Жанр: Электронное издание
Posledniy_favorit
...и дорогам мира...
А Зубов, маленький, юркий, пронырливый, мелкий и телом, и духом, имел
совсем другой вид, когда на него скатилась лавина удачи и почестей.
Из всего этого он как будто нагромоздил для себя высокий, но плохо
устойчивый пьедестал, кое-как влез на это высокое подножие и балансировал
там, такой неуверенный, еле заметный и даже смешной...
Все могущество Зубова влекло к нему все, что любит и умеет
пресмыкаться в ожидании хотя бы малой выгоды. Сотни прожектеров, своих и
иностранных, являлись лично и присылали ему свои порою самые несбыточные,
сумасбродные проекты политического и общественного характера, предлагали
услуги и для получения золота химическим путем, и для сохранения вечной
молодости, и для укрепления без конца мужских сил, даже для успеха у
каждой где-либо встреченной женщины...
Все это принимал Зубов и его секретари, и часто среди мусора умели
они находить блестки золота и пользоваться ими, не делясь ни с кем, по
совету госпожи Простаковой.
Эту материальную сторону Зубов особенно имел в виду.
Как бы желая возместить неудачу с покупкой могилевского имения
покойного князя Таврического, Екатерина подарила Зубову пятнадцать тысяч
душ в новых местах, недавно приобретенных от Польши... И сам он покупал
«по сходной цене» земли и души, округляя свои владения...
Опустело как-то теперь вокруг стареющей Екатерины. И Зубов стоял, как
веха среди поля, тонкий, но далеко видный.
Он с помощью своих друзей с тем же стариком Салтыковым во главе
старался не пускать ко двору молодых, красивых людей, удалять вообще лиц,
выдающихся дарованиями, подвигами или умом.
Суворову постоянно поручались разные важные в стратегическом
отношении посты. То он укреплял русскую власть в Финляндии. А в следующем
году перелетел на юг, где ему поручили укрепление берегов Тавриды. И
старый герой приступил к работе, избрав своей штаб-квартирой молодой город
Херсон.
Разрабатывая планы новых покорений, завоеваний и преобразований в
империи, по большой части давно разработанные и даже исполненные
наполовину другими, предшественниками его, последний фаворит находил время
заниматься наукой и искусствами.
С высоты царскосельских башен пускал больших змиев, оклеенных золотой
пленкой, для изучения атмосферного электричества, по следам Франклина;
играл на своем великолепном Страдивари, иногда даже составлял дуэты и
квартеты со своим новым секретарем Грибовским и другими приближенными.
Этот Грибовский служил у Потемкина, явился свидетелем смерти
светлейшего, прислал обо всем виденном подробное, интересное письмо
Державину. Тот показал послание Зубову.
— Прекрасно написано. Черкни-ка твоему приятелю, не желает ли
послужить у меня? Пусть приезжает, — сказал Зубов.
Конечно, Грибовский немедленно прискакал и стал одним из самых
близких сотрудников фаворита, попавшего в большие государственные
деятели...
Недавний гвардии подпоручик не на шутку возомнил о себе как о
единственном хозяине всего высшего управления и стал рассылать
лаконические приказы и мемории, сходные с рескриптами, даже по адресу
героя Рымника и Кагула, самому Суворову в его белый домик на берегу Днепра
в новом городке Херсоне.
При всех чудачествах Суворов был тонким дипломатом и не любил
бороться с придворными «лукавками», как он выражался. Но тон Зубова
показался невыносим для старика.
Среди самых счастливых удач бывает перемежка. Светлые годы
прорезаются темными днями.
Один такой день в счастливом году выпал и для Зубова.
В середине сентября 1793 года Зубов, раздраженный и недовольный,
вошел к государыне, держа какие-то бумаги в руке.
— Что, генерал? Или снова неприятности какие-либо? Что там у вас
такое? Выкладывайте. А потом и я вам кое-что приятное скажу. Вот и
сквитаемся! — И ласково указала фавориту на стул против себя.
— Какие неприятности?! Просто дикость! Подумайте, ваше величество: по
званию своему я пишу Суворову разные сообщения относительно новых городов
и прочих дел. Пишу, как надо в серьезном письме: коротко и ясно. Знаю, что
сам же он не терпит, если «мед мажут по тарелке» — его образное
выражение...
— Я знаю, что Александр Васильевич это не про мед говорит. Ну да все
равно, дальше. Ты ему пишешь. А он отвечает, конечно?
— Да, но как? Полюбуйтесь... Впрочем, нет, я сам прочту, чтобы не
утруждать вас. Извольте прислушать, матушка: «Ваше сиятельство, граф
Платон Александрович. Ваше писание от августа 30-го получил. Что потребно,
сделано частью, остальное по возможности будет своевременно совершено.
Добавить до сего имею: ко мне штиль ваш рескриптный, указный,
повелительный, употребляемый в аттестациях? Нехорошо, сударь. Александр
Васильев сын Суворов, граф Рымникский». Что скажете на такую дерзость,
ваше величество?
Судя по улыбке, которую Екатерина постаралась сдержать, она не совсем
разделяла мнение своего фаворита. Но, словно успокаивая балованного
ребенка, мягко заговорила:
— Правда, как неразумно со стороны старика! Хоть ты ему в сыновья
годишься и благодаря своим дарованиям, уму и характеру кроткому быстро
преуспел, даже очень быстро, но ему помнить надлежит, что чин чина
почитай... Хотя бы для внешнего мнения людского. Я буду писать, попеняю
старику... Осторожненько, но он поймет. Он не совсем глупый, право, мой
друг! Что еще там?
Закусив губы, с деланной улыбкой Зубов обидчиво заметил:
— Конечно... Если так, выходит, я не прав? Зачем так писал герою,
старику, которому в сыновья гожусь... Прошу от души прощенья. И перед ним
вину свою сознаю. Коли он старше всех у государыни моей... Что ж мне
говорить. Я верный слуга, первый подданный, не боле...
— И хорошо, что так мыслишь. Смирением вознесешься. Гордость помехой
будет во всем. Помни, Платон. Что там еще за писулька? От кого?
— От графа Воронцова, от Семен Романыча...
— А, кстати. И я вести получила из тех краев. Что он пишет?
— Тоже мне выговор дает. Да еще почище вашего недотроги Суворова. Это
уж прямо терпеть невозможно... Коли меня так будут почитать, зачем мне все
эти чины и звания? Лучше в неизвестности, да в спокойствии жить...
— Батюшки, философия какая глубокая! И не примечала я за тобою раньше
того. Неужели одно письмо из Лондона веселый твой нрав так изменило? Читай
и его. Послушаем, что там.
— Вы шутить изволите, ваше величество, а я...
— И нисколько не шучу. Читай, прошу тебя!..
— Читать долго будет... Дело такое: писал я графу о некоторой
комиссии. Вот собираемся мы на Персию походом... И далее еще. Есть у меня
хороший оружейник, англичанин. Индрик его звать. Он пришел ко мне,
списочек дал, кого и откуда с его родины вызвать надо. Там, по закону
ихнему, таким мастерам от королевских заводов отъезжать нельзя. Да за
большие деньги, если умеючи подойти, и бросят службу, потихоньку к нам
переберутся... Я о них и писал графу Семену Романычу... Второе, тот же
Индрик сбирается сам на время в свою сторону съездить. Соберет там
некоторые секретные инструменты и машины небольшие, которые нам тут очень
нужны... И думает все тайком сюда предоставить... Все я по чести
отписал...
— Депешей, шифрами?
— Д-да... то есть нет... Зачем? Почтой, письмом, как обычно...
Екатерина молча покачала головой. Но Зубов, занятый своею мыслью, не
заметил этого и продолжал:
— Что же получаю в ответ? Выговор по всей форме. Мне! От него!..
Пишет то, о чем я и сам знаю: что невозможно проделать ничего из
требуемого, ибо в Англии то запрещено. И пишет: «Каково мне будет, если
прочли на почте письмо и королю сказали, чем посол русский промышлять
намерен?» Потом целую проповедь прибавил. «Что бы, — спрашивает
Воронцов, — тут в Петербурге сказали, ежели бы сэр Уайтворт стал русские
секреты увозить, закупать людей?.. Верно, не похвалили б за то». Дальше
пишет, что про все теперь известно в министерствах. И ежели бы он,
Воронцов, пошел на отвагу — ему все равно не удастся затея. Теперь
смотрение усиленное будет за всем, что нам надобно... Да Индрика бы теперь
в Англию не посылать. Тут его схватят в одночасье и посадят на веки в
Товер! Что ты на это скажешь, матушка?! Как он посмел писать такое мне?
— Д-да, нехорошо... Плохо д л я н а с с т о б о й, генерал! А что
делать, знать желаешь? На сей раз уступи ему. Послушаем князя. Давно он
там живет, порядки хорошо знает... Потом и попросим снова все наладить,
как суматоха теперешняя забудется. Потерпим, подождем...
— Да время не ждет, государыня...
— Оно пускай себе не ждет, пусть вперед летит. На то его с крыльями
изображать люди стали. А мы с тобой — бескрылые. Поплетемся помаленечку.
Знаешь присловье русское — «Тише едешь — дальше будешь»?..
— От места от своего, да не от цели... Ну, подождем... — И, совсем
насупясь, фаворит медленно стал прятать письма в карман мундира.
— Вот какой вы милый, уступчивый сегодня, генерал! — по-французски
начала Екатерина. — За это я вам секрет открою... Большой... Из двух
половинок... Но раньше еще два слова. Мне тоже пишут из Англии. Наш
«странствующий принц» там чуть было в беду не попал... Долги у него. Чуть
бы он ступил на берег, а там уж и полицейские сторожили: цап — и в
заточение... Так он на нашем корабле и пробрался дальше, в Шотландию. Там
полегче закон... Сидит наш принц в королевском старом, мрачном, сыром
замке в Эбердине. Выходит лишь по закате солнца. Тогда не смеют свободного
человека за долги схватить. Закон тоже... И в воскресенье он свободен, от
утра до рассвета понедельника... Забавные законы... Пишут, кто-то
натолковал принцу, что там и долги за него король заплатит либо наш
резидент... И все будет ему как на скатерти-самобранке подано. Хотела бы я
знать: кто там бедного принца подвел? Кто советы ему давал?
Говорит и с легкой, снисходительной улыбкой смотрит на фаворита.
Покраснел Зубов, но сейчас же принял гневный вид:
— Вот-вот. Князь Воронцов и это на меня, поди, сваливает. Вижу,
подкопаться он под меня хочет. Я с ним спорить не стану. Старый слуга
вашего величества. Разве вы меня променяете на него? Никогда! Я знаю...
— Ничего вы не знаете, генерал! Никакой мены затевать я не желаю. Это
барышники лошадьми меняются... А я того не любила, да и делать вперед не
стану... Всякий на своем деле и при своем месте хорош. Бросим. Лучше меня
слушайте. Готовьтесь к наградам, к радостям. В конце этого месяца свадьбу
играть будем. Сашу моего обвенчаем с принцессой Луизой... Елисаветой, как
мы будем ее звать... Сами знаете, к чему это приведет. Так не хмурьтесь.
Не думайте о пустяках. У вас много серьезного дела в руках. А я
пригляделась хорошо к принцессе. Очаровательное создание.
— Совсем дитя, подросток... тринадцатилетний...
— Ничего. У меня зоркий глаз. Из нее выйдет очаровательная женщина...
Увидите. И очень скоро.
— Я никого не вижу и видеть не хочу, кроме моей государыни...
— Хорошо, хорошо, льстец... Ну а теперь поговорим серьезно. Вы
полагаете, я соглашусь в конце концов на тот грандиозный план, который вы
лелеете уже столько времени. Оставлю без защиты свой север, забуду про
новые южные губернии, которые столько крови и денег взяли... И кинусь не
то на Царьград, который здесь, под рукой, а куда-то, по дорогам, где шли
полки Македонца? В Персию, на Индию, на самый Китай, с которым много веков
мирно живем мы по-соседски? Вы на это надеетесь? Напрасно, милый, отважный
мой генерал... Во-первых, план сложен, труден и почти несбыточен, если не
безрассуден, должна вам сказать... Уж не говоря о том, что денег у меня
нет и на самое крайнее, что здесь необходимо. А бросить десятки, сотни
тысяч людей с оружием за тысячи верст?! Дитя мое, вы подочли, во что это
обойдется? Чем это пахнет?
— Славой великого имени Великой Екатерины...
— Но, но! Взяток мне не надо. Да я их и не беру. Мы говорим серьезно,
генерал...
— Что делать, ваше величество, если даже о серьезных вещах я умею
говорить только весело? Вы сами, государыня, приучили меня к тому. Иным
дело трудно, невообразимо. А у вас в руках само спорится, как это говорят
по-русски... А уж если желаете цифр и фактов — извольте. Они у меня
есть...
— Все у вас есть... И кто только толкает вас на эти несбыточные пути?
Кто внушает такие походы?
— Прошлая удача вашего величества... Заботы о том, чтобы империя ваша
росла и укреплялась... Вера в высокое назначение, посланное вашему
величеству небом!
Екатерина только молча отмахнулась рукой.
— А затем ваши советники, генерал... Знаю я их. Стриженый бирюк
Альтести. Умный, тертый калач, как это говорят мужики... Но пройдоха. Он
понимает: где кипит большой котел, там и в его тарелку кое-что попадет. И
все остальные.
— Не стану спорить, государыня. Но сами вы не раз говорили: строго
судить людей, но также помнить, что и самый неприятный на вид полезен быть
может. Я не даю никому власти надо мною. Но сам беру от них, что могу... И
не Альтести был мне подсказчиком. И Иван Четвертый, и Великий Петр мечтали
о вольном торге с Индией, о гаванях при Великом океане, о засилье над
слабой, обленившейся Персией, которая ни одному воинственному натиску
никогда сильно противостоять не могла. И думается, то, что замышляли эти
мужи, именно вам, великой жене, свершить суждено... Я молчу... Я не
льщу... Я покажу мои документы... Вот что пишет в своей записке митрополит
Хрисанф... Это посерьезнее Альтести, надеюсь, ваше величество...
— Хрисанф? Ты бы раньше сказал. Он знает Восток. Человек глубоко
ученый, умный. Честолюбив, завистлив... Но верить можно этому монаху...
Читай, что там у тебя? Если он что советует, следует подумать...
— И я так полагал, ваше величество... Вот главная суть, — пробегая
глазами исписанные листки, сказал Зубов. — Сначала он описывает богатства
племен и стран, лежащих у врат вашей империи на юго-востоке: Туркестан,
Хива, Бухара, все Закавказье, видавшее некогда дружины Мстислава... Вы
сами знаете, как изобилуют они дарами природы, какую выгоду и сейчас имеет
казна от одних пошлин на товары, приходящие оттуда. А между тем эти
отдельные владения не имеют над собою близких и сильных господ... Между
собой воюют, ослабляя себя тем. Стоит приманить одного князька, он будет
помогать покорению остальных. А после, конечно, и сам должен будет войти в
общую компанию... Это первый шаг. Персия на ее границах с нами почти
беззащитна, как сами знаете. И даже не станет очень хлопотать, чтобы
отбить у нас то, что будет взято на первых порах там, у гор Кавказа. А эти
первые куски будут опорой для дальнейшего похода на Тегеран. И дальше, на
Тибет, на Индию... Но тут же и боковое движение начнем... От берегов
Кавказа, из гаваней Тавриды потекут корабли к Босфору... И на них сама
Екатерина... Возьмем Анапу, а со стороны суши пойдут суворовские орлы,
румянцевские знамена... На Адрианополь потом! И Царьград скорее будет у
ваших ног, государыня, чем вы сами думаете... Сама Англия не поможет. Ей
придется там, на далеком Востоке, боронить свою индийскую жемчужину...
Франции дома с делами не управиться. Австрия же за нас. Пруссия пока не
глядит к востоку...
— Стой, стой, стой! — волнуясь, по-русски заговорила Екатерина. —
Одно упустил. Пройти страну потоком, с солдатами, с пушками, устрашить,
покорить ее, подобно Македонцу, мыслимо еще. Но удержать как столь славное
завоевание? То много труднее. Дитя ты неразумное, хотя и генерал мой,
умник писаный... Что скажешь?
— Ответ готов, матушка. Я и о том думал. Вот что пишет владыко. А он
знает: англичане владеют в Индии царством, пожалуй нашему равным. А
держатся там всего силой армии в двадцать пять тысяч людей европейских. Да
своих, сипаев, — пятьдесят тысяч еще под ружьем. Ужли мы в пять раз более
выставить туда не сможем?
Екатерина даже не ответила, погруженная в глубокую задумчивость.
Лицо у нее загорелось, глаза заискрились.
Насколько трудно, почти невозможно было заговорить императрицу,
увлечь ее словами, идеями, высокими фразами, настолько каждая отважная, но
деловой вид имеющая затея, особенно пограндиознее, могла воспламенить
могучее воображение этой вечной искательницы приключений и в жизни, и на
троне.
Простая во вкусах, сдержанная в своем тщеславии, постоянная в
привычках, Екатерина являлась ненасытной, если могла проявить силу духа,
блеск фантазии, силу царственной власти.
Зубов успел с этой стороны разгадать свою покровительницу и, даже не
ожидая ответов, продолжал:
— Мы сперва сделаем хорошие разведки. Без того нельзя. Вот Хрисанф
пишет: врачей, хакимов бродячих много в тех краях. Принимают их, любят,
все им говорят. У нас найдутся люди подходящие, которые по-восточному
знают... Пошлем. Они соберут справки, срисуют пути и крепости, сосчитают
врагов... А ты, матушка, уж тут и дело порешишь: сидеть на месте али
вперед идти с Божьей помощью...
— Вперед? До коих пор вперед? Кабы Бог остановки не поставил... И еще
задача: шведы нешто в такие для нас трудные минуты про свое не вспомнят?
Финляндия еще тепленькая лежит, друг мой... Еще не все по дороге прибрано,
что растеряли генералы шведские, домой уходя. Теперь свое искать явятся...
И наше подберут.
— А ежели, ваше величество, будет шведский король вам не такой родич,
как теперь, а внуком доводиться станет? Может, и беды от него ждать не
придется.
— Как? Как ты сказал?.. Ты мог подумать, чтобы я... свою внучку
какую-либо да выдала за этого... молокососа... за шведского короленка
полунищего... за...
— Матушка... Да что ты! Да Бог с тобой! — заговорил перепуганный
неожиданным взрывом негодования фаворит. — Так я это... Лишь бы с северу
тебе покойной быть... Лишь бы оттуда не было никакой угрозы нам...
— Нам? Это еще что? Кому это «нам» — спросить дозволь, ваше
превосходительство!
— Русским... России... Земле вашей... империи, ваше величество... Да
я... сохрани Бо...
Вдруг веселый, звучащий по-прежнему молодыми нотками смех прервал его
смущенные речи:
— Ох, батюшки! Сама загорелась не из-за чего... и тебя вон как
напугала... Господи, видно, еще не уходилась на старости лет. Перестань
бормотать. Ничего дурного ты не сказал и не подумал. Каждый волен свои
мысли излагать, как знает. Сама я о том прошу всех. Бывает порой, сам
знаешь, подымет меня. Вы же все виною. Почитай, никто никогда слова
поперек не скажет... Я и привыкаю... Ты будь покоен. Спасибо тебе за твои
советы. Я о том, что мы говорили, еще подумаю... Бог в помощь... Работать
еще мне тут надо... Иди...
Понемногу Зубов достиг своего.
Уже стали понемногу готовить войска, копить деньги для долгих и
трудных походов. Были под рукой сделаны распоряжения на окраинах, откуда
намечалось выступление войск. Там шли осторожные приготовления...
И вдруг грянула гроза с другой стороны.
Англия в эту пору особенно опасалась России и всегда была настороже.
Кроме официального посла, агента по делам и других дипломатических особ, в
Россию, преимущественно в ее столицы, от лондонского министерства
иностранных дел направлялись опытные, снабженные большими средствами,
тайные соглядатаи, которые являлись то под видом художников, как известный
Том Драйер, то купцами, то артистами кочующих зверинцев и точно сообщали
обо всем, что удавалось подметить их проницательным глазам, что могли они
услышать и узнать. Сестра Зубова, жена камергера Жеребцова, в то же время
любовница лорда Уайтворта, хотя и надеялась, что сумеет англичанина
вынудить к откровенностям, полезным для ее брата, служила умному сыну
Альбиона великолепным осведомительным органом...
Вдруг в самое Светлое Христово Воскресенье — 6 апреля 1794 года —
прозвучал кровавый набат варшавской заутрени...
Вместо красного яйца — потоки пурпурной человеческой крови пролились
в этот день, когда особенно громко слова мира, всепрощения и любви звучат
и раздаются во всех христианских храмах...
Сомненья нет, что победители вели себя вызывающим образом, как это
бывает всегда. Побежденные были озлоблены, таили вражду, готовую вспыхнуть
при каждом удобном случае, собирались отомстить...
Но вожди понимали, что начинать снова борьбу вслед за недавним
поражением — безумно. И только обещание поддержки и помощи с чьей-нибудь
стороны, у которой много денег и сил, могло дать толчок, открыть выход для
неумолимой народной вражды и мести.
Так было сделано...
За варшавскую заутреню Суворов скоро отплатил пражской резней.
Вызванный спешно из Херсона, он, не отдыхая, прискакал сперва в
Петербург, потом на место действий.
История записала на своих страницах все, что совершилось потом. Она
будет судить и правых, и виноватых.
Но Зубову и тут посчастливилось. Он получил новые награды, новые
земли и души... И с удвоенной силой возобновились приготовления к великому
персидо-индийскому походу, который теперь стал мечтой Екатерины, как
раньше был мечтой Зубова.
После сильных бурь всегда наступает пора усталости, затишья.
Таким затишьем был отмечен конец 1794 и следующий за ним год.
По крайней мере — во внешней политике России. А так как весь аппарат,
правящий этой огромной страной, все министерства и кабинеты, по удачному
выражению принца де Линя, помещались на пространстве двух вершков: между
висками Екатерины, в ее голове, — то отдыхала и сама императрица.
А отдых был необходим. Кроме душевных потрясений и забот, телесные
недуги сильно напоминали о начале конца.
Особенно беспокоили всех сердечные припадки и признаки водянки, от
которой напухали ноги, низ живота.
Потом на ногах открылись какие-то нарывы. Они были неприятны сами по
себе.
Но дышать стало легче, ноги не так затекали. Мощная, здоровая натура
сама боролась с недугом, нашла исход дурным сокам.
Одно печалило императрицу: она не могла уже ходить много и легко, как
прежде каждое лето, по аллеям царскосельского парка, зимой — по залам
Эрмитажа, по его зимнему саду.
Опираясь на трость, ходит Екатерина и часто садится отдыхать. О том,
чтобы по-старому принять участие в играх молодежи, бегать с ними по
лужайкам, — и думать нечего!
Но любит она глядеть на юное веселье.
А его много теперь в доме.
Принцесса Луиза Баденская, в святом крещении — Елисавета Федоровна,
прелестная молодая жена юного Александра, внесла новую жизнь и очарование
в интимный круг усталой императрицы.
Всегда спокойная, ясная, веселая, готовая побегать и порезвиться, как
дитя, несмотря на свои серьезные, даже печальные глаза, Елисавета овладела
любовью Екатерины и расположением всех окружающих...
Чудесный августовский вечер готов спуститься на сады и дворцы
Царского Села.
Большая зеленая лужайка у пруда звенит от молодых голосов, оживлена
группами кавалеров и дам в легких, простых нарядах, как любит Екатерина.
Здесь мужчины в будни все во фраках, дамы без пудры и кринолинов или
фижм.
Императрица сидит на скамье и любуется милой картиной.
Длинной вереницей вытянулись пары. Впереди — высокий, толстый
Державин.
Он своим звучным голосом произносит заветные слова:
— Горю, горю, пень!..
— Чего ты горишь? — спрашивает Зубов, стоя в первой паре с
Елисаветой.
Во второй паре — Александр с Варей Голицыной, смуглой, очаровательной
девушкой, с которой он на вид так же дружен, как и его пятнадцатилетняя
жена.
Дальше — Константин с молодой графиней Брюс, за которой теперь
ухаживает, что выражает щипками и толчками. А когда ему за это девушка
начинает драть уши, он целует мягкие руки до боли крепко, даже кусая их...
Желая угодить Екатерине, стоит в паре и толстая графиня Шувалова,
затем любимая фрейлина государыни, побочная дочь Бецкого, Александра
Сергеевна де Рибас, урожденная Соколова, княгиня Екатерина Александровна
Долгорукая, за ней — прелестная, здоровая, тайно обвенчанная много лет с
мужем и недавно прощенная за это княжна Нарышкина, Жозефина Потоцкая и
много других стоят в этой блестящей веренице. Кавалеры тоже свои. Из
молодых — одни дежурные камер-пажи, разобравшие фрейлин. А то больше люди
почтенные. Седые без пудры. Но «матушка» веселится с молодежью, веселятся
и они...
Кончен допрос.
— Раз, два, три... Лови! — кричит Зубов.
Пара разделилась, переменясь местами для отвода глаз Державину.
Мчатся оба по лужайке. Он вправо, она влево, к пруду...
Державин, багровея от одышки и напряжения, старается догнать
Елисавету.
Без шляпки, повешенной тут же, на кусте, мчится вперед красавица,
едва касаясь ножками земли, легкая, воздушная, как эльфа... но такая
стройная и полная созревающей женской силы и прелести... Волосы светлым
каскадом вьются по плечам, веют по воздуху от быстрого бега... Лужайка
делает уклон к воде. И еще быстрее несется она, порою через плечо
поглядывая, где Державин, где ее пара.
А Зубов уже резко повернул мимо Державина, видя, что тот отстает, и
приближается широким, упругим бегом, словно желая защитить слабую нимфу от
насилия нападающего сатира.
Вот он близко... На влажной траве, у самой воды, Елисавета
поскользнулась, заколебалась, словно на лету, но удержала равновесие...
Но Зубов был уж тут.
— Боже мой!.. — вырвался у него крик испуга, и, словно желая охранить
ее от падения, он обеими руками крепко сжал ее ги
...Закладка в соц.сетях
