Жанр: Электронное издание
Posledniy_favorit
...а краснощекий регент.
На другое утро государыня работала с Храповицким, когда вошел Зубов.
— Останьтесь, вы не помешаете, — обратилась она к своему
статс-секретарю, в то же время ласково протягивая руку фавориту для
поцелуя. — Я позвала вас, генерал, чтобы показать эту записку и спросить,
чем кончились последние переговоры с регентом. Мне сдается, дело близко к
концу, если не случится чего особливого.
— Чему случиться, ваше величество? Все идет прекрасно. Позволите?
Зубов развернул записку, сейчас же узнав мелкий, четкий почерк Марии
Федоровны.
Великая княгиня писала по-французски:
«Милая матушка! Считаю своим долгом отдать вашему императорскому
величеству точный отчет о вчерашнем нашем вечере. Как мне кажется, он
служит хорошим предзнаменованием, потому что король открыто ухаживал за
Александриной. Танцевал он почти исключительно с ней. Даже после полуночи,
заметив, что девочка спросила меня, можно ли ей протанцевать еще одну
кадриль, он сейчас же подошел к регенту, что-то сказал ему на ухо, после
чего регент от души рассмеялся. Я спросила о причине такой веселости.
Регент ответил: «Он справляется, позволено ли великим княжнам еще
танцевать». Когда я ответила утвердительно, король сказал: «О, в таком
случае и мне еще надо протанцевать!..» И пошел пригласить Александрину...»
Дальше шло несколько общих, заключительных фраз.
— Ну что, мой друг? Как скажете, генерал?
— С этой стороны дело идет скорее, чем я даже ожидал от холодного на
вид юного государя. Правда, великая княжна очаровательна и способна увлечь
самое спокойное сердце... В ней отразились все качества и очарование
вашего величества... Я правду говорю, государыня... Но придется еще
повозиться с брачным договором. Снова возникли затруднения насчет
секретного союза против Франции и...
— И — все пустое. Лишь бы главное довести скорее до конца. Я готова
на многие уступки, где дело не касается религии.
Зубов на мгновение смешался.
Екатерина продолжала:
— Но вы говорили, генерал, что этот вопрос почти улажен? А более
глубоко пока не следует вникать в него. Любовь, я надеюсь, поможет в этом
случае вере и мудрости, вопреки старым урокам... Как думаете, генерал?
— Вполне согласен с вами, государыня. Так я и сам полагал. Пусть дело
дойдет до конца. Мы требуем немногого: свободы исповедания для невесты.
Неужели же они посмеют отказать? Никогда!
— Аминь. Так и кончайте скорее дело. Набросайте сегодня же проект
брачного договора, в зависимости от того, что условлено вами со шведами...
И покажите мне. Пусть лежит наготове. Знаете мое правило: все готовить
заранее, чтобы время было обдумать. И еще прошу: действуйте как можно
осторожнее. Тут замешано чувство, а вы знаете, иногда излишняя
настойчивость может погубить многое...
— О, знаю, государыня. Я буду действовать по вашим приказаниям.
Проект нынче же будет готов. Морков у меня молодец. Он незаменим во всех
делах!
— Благодарю. Пока идите с Богом. Мы еще тут поработаем с моим старым
другом.
Когда Зубов ушел, государыня, довольная, веселая, обернулась к
Храповицкому, приложив палец к губам:
— Тс-с-с-с!.. Никому про то, что я вам скажу, иначе и вам дома
найдется работа. Составьте два рескрипта. Применяясь к счастливому
событию... Бог бы дал нам дождаться обрученья... Вот и напишите, что в
воздаяние хлопот, в такую радостную минуту... за все заботы, службу и
труды... некий генерал-фельдцехмейстер, князь и прочая, и прочая...
пожалован... Никому пока о том... смотрите... — серьезно заметила
императрица. — В генерал-фельдмаршалы... Он уже давно спит и видит о такой
радости... А Моркову — Андреевскую звезду...
— Слушаю, ваше величество... Завтра же прикажете привезти бумаги?
— Да. Можете не в очередь. Буду ждать. Ступайте с Богом!.. Впрочем,
нет, погодите! Передайте дежурному, что можно выпустить Константина из-под
ареста. Говорят, он взаправду захворал от страха и огорчения. Эта резвушка
Анна пришла в слезах просить за мужа. Сущие дети. А поучить надо было. Он
не мальчик. И ведет себя так, что мочи нет. Я даже отцу хотела жаловаться.
Но решила: на первый раз довольно этого. Думаю, присмиреет теперь. И
откуда мой внук набрался таких манер? Всех задирает, оскорбляет... Даже на
улице не умеет себя прилично вести... Совсем санкюлот. Его, пожалуй,
изобьют где-нибудь. Такой ужас. Посмотрю, что будет после ареста!.. Идите,
мой друг!
С начала сентября погода переменилась. Заморосило дождем, ветер
треплет вершины дерев, брызжет в лицо холодной влагой.
Гулять почти нельзя.
Но влюбленная парочка стояла в глубокой амбразуре окна, провожая
печальным взором лето, днем подолгу толковала о всяких пустяках,
прислушиваясь к той музыке, которая звенит и ликует у них в душе...
А каждый вечер новый бал...
2 сентября на балу у австрийского посланника Кобенцеля Густав ходил
сумрачный, недовольный, даже не принял участия в танцах, когда загремел
широкий полонез и все — старые, молодые — парами поскользили из покоя в
покой...
Регент и Штединг, даже все окружающие поняли, в чем дело: среди
гостей он не нашел великой княжны. Не было и Марии Федоровны. Не видно
также Зубова, который должен явиться если не с императрицей, то один.
— Что случилось? Почему нет ожидаемых особ? — так спрашивали у
хозяина — веселого, жуира, но себе на уме, некрасивого австрийца — графа
Кобенцеля.
— Не знаю, с отказом никто не приезжал. Задержало что-нибудь. Я уже
послал справиться... Я еще жду, — отвечал хозяин на все расспросы.
Когда в зале появился князь Эстергази, австриец, сам регент и многие
другие окружили его с тем же вопросом:
— Не знаете ли, что случилось?
Даже Густав, по какому-то особому чувству избегающий обратиться с
вопросом, так волнующим его, подошел и издали старался вслушаться в слова
князя.
— Господи, что за напрасная тревога! — своим резким, умышленно
грубоватым тоном старого рубаки забасил князь, в сущности хитрый,
скрытный, тонкий дипломат. — Вот я так и сказал генералу: «Там будет
кавардак!» И есть кавардак... Самая пустая вещь. У императрицы легкий
припадок ее обычных колик. Думали, что все сейчас же пройдет — и она
сможет приехать на бал. Но после припадка осталась легкая слабость... И
она не может приехать на бал. Вот и все. Конечно, и княжна, и генерал, и
великая княгиня задержались из-за этого. Самая простая вещь. И сейчас
будут.
Невольной радостной улыбкой озарилось сразу лицо короля. Он беспечно
отошел к группе дам и девушек, стоящих недалеко, и стал шутить, сыпать
любезности и похвалы.
Хитро улыбнувшись, регент взглядом косых глаз обменялся со Штедингом,
который тоже добродушно, негромко рассмеялся.
— Ну вот, дурная погода и прошла... Сейчас солнышко наше появится...
Ничего, пускай... Он славный молодец...
Штединг усиленно закивал головой:
— Да, да... И переговоры налаживаются, ваше высочество...
— М-мда, налаживаются. Пока все в порядке... А вот и даже... пойдем
встречать.
Оба они двинулись навстречу Марии Федоровне, которая вошла с Зубовым,
двумя княгинями и генеральшей Ливен.
Но Густав далеко опередил всех и первый встретил запоздалых гостей.
Грустно было личико княжны. Она неподдельно опечалилась болезнью
бабушки. Мучил ее тайный страх, что придется остаться при больной, не
попасть на бал, не видеть его...
И все это миновало.
Она здесь. Он встретил ее первым, как она и загадывала в душе. Так
почтительно и нежно приветствует ее, берет руку... Они идут танцевать.
— Знаете, если бы вы не приехали, княжна, я бы так и не танцевал. Я
решил уехать с бала.
— Почему, сир? Здесь так весело. Столько дам, девиц... Такие
красивые... — замирая от радости и страха, пробует наивно лукавить
малютка. И ждет, что он ответит.
— Может быть. Не знаю. Я особенно не интересуюсь девицами... и
дамами. Я ждал вас.
Вот, вот эти слова! Такие простые и чудные в то же время: «Я ждал
вас».
Боже мой! Отчего это так засверкали ярко огни в люстрах и бра по
стенам? Отчего звуки музыки льются упоительно-сладким потоком, кружа
голову, заставляя дыхание замирать в груди, задерживая биение сердца,
перед этим так и рвавшееся прочь, громко стучавшее в твердый, высокий
корсаж!..
Почему ноги сами скользят по блестящему паркету, словно крылья
выросли за плечами у нее, маленькой, глупой девочки?..
Неужели оттого лишь, что юноша, танцующий с нею, бледный и серьезный,
с темными горящими глазами, в черном наряде, сказал три слова: «Я ждал
вас».
Да, только оттого...
И что бы ни случилось потом, не будет лучше первой потрясающей,
великой минуты, когда он, желанный, годами ожидаемый, являвшийся ей в
чистых девичьих снах, — когда он сказал это первое полупризнание: «Я ждал
вас».
Вьется блестящий бал...
Праздник близок к концу. Чаще и выше вздымаются женские
полуобнаженные груди, негой и зноем сверкают лучистые глаза.
Огнями желаний загораются очи мужчин, которые тонут взглядами в очах
своих млеющих дам, в пропасти опасных вырезов, отмеченных пеной кружева,
изломами тюля, гирляндами невянущих цветов... Губы тянутся прильнуть к
тому, чего не видят, но угадывают жадные глаза... И только цепи приличий и
светская выдержка заставляют сдерживать порывы желаний.
Бал удался на славу, потому что цель его достигнута: две-три сотни
дам и мужчин испытывают настроение, близкое к экстазу, смесь веселья и
страсти... То, чего нет в скучной, обыденной жизни.
Все заняты друг другом... Но невольно следят за одной парочкой.
Они тоже охвачены любовью. Но еще чистой, полусознательной пока.
По крайней мере, это можно сказать о девушке.
Уже волнуется у нее кровь, алеют уши, губы, щеки... Дышит порывисто
полудетская, невысокая, но прелестно обрисованная грудь... Но нет грязи в
этом волнении, нет похотливой струи в волне, которая, по-видимому,
подхватила все существо девушки и мчит ее, клонит к нему, к этому
желанному, милому... Ей только бы слышать даже не речи его, а звуки
голоса, видеть эти глаза, опираясь на сильную, породистую руку, и провести
так жизнь в упоительном танце, умереть в нем вместе и рядом с этим
юношей...
Больше ничего!
Со временем, конечно, и это девственное тело загорится другим огнем,
его коснется острое жало плотской страсти. И новые муки, новые радости
узнает девушка. Но ликовать будет только тело. Первая радость души,
последняя радость души переживается сейчас, на этом балу, в этом танце,
рядом с ним... Когда он так просто и в то же время сильно сказал ей: «Я
ждал вас».
Сегодня справляет душа юной девушки первый, самый прекрасный пир:
первого чистого чувства любви...
Не совсем то же чувствует ее друг.
Он уже изведал кое-что из мира страстей... Ему мало танца, звука,
пожатия руки... Он видит порою, как сон наяву, что берет малютку, чистую и
прелестную, как ландыш, бледную, как этот вешний цветок, и несет в своих
объятьях куда-то далеко, и жмет крепко к груди... сам горит и трепещет. И
она, белая, чистая, загорается, алеть начинает от его поцелуев, объятий и
ласк...
Вот и сейчас, здесь, на балу, при всех, юноша почувствовал неодолимое
желание прильнуть губами к губам, к шейке этой чудной малютки...
Разум говорит, что этого нельзя... А молодая кровь ничего слушать не
хочет...
Забыв обо всем, не помня даже, как робка, неопытна его подруга,
юноша, улучив минуту в колыханье танца, своими пылающими сильными пальцами
крепко сжал хрупкую, бледную ручку девушки, прижал эту руку к груди, как
бы желая и ее, робкую, чистую, заразить своим огнем, своими желаниями...
Зашаталась малютка, от испуга похолодело у нее в груди. Вспыхнуло
яркое пламя в глазах, потом поплыли зеленые и желтые круги. Она едва
удержалась, чтобы не крикнуть, едва устояла на ногах.
Густав тоже смутился, заметив, как его вольность повлияла на девушку.
Он сразу отрезвился и особенно мягко, совсем по-братски спросил:
— Я сделал вам нечаянно больно? Простите. Что с вами? Вам дурно?..
— Да... Простите... Я пойду... Я к генеральше... Простите... — едва
могла пролепетать пересохшими губами княжна и, не ожидая его помощи,
бросилась в уголок, где воспитательница ее Ливен сидела и наблюдала издали
за питомицей.
К счастью, танец кончился в эту минуту, и никто почти не заметил
маленького приключения юной пары.
— Ваше высочество, что случилось? Что произошло? Вам нездоровится? —
встретила вопросом девушку зоркая воспитательница.
— Да... нет... ничего... Пойдемте в уборную... Впрочем, нет... Тут
близко никого... Я должна вам сказать... Сейчас он... он позволил себе...
Он так пожал мне руку... Разве это можно?.. На глазах у всех. Я просто не
знала, куда мне деваться!
— Да... То-то я заметила... Что же вы сделали?..
— Я? Ничего. Я так испугалась, думала, упаду от страха!..
— Ну, ничего... Успокойтесь... Пойдемте, выпейте воды... Тут не
место, мы потом, дома поговорим...
Густав тоже кинулся к своему опекуну, который стоял со Штедингом,
Зубовым и князем Эстергази.
Князь делился с высокими слушателями пикантными подробностями своих
многочисленных приключений, и все хохотали сочным, здоровым хохотом...
— На два слова, дядя Штединг... Простите, господа... Я только два
слова...
Зубов и Эстергази предупредительно отошли, но оба насторожили уши,
почуя, что дело важное.
— Дядя, я решил... Она мне прямо нравится. Слышите?.. Я хочу сделать
предложение. Кончайте скорее ваши переговоры... В чем там у вас помеха,
скажите мне, наконец?
— О, ничего, почти ни в чем, — поспешно заговорил Штединг. — Впрочем,
как его высочество?..
— Да, да. Теперь пустяки остались... Решили? Поздравляю... А я было
хотел тебе нынче... Ну да это дома, потом... Поздравляю... Я так и поведу
переговоры... Да...
Густав, уже не слушая, вернулся в зал, разыскивая княжну. Он увидел,
что она с матерью и Ливен готовилась уезжать.
— Почему так рано, ваше высочество? — обратился король к Марии
Федоровне.
— О, мы и так засиделись дольше, чем думали... Ужин затянется
поздно... А я и Александрина еще хотим навестить бабушку, если она не
спит, справиться об ее здоровье...
— Прошу вас... Один танец... Еще не поздно...
— Ну, так и быть, для вас, господин Густав... Иди танцуй,
Александрина...
И, вся трепещущая, бледная, боязливо, осторожно подала теперь руку
княжна кавалеру. А в сердце ее что-то звенело радостно... Руки были
холодны, словно омытые ледяной водой. А в груди жгло от неведомого
восторга, непонятного страха... И длился последний в этот вечер танец юной
пары — по всем углам шли толки, посеянные неизвестно кем, все говорили,
что дело кончено, что даже на словах решены условия союза и назначен день
сговора, чуть ли не свадьбы...
В воскресенье еще нездоровилось государыне. Да и Густав не
показывался никуда, вел долгие переговоры наедине с регентом, после
которых выходил, хлопая дверьми, и запирался в своей комнате...
Только в понедельник к обеду собралась в Таврическом дворце семья
императрицы, даже Константин, еще бледный, действительно вынесший
лихорадку после ареста. Не было одного Павла.
Все чувствовали, что должно совершиться нечто особенное.
Густав, видимо, дулся на дядю, а тот на питомца поглядывал с какой-то
особенной опасливостью.
Только Лев Нарышкин, бывший в ударе, шутками и каламбурами поднял
несколько общее настроение.
День выдался сухой, теплый, и кофе подали в саду.
Екатерина, все время наблюдавшая за внучкой и гостем, была удивлена
сдержанностью последнего, особенно после тех рассказов, какие пришлось ей
выслушать с разных сторон о странном приключении на балу у Кобенцеля.
Еще слабая после припадков, Екатерина медленно, опираясь на свою
трость, шла по террасе, куда раньше собрались остальные.
Вдруг Густав, словно выжидающий минуту, отделился от группы и подошел
к ней.
— Позвольте помочь вашему величеству?..
Он ловко подвинул кресло и помог опуститься в него государыне. Затем
сразу, словно не давая себе опомниться, продолжал:
— Я должен извиниться... Но теперь подходящая минута... Мое сердце
вынуждает меня говорить прямо, не прибегая к посторонней помощи, чтобы
избежать всяких проволочек и хитросплетений... Я больше люблю прямо,
начистоту.
— Я тоже, сир. В чем дело, говорите.
— Я желал вам открыть, что ваша внучка, княжна Александрина... Что я
полюбил ее и прошу руки ее высочества, если вы и родные ничего не имеют
против этого.
— Да? Что же... Это несколько неожиданно. Но мы все здесь давно
желали этого. Не стану скрывать: и я, и все будут рады... В добрый час...
С своей стороны я даю полное согласие... Конечно, на условиях, о которых
будут говорить ваши и мои министры. Сын мой и невестка, полагаю, тоже
порадуются... Даже уверена, зная их расположение к вам... В добрый час,
мой кузен и будущий внук! В добрый час!
Густав почтительно поцеловал протянутую ему руку, но Екатерина
привлекла и, как сына, поцеловала его ласково и нежно.
— Один только вопрос хотела бы я вам задать, ваше величество. Самый
главный... Как будет дело с верой моей внучки?..
— О, государыня, в этом княжне будет предоставлена полная свобода. Я
даю слово!
— Если так, завтра же я приму вашего посланника, который сделает
официальное предложение от имени не графа Гаги, а от Густава IV, Адольфа,
короля Швеции, чтобы мы могли всенародно объявить о таком радостном
событии... А сейчас зовите всех, ведите свою невесту. Мы объявим им
большую радость!
Молча, почтительно поклонившись, король двинулся к группе остальных
гостей императрицы, которые издали наблюдали за необычайной сценой и не
знали, можно им подойти или нет.
Во вторник, 5 сентября, при дворе праздновалось тезоименитство
великой княгини Елисаветы. Но этот семейный праздник потонул в других,
более торжественных событиях, которые наполнили весь шумный день. Утром в
блестящей аудиенции был принят посол шведский Штединг, который официально
от имени короля Густава Адольфа просил руки княжны Александры Павловны.
Конечно, согласие, данное при всех императрицей, было подтверждено
матерью и отцом невесты, который для такого особенного момента должен был
появиться среди блестящего двора своей матери.
За парадным обедом провозглашались тосты. Жених и невеста сидели
рядом, оба конфузились, особенно княжна, у которой порою даже слезы
навертывались на глазах от смущения и неловкости. И, только встречаясь
глазами с королем, она вся сияла радостью и улыбкой.
Окружающие, щадя девушку, старались меньше обращать внимания на
влюбленную пару. Шумный разговор кипел волной, спорили о разных предметах
в нескольких концах стола, смотря по тому, кто там сидел. Зубов был героем
дня и ликовал, пожалуй, больше, чем сам юный жених.
Все признавали, что эта радость, оживившая не только двор, но и
полубольную государыню, главным образом создана стараниями фаворита.
Неожиданно среди обеда приблизился к нему дежурный офицер и что-то
шепнул на ухо.
— Ваше величество, там курьер от брата Валериана, из нашей
победоносной армии, — почти вслух обратился Зубов к императрице. —
Разрешите позвать сюда?..
— О, непременно. Мне почему-то думается, что вести добрые. А за
столом в такую хорошую минуту хватит места и приятным вестям, и
вестнику... Просите.
Зубов распорядился, и через несколько минут ему принесли пакет,
который он быстро раскрыл, прочитал и передал государыне, которая радостно
закивала головой, как только пробежала первые строки. Потом лицо ее
несколько нахмурилось, но сейчас же приняло прежний веселый, ласковый вид.
— Не тайна, что за вести получены из армии? — не утерпел, спросил
регент.
— О, пустяки. Брат пишет нам, что выиграл сражение, овладели еще
одной персидской областью и главным в ней городом, Шемахой... А нового
ничего нет...
Регент незаметно переглянулся с лордом Уайтвортом, сидящим напротив
него, и задвигал углами рта, как будто проглотил что-то не совсем
приятное.
Начались тосты и поздравления по случаю победы...
— Вы все прочли, генерал? — как бы мимоходом спросила Екатерина,
видя, что гости занялись разговором. — До конца?
— О да, ваше величество. Там Валериан жалуется... Мало денег, мало
войска... Не всю же армию сразу переправить туда. И без того он жалуется,
что в этих диких горах трудно добывать провиант и фураж... А деньги?.. Мы
после поговорим, ваше величество?..
— Да, да, конечно... Пью здоровье моих героев-победителей, далеких,
но близких нам!
Тост был принят восторженно всеми, кроме самого Зубова. Ему даже
словно не понравилось, что в эту минуту далекий брат на несколько
мгновений занял внимание государыни и всех присутствующих.
Обращаясь к Уайтворту, словно желая подразнить англичанина, он
спросил:
— Скажите, лорд, вы знаете, вероятно, те места... Теперь, когда они
покорены, будет, конечно, легко, возведя ряд небольших крепостей, к весне
докончить покорение всего Кавказа и потом перебросить к Анапе значительный
корпус?
— О, конечно, это было бы очень легко, если бы покорение
действительно завершилось. Но кавказские племена — неукротимые враги. Их
мало убить — надо повалить, чтобы они оставили ряды борцов... На этих
кручах, на скалах... С ними сладить очень трудно, как было трудно нам
покорять горные племена Индии...
— Ну, там совсем иное дело. Вы бросали горсть солдат за тысячи, за
несколько тысяч миль, через океан... Без резервов, без связи с
королевством. А у нас другое дело. Путь лежит прямой, открытый от границ
до самого сердца Кавказа. Армия наша неисчислима. Отвага ее оценена целым
миром. Я не хвалиться хочу, но отдаю только должное.
— Что же, я не спорю, если это так. Я плохой знаток в военных делах.
Вот пусть другие...
— Мое мнение, — заговорил прусский посланник генерал Граббе, — что с
горцами труднее будет справиться, чем с персидским гарнизоном взятых уже
крепостей. Они будут защищать свою волю, свои углы. А это самое опасное
дело — воевать не с армией, а с народом, если он защищает свой дом...
— Да мы и не тронем их угла. Пусть признают только власть нашей
великой государыни, дадут нам свободный путь к берегу Черного моря... И
будут жить не хуже, пожалуй, лучше, чем живут теперь, под властью своего
шаха или султана... Силой мы их сломим. А потом дадим волю и мир. Зачем же
им воевать, отчего не сдаться?
— Ислам не велит, ваша светлость! — снова ядовито вмешался лорд
Уайтворт.
— Мы ислама и не тронем. В империи Великой Екатерины место для всякой
веры. Крым служит примером тому.
— Крым вовсе не пример.
Спор разгорался, все вмешались в него.
Только Павел сидел насупясь и молчал...
С утра дул влажный южный ветер, который особенно влиял на великого
князя. Он делался беспокойным, раздражительным или чувствительным до того,
что мог расплакаться от каждого пустяка. И в дни, когда дул южный теплый
ветер, ни летом ни зимой он не показывался никуда, опасаясь проявить
чем-нибудь свое особенное состояние. Сегодня пришлось выехать, и Павел
делал величайшие усилия, чтобы не прорваться как-нибудь. Все его
раздражало. Казалось, все что-то имеют против него. Чувствуя постоянную
робость перед матерью, не желая окружающим, которых почти сплошь считал
врагами, дать против себя оружие, он упорно молчал, отвечая односложно,
когда к нему обращались. Сейчас спор заинтересовал его. Павел даже забыл о
своем тревожном настроении; то, что говорил Зубов, очень нравилось князю.
Он, словно забыв постоянную антипатию к фавориту, порою одобрительно кивал
головой, даже раскрывал рот, словно собираясь поддержать Зубова, но сейчас
же сдерживался и молча следил за спором.
Екатерина, умевшая замечать все кругом, уловила настроение Павла,
пожелала использовать его и неожиданно обратилась к сыну:
— Что же вы молчите? Все высказывают свой взгляд. Чье мнение вы
разделяете, ваше высочество?..
— Я?.. Что?.. Все?.. Как?.. Я согласен с мнением Платона
Александровича, — очень любезно, глядя на фаворита, неожиданно для всех
заявил Павел.
Наступило мгновенное молчание. Павел постоянно держал себя очень
осторожно с фаворитом, но не высказывал особенной любви, особенно с тех
пор, как Зубов принял участие в планах о передаче трона юному Александру
помимо отца.
Может быть, и сватовство дочери, состряпанное Зубовым, как казалось
всем, подкупило недоверчивого цесаревича. Но он открыто выразил
дружелюбное отношение к Зубову.
Все ждали, что ответит фаворит.
— Разве я сказал какую-нибудь глупость? — вдруг негромко, правда,
спросил наглый временщик у Моркова, сидевшего через стул от него.
При случайной тишине эта фраза резанула всех, как пощечина, данная
публично Павлу.
Он, как и другие, очевидно, уловил, разобрал обидную фразу и только
побледнел, как салфетка, которую теребил своей нервной рукой.
Все сразу заговорили, словно не слыхали ничего. Сделал вид, что он
ничего не слышит, и сам Павел.
Обед продолжался своим чередом...
Только Екатерина слегка укоризненно покачала головой, когда Зубов
через несколько минут поглядел на нее, желая что-то сказать.
Фаворит с виноватым видом, кротко улыбаясь, шепнул:
— Сор
...Закладка в соц.сетях
