Жанр: Электронное издание
Pitirim
...е внимание. Приказал сыскать еще пушкарей к кремлевским
пушкам, пока не поздно. Царь узнает — не похвалит.
По совету Питирима, вице-губернатор проверил также списки всех
служилых людей в приказах. А приказов в Нижнем было восемь: губернская
канцелярия, а в ней секретарь губернатора, четыре канцеляриста, восемь
копиистов и три сторожа; камерирская контора для сбора доходов: ею
управлял камерир, при котором находились писарь и четыре копииста;
надворный суд — для суда и расправы. Президентом в нем был Волынский же, а
вице-президентом — князь Василий Гагарин, при них — два асессора, два
секретаря, четыре канцеляриста, восемь копиистов. Дальше шла крепостная
контора для писания «крепостей» на крестьян и сбору с них пошлин; здесь
был надсмотрщик и пять писцов, которых Волынский и оштрафовал за
запущенность делопроизводства. «Царь за это на дыбу вздернет!» — погрозил
он надсмотрщику. В магистрате — два бургомистра: Пушников и Олисов и три
ратмана (члены ратуши или магистрата). Здесь дела были как нельзя лучше.
Все в порядке. Купцы «не подгадили». Дальше Волынский осмотрел таможню,
кабацкую контору и конскую избу. Здесь также орудовали купцы-бургомистры,
а в помощь им для сбора налогов существовали целовальники*. Дело шло
превосходно.
_______________
* Ц е л о в а л ь н и к и — выборные должностные люди. Слово это
произошло от «целования креста» в том, что служба будет выполняться
честно. Они делились на «таможенных», «земских», «кабацких» и т. п.
Волынский, по совету Питирима, велел выгнать со службы двадцать
человек рассыльщиков. На Нижний по всем учреждениям их было сто, — епископ
нашел, что это слишком много. Государь, просматривая списки, за «такое
многолюдие» не похвалит.
На углах и на церквах Волынский вывесил объявление, извещавшее о
скором приезде царя, и выписку из закона, где между прочим говорилось:
«Чтобы никакого чина люди о делах, принадлежащих до расправы на то
учрежденного правительства, отнюдь самому его величеству прошения своего
не подавали, а кто свыше указу дерзнет неосмотрительно учинить, то за
объявленным сим указом имеют наказаны быть: из знатных людей лишением чина
или имения, а другие из нижнего чина и подлые наказанием жестоким».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нижний готовился встречать царя.
На посаде народ притих. Кабаки стали пустовать, а кто заходил в них,
был задумчив и немногословен. В церквах многолюдство, усердие и смирение
богомольцев возбуждало попов, и они со слезою умиления оглушительно
выкрикивали молитву за царя. Весь храм разом грохался на колени и замирал
в одном долгом беззвучном земном поклоне. Даже дети становились
безгласными, когда старшие, дергая их, шептали в ухо слово «царь».
Питирим целиком погрузился в школьное дело.
В его эллино-греческой и славяно-российской школе шли весенние
испытания учеников. Царское предписание, разосланное епископом по
губернии, чтобы испытания были «жестокими и опасными», Питирим осуществлял
со многим усердием, а теперь, зная о приезде царя, он с особою строгостию
занялся этим делом. Сам лично проверял знания учеников по русской и
греческой грамматике, по «цыфири», по письму скорописному и уставному, но
строже всего он «пытал» учеников по церковной и гражданской «политике».
Царь мог проверить знания учеников по этому разделу, ибо в последнее время
не раз обращал внимание духовных властей на предмет «политики».
Дела школы теперь вообще поправились: больше стало учеников, меньше
беглецов. В половине марта 1721 года в архиерейский дом удалось «завезти»
из разных поповских семей до 200 детей. Однако, когда «разобрали» их,
оказались годными в эллино-греческую школу всего лишь 20 человек, а в
школу славяно-российскую — 31 человек. В первую набирались мальчики, «хотя
и при малом возрасте» (ниже двенадцати лет), но умевшие хорошо читать и
обладавшие острой памятью. Во вторую — не особенно хорошо читавшие и не
обладавшие хорошею памятью, но в возрасте старше двенадцати лет. 140
мальчиков, «отобранных у отцов», были совсем неграмотными. Для них Питирим
по своему усмотрению открыл школу «букварную», где школьники «под строгим
наблюдением» зубрили по букварю Феофана Прокоповича буквы и слоги,
«заповеди блаженства» — по руководству новгородского иподиакона Федора
Максимовича, а греческий язык — по руководству знаменитых братьев Лихудов.
«Ради наивящей твердости обучения», за обыкновенную школьную шалость
впервые делался словесный выговор, вторично — производилась порка шелепами
в присутствии товарищей, затем драли «с усилием» плетьми и сажали в
карцер. Беглецов после поимки ковали в кандалы и доставляли в Духовную
консисторию. В помощь учителям из среды школьников назначались десятники,
пятидесятники и сотники и надо всеми — староста. Они должны были следить
за товарищами и обо всем замеченном и слышанном докладывать епископу
непосредственно.
Теперь, в канун царского приезда в Нижний, Питирим открыл занятия в
трех вновь выстроенных в кремле каменных школьных домах. Небольшие, но
уютные, сверкавшие на солнце белизною своих стен домики выросли на пустыре
вдоль простенка между Дмитровскими и Георгиевскими воротами. Раньше здесь
бродили бездомные собаки и спали нищие, а теперь были чистота и порядок.
Ученики делали в науках большие успехи. Довольный этим епископ
распорядился:
«...дабы не было роптания от родителей учеников за великий оных кошт
на учителя и на покупание книг, тако ж и на пропитание сынов своих, далече
от дому своего учащихся, ученики должны быть и кормлены и учены туне и на
готовых книгах епископских. А монастыри знатнейшие должны отчислять на
оное 20-ую, а церкви, наделенные землею, 30-ую часть приплодного хлеба...»
II
— Ой, болезные! Ой, миляги несчастные! Ох, сердешные, богом
обиженные! — глотая обильные слезы, шамкала старуха-нищая на окской
набережной, поглядывая на гвардейцев, расположившихся бивуаком вдоль
берега в ожидании царя.
— Ты чего тут хрюкаешь, убогая? — подошел к ней унтер.
— Да как же, батюшка! Солдатушек жалко!
— Ружье да ранец, бабушка, не тяга, а крылья.
— Крылья-то у ангелов у однех остались ноне. У человеков крылья
срезаны. Человек днем скоком скачет, а ночью плачет... Вот что, батюшка, а
теперича и завовсе...
Унтер ухмыльнулся, отошел.
К старухе из толпы подкатился какой-то чернец. Глаза бегают. Сам
ежится. Бороденка рыжая, неровная.
— О чем, бабушка, с начальником-то?
Старуха сморщилась, всхлипнула. Чернец услужливо вытер ей рукавом
слезы.
— Чего горюешь, честная девственница? — не то со смехом, не то
удивленно спросил чернец.
— Царь к нам едет! — шепнула старуха чернецу.
Чернец задумался. Мягко, по-кошачьи ступая, подошел еще человек:
высокий, черный, курчавый. Старуха и та заметила, что он красивый.
— Чего говорил унтер-то? — спросил он ее.
— А я и не поняла! — наивно ответила старушка. — А ты кто такой,
батюшка, будешь?
— Лошадиный барин, капрал жеребячий.
И, немного подумав, спросил:
— Знаешь ли Филиппа Рыхлого?
— Как не знать, батюшка! Известный скорпиен.
— Лошадь я вчера увел у него, вот кто я.
— Так, так, поняла, поняла! — улыбнулась старуха. — Подай, батюшка,
на радости божьей страннице! Бог тебе пошлет еще...
Курчавый подмигнул чернецу:
— Выдай.
Чернец извлек из рясы деньгу.
— Вот тебе за твои душеполезные речи. Помолись богу, чтобы он помог
мне теперь жену увести у Фильки у сопливого.
Старуха усердно перекрестилась:
— Пошли тебе, господи всевышний! Господи, помилуй, господи, помилуй!
Мало стало хороших людей!
Курчавый и чернец рассмеялись.
— Я ведь не такой прелюбодей, как Питирим... Спал с овчинниковской
девкой, а потом пытал ее и порол... С бабой нельзя так, не полагается.
Интересу нет, без ласки. Простота не везде нужна.
Старуха заплакала.
— Ты о чем?
— Знала я ее, Лизаветушку-то, царство ей теперича небесное! Замучили
они ее, окаянные. И отца ее, подлюгу, знаю... И братьев. — И махнула
рукой. — Что уж говорить! Подай, родимый. За ее душу молитву возносить
буду...
— Отец Карп, выдай еще...
Чернец, покосившись на приятеля, сунул в руку старухе «крестовик».
— Голубиная радость, молитвы извергающая! Помолись тогда и за раба
божьего Софрона... Жить ему долгие годы, чтобы, и побольше вредных людишек
ему убивать чтобы; а еще помолись за раба божьего Сыча... Мысля сбылась
его чтобы...
Старуха перекрестилась на кунавинскую церковь, выглядывавшую из рощи
по ту сторону Оки. Черный курчавый молодец перевел взгляд в сторону
окского надгорья, по которому спускались полицейские ярыжки.
— Идем! — дернул он чернеца за рукав.
— Куда же мы теперь с тобой толкнемся? — вздохнул отец Карп.
— Эх-эх ты, приятель! Мало места на земле? — засмеялся бородач,
обнажив сильные, белые зубы.
Ярыжки торопливо, обливаясь потом, спускались по горе к набережной. И
не успела старушка оглянуться, как ее собеседники уже исчезли, словно
сквозь землю провалились.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В этот день, 26 мая, утро было серое, облачное. Дул верховой ветер —
волногон, выбивая пенистые гребни на взгорьи. Вода звенела, шлепаясь о
камни, шелестела в травах; далеко разносился ее шум.
Вверху, там, на посаде, ветер рвал в клочья колокольный перезвон.
Улицы в городе опустели, вымерли, зато по берегу, в кустарниках, между
ларей и в проулочках между домишек, а также и у заборов набились всякого
званья люди. Это — особенно любопытные из посадской мелкоты, решившиеся во
что бы то ни стало рискнуть на прогулку для смотрения царя.
Но и у этих сердце упало, когда с кремлевской стены ухнули пушки, а в
ответ им откуда-то издалека, из-за бугров, с Оки, пушечным же грохотом с
еще большею силою огрызнулся кто-то громадный, жуткий...
Чайки испуганно заметались в сером воздухе, ложась на воду с
вывертами, будто подстреленные. Зеваки до того перетрусили, что не могли
даже пошевельнуть рукой, чтобы перекреститься.
«Царь!»
Половодье стерло устье Оки. Перед глазами простор. Целое море
беспокойной, волнующейся воды. И не разберешь: где Ока, где Волга, а над
этим морем — муть серого необъятного пространства. В этой мгле тщетно
искать разгадки совершающегося: серо, мертво, пустынно.
Опять грохнуло, да так, что берег дрогнул и колокола церковные
поперхнулись. Словно земля дала трещину или лопнули небеса, исторгнув из
себя планеты огнедышащие.
К пристани, по съезду у Похвалы, в кибитках сползали власти посадские
и нижегородское купечество. Маленькие, черные возки и лошади трепыхались
по суглинку, похожие на встревоженных муравьев, спешно сползающих со своей
муравьиной кучи.
Тут же тащился и рыдван Филиппа Павлыча Рыхловского, также
приглашенного вице-губернатором для встречи царя. Филипп Павлыч был в
премногом расстройстве — лучшего коня, которого он купил к царскому
приезду, будучи еще в Арзамасе, в ночь на сегодня кто-то увел из конюшни.
Все зубы вышиб Филипп своему конюху, а легче от этого никому не стало.
Конь — как в воду канул. Рыдван теперь тащила белая, грязная лошаденка,
невзрачная, худая — «хуже всех». А пристало ли ему, заводчику, крупнейшему
овчару и металлургу Филиппу Рыхловскому, тащиться встречать царя «на таком
одре», как он в сердцах назвал своего коня.
«Эх-эх! — думал про себя желчно настроенный Филипп. — Как был ты
Филей-простофилей, так и остался ты им и теперь. Кто что сумеет, все тащат
у тебя, всем хочется поживиться твоим добром!»
И сделалось ему горько, обидно и совестно за себя, за свою супругу,
Стефаниду Яковлевну, и за своего сынишку, младенца Петра...
«Ну подожди же! — потный и злой, мысленно грозил он кому-то. — Я вам
докажу!»
На берегу и на пристани, куда приполз на своей кляче Филипп,
собралась уже вся знать. Впереди всех расположилось в ярких парчовых ризах
духовенство, возглавляемое епископов. Позади духовенства — надутые,
расфуфыренные военачальники и полицейские офицеры. Позади их — городовое и
вотчинное дворянство, а около пристани по берегу — бородатая и пузатая
гостиная сотня. Сюда же, конечно, примкнул и Филипп Павлыч (брюшко стало
отрастать и у него). Поздоровался чинно со знакомыми одногильдейными
гостями и стал рядом с Пушниковым.
За купцами по всему берегу по пути царского следования в город
вытянулись шпалерами солдаты посадского гарнизона.
В толпе дворян и военных на пристани выделялся какой-то нарядный, в
малиновом камзоле, молодой человек. Он был не по-нижегородски юркий и
разговорчивее всех. И держится как-то просто, свободно. Сразу видно, что
не здешний. Пушников сообщил по секрету Филиппу Павлычу, что это именно
тот и есть, посланный Петром в Нижний, интендант Потемкин, который
секретно готовит здесь потребные для царева войска суда, а также и
провиант, и для которого на днях Питирим собирал среди купцов деньги. «Вот
они отчего простые-то!»
Пушников подмигнул Филиппу и вздохнул. Вздохнул и Филька. Поняли друг
друга.
III
В двенадцатом часу пополудни прогремел третий гром, самый близкий,
самый потрясающий. Поколебалась земля, а с нею и пристань. Зашумели
деревья, взметнулась пыль на съезде. Кони шарахнулись прочь от берега,
заржали. Люди столпились в кучи, озираясь пугливо: «Что такое творится? Не
света ли преставление?»
Кремль ответил тотчас же всеми своими тринадцатью пушками и многими
пищалями. Звонари бешено бухнули в колокола. Загудели гудом жалобным
верхнепосадские приземистые церкви, напыжились, будто крепостные
холопья-гудошники у барина на пиру.
Встречающие царя на пристани пришли в беспокойное движенце.
Встрепенулось и сонное вотчинное дворянство, понаехавшее из воеводства;
зашевелились парчовые конусы поповских риз. Рука епископа с крестом,
поднятая вверх, замерла над головами.
И вдруг в мутной, желтоватой дали Оки Филипп увидел темные,
величественные громады кораблей. Все стихло.
Первыми шли неуклюжие великаны — «насады», заблаговременно
сооруженные на москворецкой верфи для хода по Волге, с высоко поднятыми
наделанными бортами. Грациозно покачивались за ними морские, с резными
украшениями, галиоты. Дальше следовали острые черные шуйты и, наконец,
эверсы. Небо закрыл целый лес мачт с пышными надутыми парусами.
Двигались суда быстро и величественно при попутном верховом ветре,
слегка покачиваясь.
...Корабли приближались. Вокруг них шло множество лодок, называемых
«островскими» (они служили солдатам в Балтийском море для сообщения между
островами). На лодках можно было видеть людей в зеленых и синих мундирах с
красными отворотами. Лодок было так много и так пестро от них стало на
воде, что не представлялось возможным разобрать даже, кто в них сидит.
Филька смотрел на все это и с тревогою думал: что сулит ему прибытие
царя? Пушников, Олисов и другие гости первогильдейной сотни охвачены были
приблизительно такими же мыслями, а Волынский, у которого зуб на зуб не
попадал от волнения, бессмысленно бормотал про себя разные несуществующие
молитвы. Епископ был серьезен и спокоен. Он с интересом рассматривал
приближавшиеся лодки, ища в них императора.
Но вот подошла первая лодка, и из нее выскочило на помост пристани
несколько офицеров Преображенского полка. Во второй лодке пристали царский
лекарь, духовник, протодиакон и другие клирики. Наконец, в одном большом
струге, называемом «москворецким», все увидели высокую, немного сутулую, в
зеленом мундире фигуру Петра.
Епископ размашисто осенил крестом замеченного им царя. Шапки, словно
бабочки, вспорхнули над головами.
Залп, которым корабли извещали нижегородцев о прибытии царя, и
ответный салют кремлевской артиллерии окончательно свели на нет всякую
живую тварь в Нижнем Нове-Граде, лишили способности мыслить мирного,
привыкшего к тишине обывателя. Попы и диаконы, однако, под гневные взгляды
епископа, набрались духа и запели:
Ныне силы небесные с нами невидимо служат,
Се бо входит царь славы...
Корабли окутались густым облаком дыма. Белые, удушливые комки его
липли к воде, обвивались вокруг рей и бугшпритов. В берега ударили
большущие волны, поднялся небывалый водоплеск. Пристанские канаты со
скрипом натянулись — того и гляди, лопнут. Да и сама пристань заколыхалась
так, что все стали хвататься друг за друга, чтобы не упасть. Пение
духовенства смешалось с гулом реки. Послышалась команда многих голосов.
Лошади на берегу пришли в бешенство, расстроив ряды конных драгун.
Царский флот входил в Волгу.
Филька увидел курчавую голову над толпой, заполнявшей пристань. «Он!»
— подумал Филька и почему-то заплакал.
Нищие и убогие бросились без оглядки бежать прочь от пристани,
ковыляя на костылях. Будто спасались от кого-то, но никто за ними и не
думал гнаться. Ярыжки и сами-то от страха не знали, куда деваться, жались
друг к другу, щелкая зубами, как затравленные волки.
Попы вдруг замолчали, и стало как-то спокойнее. Филька не сводил глаз
с этой возвышавшейся над толпой головы и вздрогнул, когда на ней вдруг
появилась громадная треуголка. И ничего особенного в этом нет, а ему стало
жутко. И как это он мог думать так дерзко и непокорно? «Ой, ой, ой? Спаси
господи и сохрани!» И таким мелким, ничтожным представился он сам себе,
вместе со своею Степанидою и сыном Петром, и вместе со своею гильдией и
заводами, а уж что там говорить о прошлом — о раскольниках,
расколоучителях, разбойниках, беглых монахах?!. «Ой, ой, каким я дураком
был! Дай бог, чтобы царь не узнал об этом!» И Филька незаметно сунул руку
за пазуху и сделал там двуперстно несколько крестных знамений: «Господи,
господи, прости меня!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Первым долгом царь выслушал доклад вице-губернатора и интенданта
Потемкина. Он пожелал сию же минуту по своем прибытии осмотреть
приготовленные в Нижнем суда для перевозки войска в Персию. Отправив
царицу в строгановский дом, находившийся тут же, на Рождественской
набережной, Петр сел с Волынским и Потемкиным в лодку и объехал эти суда,
подробно знакомясь с ними. Среди них он нашел несколько судов, неисправно
сделанных в Твери. Тут же, на пристани, Петр дал строгий приказ написать
генерал-адмиралу, не прибывшему еще в Нижний, «чтобы велел он справиться,
кто их делал?».
После этого царь распорядился погрузить на приготовленные суда все
привезенное из Москвы, а сам пешком, окруженный военными, дворянством,
духовенством и купцами, двинулся к дому Строганова. По дороге с
любопытством оглядывал окрестности, иногда останавливался и, показывая
пальцем на тот или иной дом, спрашивал о чем-то, низко наклоняясь, у
Волынского.
Перед строгановской церковью Рождества Петр снял треуголку и набожно
помолился. И затем долго рассматривал храм, покачивая с довольной улыбкой
головою. Позвал Александра — сына Григория Дмитриевича Строганова,
похлопал его по плечу, похвалив за церковную его рачительность. А человеку
только этого и надо было — возрадовался зело Строганов: в душе-то он был,
как и многие купцы, приверженец «старой веры». Чем больше люди любуются на
храм, тем лучше, меньше подозрений со стороны властей.
Филька смотрел на эту картину из-за спины одного офицера, боясь
попасться на глаза царю, хотя и без него тут народу было немало, и думал:
«Не рассказал бы Строганов, что я лазил на колокольню и что хотел улететь
из Российского государства».
Строганов устроил в своих каменных хоромах возле этой церкви такое
угощение для царя и его супруги да для дворян с духовенством и для
купечества, что Филипп от одного только взгляда на убранство столов уже
почувствовал себя сытым.
По правую руку царя посажен был епископ Питирим, по левую
расположилась царица Екатерина, с улыбкою рассматривавшая окружающих. Во
время еды Петр тихо вел беседу с Питиримом. Он подробно расспрашивал
епископа о положении дела с расколом. Питирим рассказал царю о том, какую
великую пользу принесла в борьбе с керженскими «возмутителями» казнь
диакона Александра, рассказал об упорстве этого расколоучителя, о том, что
он так и умер, не раскаявшись. Рассказал и о том, каким ореолом
жестокосердия окружено имя его, епископа.
Петр тихо заметил на это:
— Упорства много в людях, и тем паче сокрушительнее должна быть
власть. Вам известно, сколько я со времени моего царствования учинил
наказаний и колико достопамятнейший в рассуждении другого подал вам пример
употребления власти, данные мне от бога... В чем я находил правду и чего
безопасность моего народа и благосостояние моего государства требовали, —
я презирал все могущие быть в свете рассуждения относительно строгости
моей в наблюдении правды.
И потом, передернувшись, более громко, чтобы слышали все, сказал:
— Вы видели, господа, что наказал я преступление сына моего, который
по несчастию был более неблагодарен и зол, нежели бы кто надеяться мог, а
равно и злодеяние тех, кто имели в преступлениях его участие... Я надеюсь,
что тем утвердил я главное мое дело, могущее учинить народ наш российский
сильным и страшным, а земли мои благополучными.
И, обведя тяжелым взглядом своих выпуклых глаз собравшихся, добавил:
— Ныне строгостию и благостию своею хочу я обозреть провинции моего
государства и проверить тех, коим я в губерниях моих подданных вверяю, и
наказать тех, кто власть свою во зло употребили, подданных моих утеснили и
потом, кровию их обогащать себя дерзают... И понеже мои подданные в
настоящем нашем праведном походе принуждены мне помогать людьми и
провиантом, то тем и заслужили у меня наисильнейшее защищение противу оных
кровопийцев.
Полное, широкое лицо Петра нахмурилось. Все притихли. Епископ, смело
приподнявшись, обратился к царю:
— Можно ли себе представить, коликое чувство благодарности в сердцах
каждого из слушателей рождает сия гневная речь вашего мудрого величества.
Да будет нерушимою стеною нашей преданности и верности ограждено царское
лицо твое. «Господь сил, сокрушаяй брани мышцею высокою, есть тебе столп
крепости от лица вражия».
Все присутствовавшие встали с своих мест, как один, и низко
поклонились сначала царю, а потом царице.
Петр сидел задумавшись. В глубокой тишине вновь раздался его голос:
— Берите пример с великого мужа, родившегося в здешнем граде, с
Кузьмы Минина... Потомство никогда не забудет его преданности родине. Он
спас Русь от порабощения... Помните о нем всегда и берегите его
гробницу...
Филька оживился. «Эге! — подумал он. — А кто первый пошел на призыв
царя и завел в Нижнем овчарное производство? А кто перековал столько
вредного для царской власти народа?»
И показалось ему, что если царю укажут на него и доложат о его,
Филькиных, подвигах во славу Петрова владычества, то царь обнимет и
поцелует его и скажет всему народу: «Вот у вас тут новый объявился Минин,
у вас под носом, а вы его не видите и не оценили по-настоящему. Что вы за
люди?!» И всех укорит, а его осыпет наградами.
Эти размышления приободрили Фильку, и он немного высунулся вперед и в
ответ на улыбку царицы, смотревшей, как ему казалось, на него, он смиренно
потупил очи, стараясь выразить на своем лице преданность престолу...
Сожалел он в душе только об одном теперь. О том, что ему не видно
своего лица — удается ли выразить на нем то, что хочется, и не заметно ли,
что он, Филька, был раньше раскольщиком и помогал...
«Нет, нет! Лучше не думать, а то узнают!»
Филька оборвал течение мыслей, сделав лицо еще скромнее и счастливее.
Петр расспрашивал Волынского: сохранился ли в Нижнем кто-либо из рода
Мининых, и узнав, что никого не осталось, выразил свое по этому поводу
сожаление. То же самое высказала и царица.
— Однако надобно будет нам всем помолиться у гробницы сего великого
мужа, коему все мы обязаны нашим благополучием. И не может быть того,
чтобы когда-либо имя сего героя было забыто на нашей земле! Ибо оно есть
знак непобедимости родины нашей.
Сказав это, Петр поднялся и помолился. Точно по команде поднялись и
все присутствующие и тоже перекрестились.
После обеда Петр верхом, окруженный нижегородскими властями и
генералами, поехал осматривать город.
IV
Филька встречал царя, а Степанида пекла сладкие пироги и крендели; ее
сынишка ползал тут же на большом ковре; она поминутно оглядывалась и
покрикивала на свою «радость».
И вот вдруг дверь отворилась, а на пороге появился цыган Сыч. Руки
опустились от неожиданности и страха у Степаниды Яковлевны. Она смотрела
на него и не могла слова вымолвить, — на языке вертелось одно: «Уходи!
Зачем пришел?» А сказать не было сил.
Цыган Сыч мягко, вежливо вошел в горницу и без приглашения сел на
скамью.
— Не ждала, как видится?
— Я тебя и в живых-то не считала, а не токмо что... а ты вот,
оказывается, ишь! — сказала она с какою-то досадою, отвернувшись от гостя.
Сыч улыбнулся, заиграл белками:
— Не одним купцам небо коптить, небось, и нашему брату хочется.
А потом перевел взгляд на ребенка.
— И-их, какой алашка-букашка! Чей это?
Степанида вспыхнула:
— Мой.
— Э-эх ты, — вздохнул цыган, оглядывая с ног до головы Ст
...Закладка в соц.сетях
