбой Степанида уехала из дома от Фильки к своей тетке в
Кстово, чтобы ожидать там сватов. Требовал обычай. Степанида жила там уже
с неделю и больше, а сваты все не появлялись. Она ходила гулять на берег
Волги, и особенно любила сидеть, глядя на полноводье реки, на том именно
месте, где тогда она проводила время с цыганом Сычом, проезжая здесь в
становище Софрона. Филька нарочно не торопился, хотя и скучал о Степаниде
крепко. Надо было соблюсти обычай.
Наконец Филька подыскал себе свата, одного старика из бывших
подьячих. Одарил его деньгами, дал ему лошадь и отправил его в Кстово. Тот
честно выполнил свой долг перед женихом: хвалил, насколько хватало
красноречия, честное имя и род жениха, говорил Степанидиной тетке о
взаимной любви Филиппа Павловича и Степаниды Яковлевны, о тех выгодах,
которые могут произойти от соединения их родством. Тетка слушала и плакала
и угощала брагой и пирогами с вязигой дорогого гостя.
Когда тетка согласилась на брак Степаниды с Филиппом Павловичем, сват
попросил разрешения видеть жениху свою невесту.
Тетка разрешила. Все встали на колени и помолились богу. Степанида
всплакнула. Тетка ее утешала. А вечером собрались в избу девушки со всего
села и пели Степаниде песню:
...Уж как широко Волга-река разливалася;
Уж как далеко камка бурская по мосту
расстилалася;
Уж как на Волгу-то реку приезжал
Филипп, сударь, на вороном коне,
Уж как, проехавши вдоль Волги, Павлович
С ворона коня долой слазивал.
Вел ворона коня под уздечку шитую
Прямо к терему высокому,
Прямо к Стефаниде Яковлевне,
Во том ли во тереме высоком
Свет Стефанида Яковлевна снаряжалася,
Снаряжалася, сама горько плакала...
До глубокой полночи воспевали жениха и невесту девушки, величая их
«князем» и «княгиней». Так уж водилось по деревням и селам. Один раз в
жизни мужик становился тоже князем — это во время своей свадьбы.
Филька, хват, не дремал. По старому обычаю привел он к себе на дом
знахаря, который осмотрел в доме все углы, притолоки, пороги, читал
наговоры, поил Фильку наговорной водой, дул на скатерти, вертел кругом
стол, обметал потолок, оскабливал верею, клал ключ под порог, выгонял
черных собак со двора, вообще хозяйничал в доме у Фильки, как «домовой»,
наводя благоговейный ужас на мнительного и без того жениха. Филька на
носках ходил по пятам за ним и с биением сердца прислушивался к его
шепоту. Знахарь зачем-то осмотрел метлы, сжег голик, окурил баню,
пересчитал, кстати, кирпичи в печи, полез на чердаки, хотел сунуться в
сундуки, но Филька соврал, что ключи от сундуков утеряны. Знахарь
настаивал; сошлись на том, что когда ключи будут найдены, жених позовет к
себе знахаря опять. (Как бы не так!)
А на другой день кто-то подбросил Фильке подметное письмо, а в нем
говорилось: «Подальше держись от знахарей, они — слуги епископа...»
Филька почесал затылок. А что же тут удивительного!
Вон в керженских лесах вожди некоторых согласий раскольников
оказались посланными нарочно для устроения скитской смуты, для раскола
среди раскольников.
И пожалел Филька, что позвал знахаря к себе в дом. «Хорошо, что я
сундуки-то ему еще не открыл. Ой, как хорошо!»
Но ссориться со знахарем — не след. Может сгубить, несчастным сделать
на весь век. Поэтому, хотя Филька и поверил письму и считал знахаря
шпионом питиримовским, но... виду показывать не след. Осиного гнезда не
тронь, и с кем ни дружися, а камень за пазухой всегда держи.
Теперь главное — свадьба. Нетерпеливо, в большом волнении ждал Филька
свата, как будто и впрямь неизвестную какую-то суженую красавицу ему
сватают.
Но вот прибыл из Кстова и сват. Филька обнял и облобызал его. Сват
передал приветствие от невесты, и от ее тетки, а потом таинственно
сообщил, что согласия на брак «ему удалось добиться»...
Назначен был сговор. В этот день несколько троек с женихом Филькой и
гостями, среди которых был и Пушников, отправились в Кстово.
Тетка и какой-то приглашенный для торжественного случая старичок
выходили встречать гостей из дома к воротам с хлебом, с солью.
Пировали знатно. Пушников, как посаженый отец Фильки, сказал
церемониальную речь за столом.
Здесь же была совершена и «рядная запись». Писал ее все тот же теткин
старичок, оказавшийся бывшим приказным служакой. Тетка велела вписать в
запись, чтобы «муж не бил жену свою». Пушников, поглядев на Степаниду, а
потом на Фильку, улыбнулся:
— Напиши, чтобы и она его не била!
Накануне свадьбы Филька устроил пир у себя на дому. На этом вечере,
согласно обычаю, он собрал невесте для отсылки в Кстово следующие подарки:
шапку, пару сапог, ларец, в котором находились румяна, перстни, гребешок,
мыло и зеркальце, затем — ножницы, иглы, нитки и сладости, пряники и
розгу.
Обозначало это: если молодая жена будет прилежно работать, то ее
станут за это кормить сластями, баловать, а иначе будут сечь розгами.
Степанида всерьез вообразила себя настоящей невестой: то плакала, то
смеялась, все ей было интересно и приятно... Советовалась с теткой, с
бабами, обнимала их, нежничала...
— Господи, господи, уж и до чего боязно мне... Уж и до чего
непривычно и совестно. И будто на меня все смотрят, и будто все жалеют мою
молодость!
Тетка ее успокаивала: — Христос с тобой, дитятко! Ну и кто же на
тебя, горлица моя, смотрит, и чего же тебе стыдиться их?
Утром, в день свадьбы, из Кстова прикатила в дом Фильки посланная
Степанидиной теткой сваха. Ее обязанностью, оказывается, было приготовить
брачное ложе для жениха и невесты. Филька, присмотревшись к ней и заметив
ее какой-то недружелюбный взгляд, подарил ей деньгу. Она улыбнулась очень
приветливо и во имя отгона от дома злых духов и всякой порчи обошла кругом
хоромины, где должно было совершиться брачное торжество, а также обошла и
брачное ложе с рябиною в руках, нашептывая какие-то непонятные слова.
Возле самой постели она поставила две открытые кадки с пшеницею, рожью,
овсом и ячменем. Это обозначало хозяйственное обилие будущей жизни
супругов.
Филька с чувством большой радости и сладкого волнения наблюдал за
всеми этими приготовлениями, производимыми свахой, а потом угостил ее
вином. Она пила с большою охотою, расхваливая красоту Фильки и предрекая
ему счастливую жизнь с верной и доброй женой и большое потомство. Филька
по-телячьи растрепал губы, глядя на разомлевшую сваху увлажненными от
слез, глупыми глазами и приговаривал: «Дай бог, дай бог!»
В церкви Ильи-пророка на следующий день происходило венчание.
Вокруг церкви и в самую церковь набилось множество зевак. Было всем
любопытно посмотреть на раскольников, перешедших в православие и
брачующихся по-церковному, а тем более на посаде было много разных
разговоров о личности Степаниды. И много было разговоров неприятных для
нее.
Филька к венчанию примчался, как и полагалось, первый на тройке с
бубенцами, дугами в ленточках и бумажных цветах. За ним мчались другие две
тройки с молодежью и бородатыми гостями.
А затем в нарядной кибитке, убранной цветами, прикатила из Кстова и
Степанида с теткою и сельскими девушками.
Наконец-то Филька вновь видит около себя Степаниду! Эти пятнадцать
дней ему показались годом. Но и теперь видит он ее, да не совсем. Лицо
невесты закрыто густым подвенечным покровом. После венчания невесту
«раскрыли», и маленький рыжий поп прочитал новобрачным поучение, наставляя
их ходить часто в церковь, молиться за царя и его семью, слушаться своих
духовников, хранить посты и праздники, подавать милостыню, а мужу повелел
учить жену «строго», «как подобает главе».
Потом поп схватил своей сухой холодной рукой руку Степаниды;
Степанида вздрогнула от неожиданности и вручила руку Фильке. Приказал
поцеловаться. Степанида покраснела от стыда, будто ей впервые приходится
целоваться с мужчиной, уклонилась, а Филька деловито обтер платком усы и с
серьезным лицом, с таким же, с каким он ковал колодников, чмокнул
Степаниду в губы, с гордостью оглядев окружающих: «Смотрите, мол, свою
собственность целую!»
При выходе из церкви сваха засыпала новобрачных семенами льна и
конопли, желая им счастья; другие дергали Степаниду за рукав, будто хотят
разлучить ее с женихом. Степаниду научили, чтобы она в это время томно,
невинно прижималась к Фильке.
Потом начался брачный пир. Вина и закусок и всяких блюд на столах
красовалось невиданное множество. Пушников и старичок из Кстова были
посажеными отцами: первый у Фильки, второй у Степаниды. Они, налив себе
стопки, открыли пиршество.
Во время пира вдруг Пушников встал и, обратившись к Фильке, произнес:
— Сын мой! Божиим повелением и жалованием его величества государя
нашего, и благословением нашим велел тебе бог сочетаться законным браком и
принять Стефаниду Иаковлеву дочь; приемли ее и держи, как человеколюбивый
бог устроил в законе истинной нашей веры и святые апостолы, и отцы, и
предание...
Фильке было приказано взять Степаниду за руку и вести ее на сенник.
Дружка и сваха и сваты там набросились на них и стали их раздевать.
Степанида стыдилась, упиралась. Филька толкал ее кулаком в бок, делал
знаки глазами: «подчиняйся!» Наконец, раздеванье кончилось, и все ушли к
гостям, оставив новобрачных одних. Степанида смотрела на Фильку так, как
будто, действительно, она впервые его видит в подобной близости к себе,
закрывала глаза руками, конфузилась. Фильке это очень нравилось. Он хотел,
чтобы это продолжалось как можно дольше, и потому тихо говорил ей
воркующим голосом:
— Ну, ну, ягодка моя! Ну, ну, ничего!
Гости тем временем продолжали пировать полной чашей. Поп уже пробовал
пуститься в пляс со Степанидиной теткой, а все окружающие их гости, хлопая
в ладоши, покатывались с хохота. У попа ничего не выходило — ошибся, выпил
лишнее.
По прошествии некоторого времени посаженые отцы послали сваху узнать
— «как там новобрачные?» Из-за двери донесся Филькин радостный голос, что
он в добром здравии.
Сваха, как с цепи сорвавшись, влетела в зал к гостям и объявила с
маслеными глазами нараспев, во всеуслышанье:
— Доброе совершилось!
После этого гости полезли на сенник «кормить новобрачных». Как
жениху, так и невесте не полагалось до сей поры крошки брать в рот, теперь
им приволокли на сенник завернутую в скатерть курицу. Филька уж раньше
видел во многих руках эту курицу и уже раньше предвидел, что это кушанье
имеет какое-то особенное назначение, а потому и взял ее с большим
почтением. Сваха шепнула ему, чтобы он отломил у курицы ножку и крыло и
бросил назад через свое плечо.
Новобрачных перевели с сенника в постель и опять уложили «спать».
Но как спать, когда за тонкою перегородкою в соседстве ревели пьяные,
громыхали сапожищами об пол, били посуду? Филька обнял Степаниду и сказал:
— Батька-то разошелся... Тетку щиплет! Ишь, визжит!
— Бог с ними! — устало вздохнула Степанида.
— Пушников-то вороного коня подарил.
— Не разворовали бы там подарки-то...
— Нет... Я человека приставил сторожить.
— Народ-то больно ненадежный, — опять вздохнула Степанида. — И откуда
только они налезли?!
Филька скорбно вздохнул. На этом их беседа и закончилась.
После этого целую неделю в доме Фильки толклись люди и целую неделю
пришлось их кормить и поить доотвала. Фильке это веселье стало надоедать,
но он вида никому не показывал. Наоборот, всех встречал объятиями и
поцелуями.
Посетил Фильку со Степанидой, когда они были одни, и Питирим. Они
встали перед ним на колени. Он вынул из своей сумки икону, завернутую в
красный шелк, и сказал:
— Вот мое благословение вам... Эту икону, благословя вас, попрошу
тебя, Филипп, немедля сжечь, чтобы и пепла от нее не осталось. Собери его
и развей по ветру.
— Как же так? — удивился Филька.
Степанида тоже взглянула удивленно на епископа.
— А так — взять и сжечь...
Он развернул икону и, быстро благословив склоненных ниц Фильку и
Степаниду, вручил ее Фильке. Взглянув на икону, обомлел парень. Это была
та самая разрисованная в пещере под Благовещенским монастырем икона,
которую в ту грозную ночь Филька подбросил Питириму в окно.
— Показалась ли* она тебе? — спросил епископ, с видимым удовольствием
любуясь смущением Фильки и Степаниды.
_______________
* П о к а з а л а с ь л и — понравилась ли.
Оба молчали, не смея поднять глаз на епископа.
— Я вижу, вам жаль сжигать свой труд. Понеже это так, прошу сберечь
ее, но позвать богомаза и опять обратить таковую в икону святого великого
князя.
Филька приподнялся и облобызал руку епископа, простонав:
— Прошу прощенья!
А Степанида, краснея при взгляде на Питирима, спросила, улыбаясь:
— Зачем нам она? Вы дайте нам другую...
Епископ засмеялся.
— Возвращаю ее обратно тому, кто мне ее подарил, а именно: Филиппу,
мужу твоему.
Тогда Филипп в страшном изумлении прошептал:
— Кто вам сказал?
— Сам я знал это. На другое же утро меня оповестили. И про нее знаю.
— Питирим указал рукой на Степаниду. — Не она ли спасала колодников моего
приказа... и в том числе разбойника Софрона?
Лицо епископа стало суровым.
— Вы противуборствовали, но я видел, что побеждены будете вы же! — И,
погрозив пальцем на Фильку, он снова улыбнулся. — Сегодня же обрати
лапотника в великого князя...
Ушел. Филька и Степанида бросились к окну и, увидев, что повозка
свернула за угол, облегченно вздохнули.
Наутро Филька повесил на самое видное место вновь восстановленного на
иконе святого великого князя. И отвез две тысячи рублей епископу на дела
церковные.
После этого молодожены зажили дружно и спокойно.
Пришло время — Ржевского с вице-губернаторства сняли и перевели в
Питер. Его место занял Иван Михайлович Волынский. Бесславно закончил свое
губернаторство измученный заботами слабохарактерный Юрий Алексеевич.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
В мае 1722 года по Оке несметным флотом, с громадным количеством
войска, к Нижнему приближался царь.
Турция, воспользовавшись смутою внутри Персии, вторглась в ее
пределы. Понемногу войска Оттоманской Порты начали оседать по берегам
Каспия. Одно за другим появлялись здесь турецкие укрепления, — так
доносили царю его посланники, а также дружественные ему грузинские князья.
Получалось, что Астрахани, кавказским народам, Грузии и свободному
плаванию по Каспию угрожает опасность.
Петр не желал ссориться с «его величеством всепресветлейшим,
великомочным и грозным, верным приятелем и соседом знатнейшим, персидским
шахом», не хотел ссориться и с «его величеством султаном светлейшей
Оттоманской Порты». Он имел целью наказать только «бунтовщиков»: владельца
Лезгинской земли Дауд-Бега и владельца Кази-Кумыцкой земли Сурхая,
собравших, по выражению царя, «в оных странах многих зломысленных и
мятежных людей разных наций, противу его, шахова, величества
взбунтовавшихся». Бунтари взяли приступом в Ширванской провинции город
Шемахию «и не токмо многих его величества шаха, нашего приятеля, людей
побили, но и наших российских людей, по силе трактатов и старому
обыкновению для торгов туда приехавших, безвинно и немилосердно порубили и
их пожитки и товары на 4 миллиона рублей похитили и, таким образом,
противу трактатов и всеобщего покоя нашему государству вред причинили».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Нижнем Нове-Граде по простоте душевной провинциалы — посадские,
отсталые, темные люди, никак не могли уразуметь: в чем же, собственно,
дело? Зачем ни с того ни с сего царь поплыл к берегам Персии, да еще —
господи, прости за согрешение! — через Нижний?
— Война не война — и Персия и Турция с нами в дружбе, и войны нам не
объявляли, а он лезет сам на рожон, за каких-то там наших купцов
заступаться. Да и сам повел войско. Мог послать кого другого. Видать, у
самого-то руки чешутся, видать, государь задумал что-то другое...
Впрочем, нашлись хитрецы, по секрету шептавшие, что царь часто
повторяет в своих указах: «Идем мы к Шемахе не для войны с Персиею, но для
искоренения бунтовщиков...» Им казалось это весьма и весьма
подозрительным, и только очень близким людям, и то у себя на дому, они
сообщали на ухо:
— Царь боится, что-де турки заберут Персию раньше него, и хочет-де он
опередить их, ибо давно мечту имеет двинуться с войском в Индианскую
провинцию. А тут случай подходящий выходит. Купечество многое об этом
осведомлено и губы облизывает от будущих барышей по торговле с
Индустаном... Царь заботится об обогащении богатых, об укреплении членов
российской гильдии.
Фильке сообщил эту радостную весть его ближайший друг, бургомистр
Пушников. Оба выпили по этому поводу крепко. Два года прошло, как они
породнились, и ни разу за эти годы не случалось между ними разногласия.
Пушников мало того, что был посаженым отцом, еще стал и кумом. Сынок
замечательный родился у Фильки, Петром назвали, Петром Филипповичем.
Окрестил его опять же не кто иной, как Пушников. Мальчишка получился
крепыш. Крупный и живой такой в полтора года: черный, курчавый, ну прямо —
красавчик! Степанида души в нем не чаяла и не иначе величала его, как
«голубиная моя радость». Целовала она его черные, курчавые волосики и
улыбалась, глядя в его вишенки-глазки.
Филька нередко приглядывался с особым вниманием к своему сыну, а в
голове возникала докучливая мысль: «Не похож он на меня, а я на него. Я
рыжий, а он — черный. В кого же он тогда?» Но это неважно. Важна дружба,
какая установилась между Филькой и Пушниковым. Сошлись они характерами как
нельзя лучше.
Два года тому назад Пушников благословил его на брак со Степанидою.
Много воды утекло с тех пор, много произошло всяких перемен в Нижнем,
только два обстоятельства остались без изменения: твердость духа и воли
епископа Питирима и вера в свою звезду купца Пушникова, Филиппа Рыхлого и
им подобных.
Пожалуй, кстати будет помянуть и о Волынском. Он продолжал, как и два
года назад, устраивать время от времени у себя на дому «ассамблеи» и пить
не менее и не более «знатно», чем было то прежде, хотя в его судьбе и
произошло изменение: он повышен чином был по должности, как
вице-губернатор. Ржевского назначили в один из полков в Питер командиром
батальона. Питирим, дружески расставаясь тогда с ним, сказал:
— Хотя и хороший ты человек, а молодец, поелику уходишь от нас,
больше тебе тут делать нечего.
И трудно было понять, что заключалось в словах епископа: сочувствие
или насмешка?
Волынский не хотел подражать Ржевскому. Он, без всякого сожаления и
страха, помог Питириму разорять скиты, уничтожать людей. В наиболее
трудные минуты он прибегал к своему излюбленному средству подкрепления — к
чарочке вина, и все у него получалось легко, и на жизнь смотрел он, как на
размалеванную всякими красками картину. «Не всем под святыми сидеть! —
думал он презрительно о Ржевском и его белоручке-жене, уехавших в Питер. —
Всякому свое».
Перед приездом царя прежде всего он проверил свои городские
сооружения, зная, что Петр обратит на это перво-наперво свое внимание.
Раскольничья сила теперь уже была сломлена и сведены на нет почти все
семь десятков скитов и казнены почти все расколоучители; губернаторская
гвардия сплошь обыскала весь лес на Керженце, «повыбирала» всех, кого
надо, и даже отшельника Герасима захватили (по дороге «умре»), а кто
остался на Керженце, те стали покорными рабами государя и хорошими,
усердными плательщиками налогов и податей, старательными лесорубами,
углежогами, смоловарами и разными иными работными людьми... Восемьдесят
тысяч раскольщиков по воле Питирима отказались от своих догматов и перешли
в православное церковничество. Все притихло. Все смирились кругом, доходы
губернии сильно возросли. И кремль теперь стоял над Волгой спокойный и
гордый и не заботился уже, как два года назад, об охране города от
нападения врагов. Караулы были сняты со стен, патрули по улицам не ходили.
Пушки выглядели одинокими, заброшенными.
Волынский со своими помощниками пересчитал и привел в порядок
кремлевские орудия. Оказались налицо: три медных и десять чугунных пушек,
кроме того шестьдесят пищалей. При них было артиллерийских служителей,
унтер-офицеров и рядовых шесть человек. На это Волынский, покачав головой,
обратил особое сво
...Закладка в соц.сетях
