Жанр: Электронное издание
Posledniy_favorit
...ть... подробности...
Благоволите... И извольте подписать... И все кончено... Там ждут... Весь
город... Вот, ваше величество... Прикажите начисто переписать? Или это
хотите?
— Нет, я ничего не хочу. И ничего не подпишу! Об этом тоже не было
речей... Вот... передайте императрице... я сейчас напишу... Это все, что я
могу сделать... Вот. Если это удовлетворит государыню, хорошо. Если же
нет — вина не моя!.. Вот...
Быстро подойдя к столу, опершись только коленом на кресло, он
набросал на листке несколько размашистых строк своим неровным еще, нервным
почерком.
В записке стояло без всякого обращения:
«Дав уже мое честное слово ее императорскому величеству в том, что
великая княжна Александра никогда не будет стеснена в вопросах совести
касательно религии, и так как мне казалось, что ее величество этим
довольна, то я уверен и теперь, что императрица нисколько не сомневается в
том, что я достаточно знаю священные законы, которые предписывают мне это
обязательство, и всякая другая записка от меня становится всецело
излишней. Густав Адольф IV, 22 сентября 1796 года».
— Вот все, что я могу написать, — подавая раскрытым листок не
Моркову, а Безбородке, сказал король и отошел от стола.
Морков почти выхватил записку из рук Безбородки и кинулся вон.
Безбородко медленно пошел за ним.
— Ваше величество, — заговорил Будберг, взяв в руки проект обещания,
оставленный на столе, — неужели и эта бумага так пугает вас? Тут же нет
никаких обязательств... Только точно выражена ваша собственная мысль...
Еще короче и прямее. Ни о чем не говорится, как о свободе совести...
религии... Говорится...
— Так, как желает императрица, ее митрополит и все попы, а не так,
как желаю и могу выразить это я, король Швеции и моего народа, который
тоже глубоко и горячо верит в свой закон.
— Но тут нет обязательств, неприемлемых для вас, государь! Стоит
подписать эти строки, и все будет устроено... Мы молим вас, государь... Не
ставьте в тяжелое, в опасное положение и себя, и вашу родину вместе с
нами... Подумайте, ваше величество! — наперебой стали убеждать юношу
русские, окружив его почти со всех сторон.
Непривычный к подобной настойчивости, упрямый и вспыльчивый по
натуре, Густав вдруг выпрямился, окинул всех властным, холодным взглядом и
отчеканил:
— Нет! Не подпишу я ничего противного законам моей страны!
Повернулся и скрылся за дверью своей комнаты, щелкнув замком.
Русские стояли ошеломленные, растерянные.
— Какая дерзость! — только и вырвалось у Шувалова.
Молча откланявшись регенту, Штедингу, шведам, все вышли и поспешили
во дворец.
«Что-то там творится? Что там делается?» — думал каждый про себя.
Им навстречу мчался снова Морков, посланный для последней попытки.
Было уже около десяти часов вечера.
Два с лишним часа ждал весь двор, чем разрешится загадочное смятение.
Архиереи, священники, весь клир изнемогали в своих блестящих
одеяниях.
Что делалось с государыней, видели все.
Лицо у нее сразу осунулось, постарело так сильно, что страх охватил
окружающих. День обещал кончиться очень печально.
Не успели вельможи, приехавшие от короля, войти осторожно в покой,
где сидела государыня, как к ним двинулся Зубов:
— Ну, что?
— Нам не удалось. Он прямо безумный... Совсем с ума сошел... Или
настроил его кто-нибудь очень сильно. Узнать нельзя мальчишку, такого
тихого, спокойного, рассудительного до сих пор... Что скажет Морков?
— Да, да... Я еще послал... Да вот и он... Ну что, говорите...
Морков, зеленый от смущения, от страха, еле проговорил:
— Даже не раскрыл дверей...
— Надо доложить государыне... Идемте со мной.
И Зубов, бледный, взволнованный, тихо пошел к креслу Екатерины.
Морков следовал за ним, как приговоренный на плаху.
— Ваше величество... Вот он... граф... говорит... Король подписывать
ничего не желает... Он заперся у себя... Он не приедет нынче!..
Екатерина стремительно поднялась, погнув свою трость, раскрыла рот,
но ни звука не вырвалось из пересохшей сразу гортани.
Зотов, очевидно стоящий наготове, подбежал со стаканом воды.
Отпив судорожно два-три глотка, Екатерина сделала движение к Моркову
и хрипло, невнятно, еле проговорила:
— Нет? Он... Это ты... ты все... уверил меня и всех... Ты...
Тростью она ткнула в ноги съежившегося придворного раз, другой,
словно хотела подчеркнуть свое гневное, презрительное «ты»... Безбородко,
желая закрыть тяжелую, дикую сцену от остальных, кинулся между нею и
Морковым.
Едва сдержавшись, переведя дыхание, Екатерина только произнесла
глухо:
— Ну, проучу же я этого мальчи...
Не договорила, пошатнулась. Лицо у нее покраснело, рот слегка
перекосился.
Напуганный Зубов и Нарышкин подхватили под руки и увели в спальню,
куда побежал и Роджерсон, бывший в числе свиты...
Легкий удар поразил разгневанную государыню.
Вернувшийся Зубов приказал всем объявить, что по нездоровью жениха
обручение откладывается.
Все разошлись смущенные, негодующие.
Настоящая причина быстро стала известна во дворце, в целом городе.
Имя Зубова и Моркова не сходило с языка у последнего обывателя
столицы. Их проклинали, осмеивали, осуждали все заодно.
Винили и государыню, которая так неосторожно доверилась двум
верхоглядам в этом важном, щекотливом вопросе.
В общей суматохе мало кто подумал о юной невесте.
С мертвенно-бледным, кротким, недоумевающим личиком дошла она до
своей комнаты, отведенной тут же, во дворце.
И сразу потоком хлынули слезы из этих испуганных, больших глаз; от
рыданий, которые давно уже клокотали внутри, трепетала и рвалась грудь.
Ни мать, ни окружающие фрейлины, воспитательницы, сестра — никто не
мог успокоить рыдающей малютки, остановить этих слез.
А Павел, весь сжавшийся, с надыбленными бровями, с головой, ушедшей в
узкие плечи, словно собираясь сделать на кого-то смертельный скачок,
мчался один в свой мрачный, пустынный теперь совсем дворец!..
VII
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Долго спустя после полуночи Перекусихина, Роджерсон, Протасова со
своими племянницами, все близкие к Екатерине лица хлопотали, стараясь
помочь больной государыне, облегчить мучительные колики, которые всегда
являлись после сильных потрясений.
Наконец боль успокоилась, императрица задремала. Перекусихина тоже
прикорнула тут же на диване, не раздеваясь почти. Все разошлись на покой.
Под утро верная, старая камеристка, спавшая, как говорится,
вполглаза, вскочила и стала прислушиваться. Она не ошиблась: глухие стоны
неслись от постели больной.
Лампада неугасимая у иконы Казанской Божьей Матери слабо озаряла
обширную спальню. На столике у кровати мерцал ночник.
При этом свете Перекусихина увидела больную, которая лежала на спине,
сбросив с себя покрывало. Ее левая рука темнела на груди, вся неподвижная
после вчерашнего легкого удара. Место, из которого Роджерсон пускал кровь,
было перевязано.
Больная стонала во сне, даже как будто делала попытки заговорить,
пошевельнуться, но не могла, очевидно мучимая кошмаром.
Шепча молитвы, осторожно, нежно стала снимать Перекусихина руку с
тяжело дышащей груди.
Екатерина проснулась, быстро поднялась, села на кровати, озираясь с
испугом:
— Ты? Что тебе нужно? Никто не входил сюда? Никого не было?
Дрожа от холода, с голыми плечами, а также и от пережитого во сне
страха, Екатерина пошарила правой рукой, ища, чем бы укрыться.
— Господь с тобой, матушка моя! Кому войти! Перекрестись. Дай я
окрещу тебя, родимая... Ложись, почивай... Ишь приснилось, видно, что...
От смуты, от боли, от всякого неудовольствия... Спи, почивай...
— Приснилось? Да, правда. Мне снилось, кто-то черный, без лица, без
виду, подошел и склонился надо мной. Хочу спросить, хочу погнать — голосу
нет... Кошмар, правда. Ты руку мне сняла с груди?.. Вот от руки и
приснилось. Но я так хотела узнать, кто это такой. Второй раз вижу этот
тяжелый сон... В день смерти его... покойного государя... И вот нынче
опять. Не к добру это, Саввишна...
— Ну, добро... Утром разберемся, к добру оно либо к худу. А теперь
усни. На бочок изволь лечь. Так... Я прикрою хорошенько... И тут буду.
Никуда до утра не уйду... Спи с Господом... Мало ли что ночью привидится!
А утром сама смеяться изволишь ночной тревоге... Почивай... А то, может,
генерала нам позвать? Нет? Ну, пусть он почивает... И ты спи, Господь с
тобой... Я посижу тут...
Все тише и тише бормотала свои причитания старая, верная камеристка,
пока не убедилась, что императрица уснула снова, стала спокойно и ровно
дышать.
Гораздо позднее обыкновенного проснулась императрица, но, чувствуя
еще слабость и тяжесть в левой половине тела, позвала Роджерсона.
Он уже сам явился и сидел в приемной, желая знать, как спала больная.
Осмотрел ее и спросил:
— А принимали, ваше величество, микстуру, которую я давал с вечера?
Вот эту...
— Ох, нет. Очень уж она противная. Нельзя ли обойтись на сегодня? И
так у меня во рту... — Екатерина сделала гримасу.
— Нет, невозможно! Вот, извольте, надо выпить...
— Если уж надо...
Она послушно взяла рюмку, проглотила и запила водой.
— Молодец! — осторожно похлопав по плечу больную, похвалил врач. —
Бог даст, все скоро пройдет. Так, легкое расстройство двигательной
системы... Все пройдет. Сегодня извольте полежать, а завтра...
— Ну, этого я и не думаю. До вечера, пожалуй... А там съезд будет...
Нынче рождение княгини Анны... Константин и то огорчен. Все расстроены.
Нельзя откладывать. Что говорить станут? «Умирает государыня... Убил ее
этот неприятный случай». Этого нельзя допустить. Готова принять что
хотите, только надо вечером бодрой быть. Слышите, друг мой? Приготовьте
что-нибудь... Идите с Богом. И не спорьте... Слушайте меня, как я вас,
когда надо...
— Повинуюсь, ваше величество.
— Вот, теперь вы молодец... Идите... А мне, Саввишна, генерала
позови... Справлялся он?
— Два раза приходил. Поди, и сейчас сам явится...
— Ну, так его... и Храповицкого... И передать Шувалову, что бал нынче
в Белом зале безотложно будет... И ничего не изменится, как вперед
назначено... И... Ну, ступай!.. Да узнай, как себя Александрина
чувствует... Скажи: к вечеру пусть готовится... Или нет, генеральшу Ливен
вели позвать... Пока все...
Раньше других приняла государыня генеральшу Ливен.
— Я рада, ваше величество, что вы изволили призвать меня, и сама
хотела просить о разрешении доложить... Ее высочество совсем больна.
Просит разрешения не быть нынче вечером на балу. Она ночь не спала, все
рыдала. Глаза у нее напухли от слез... Плачет, бедняжка, и теперь... Я
думаю, ваше величество...
— Пустое. Скажите ей, я прошу быть пободрее... Да ей нет причины так
горевать... Скажите ей... Впрочем, я сама напишу... Скажу одно лишь...
Верите, страшная, долгая ночь тридцать пять лет тому назад, ночь 12 июля,
когда моя жизнь и вся империя стояли на карте, была мне не так тяжела, как
эта ужасная ночь!..
С помощью Ливен перейдя и сев к столу, она написала на клочке бумаги,
с трудом выводя буквы:
«О чем вы плачете? Что отложено, то не потеряно! Вытрите себе глаза и
уши льдом и примите бестужевских капель. Никакого разрыва нет. Вот я так
была больна вчера. Вам досадно на замедление — вот и все».
— Возьмите, передайте. Вечером она должна быть на балу... чтобы этот
мальчишка не тешил своего самолюбия, не подумал, что все несчастны тут от
его сумасбродных поступков. Дадите мне знать, что скажет внучка. И как она
себя будет чувствовать к вечеру. Ступайте. Берегите малютку. Но не надо
давать ей жалеть себя... Это хуже всего... С Богом!..
Печален был этот бал, который состоялся вечером.
Виновница торжества — веселая, резвая обыкновенно великая княгиня
Анна Федоровна совсем не желала танцевать. Даже сорванец Константин, муж
новорожденной, сумрачный, молчаливый, как тень, следовал повсюду за своим
старшим братом Александром, который вместе с Елисаветой старался хотя
сколько-нибудь придать надлежащий вид этому вечеру.
Неожиданно появился и король, но без регента.
Все были поражены. Его встретили церемонными, сухими поклонами.
Провожали тяжелыми, враждебными взглядами. Многие знали о сильной ссоре,
которая произошла как раз в этот день между дядей и племянником. Весь день
вчера и сегодня они сидели по своим комнатам, там обедали и завтракали
врозь друг от друга.
А вечером, когда король стал собираться на бал, дядя пришел к нему,
делая последнюю попытку.
— Вы думаете согласиться с желанием императрицы? — спросил регент.
— И не думаю даже. Просто я был приглашен и считаю нужным пойти...
— Но это же безрассудно. И государыня, и двор сочтут это за
глумление. Так поступить, как вы поступили вчера, было слишком
неосторожно. Теперь на меня упали вражда и нарекания... Мне прямо сказали:
«Не успеем мы вернуться домой, как русские войска вступят в пределы
Швеции...» Вы, конечно, тоже знаете... И если собираетесь поправить вашу
вчерашнюю оплошность... Конечно, молодость извиняет ошибки. Но можно ли
было так упрямо... Так резко... когда императрица пошла на уступки,
перестала требовать отдельного богослужения. Только желала письменной
поруки... в том виде, как ей казалось, вернее... Подумайте, даже ваша
записка обязывала вас, что бы вы ни думали, как бы ни надеялись потом
овладеть волей будущей жены... И если теперь вы решили...
— Пойти опять, обманывать, лукавить? Нет. Мне надоело... Я исполню
долг вежливости. Это во-первых... А затем, чтобы не сказали, будто я
струсил... испугался их двора, их гордой, деспотичной старухи, такой
мягкой в речах, такой непреклонной в своих желаниях и планах... Пускай
распоряжается своими холопами, рабами, увешанными первыми орденами
империи, сверкающими бриллиантами на ее портретах, которых так много
успела она раздарить за тридцать лет власти... Швеция наша — маленькая
страна... Но я король, который не боится никого в мире, кроме небес! И я
не склонюсь перед этой старой...
Юноша не договорил, удержанный остатком уважения, какое сумела
внушить ему великая женщина, хотя и дающая много поводов для осуждения
низким умам.
— Вот вы как заговорили, Густав! Долго молчали, даже когда от вас
ждали мнений и ответов... А теперь... Ведете к войне родину, когда она не
готова... Губите себя, меня безрассудным упорством... И такие речи!
Наконец, я должен тоже сказать. Не забываете ли вы, с кем говорите?
— О, нет, знаю... — глядя с каким-то особым, сдержанно-злобным и
презрительным выражением на регента, быстро возразил король. — Знаю: вы
мой дядя! Регент королевства. Но, — вдруг выпрямляясь во весь рост, как на
торжественном приеме, начал он отчеканивать звонким, напряженным
голосом, — должны же знать и вы, что через три недели я сам буду королем!
Какой-то хриплый, подавленный звук мог только сорваться с крепко
стиснутых губ выбитого из колеи регента. Он весь всколыхнулся, дернул
книзу сжатыми кулаками и, не говоря ни слова, быстро вышел из комнаты,
чуть не столкнувшись в соседнем покое с Штедингом, который был свидетелем
бурной сцены, не замеченный никем.
Явившись во дворец раньше короля, Штединг и рассказал обо всем
Зубову, который сумел золотом привязать к себе шведа.
И через полчаса, к появлению юноши, эта сцена уже переходила из уст в
уста. Но все-таки приличие и долг гостеприимства удержали тех, кто готов
был более резко высказать свое негодование Густаву. В то же время не
знали, как примет его сама императрица, о появлении которой уже повестили
камер-пажи.
Она вошла несколько бледнее, с более усталым и осунувшимся лицом, чем
замечалось в последние дни, когда радость молодила Екатерину. Но держалась
она спокойно, бодро. Голова была поднята и взор милостив, как всегда.
Король поспешил ей навстречу и особенно низко, почтительнее обычного
отдал поклон.
Спокойно, без малейшего признака недружелюбия, но холодно
приветствовала гостя императрица. Они стояли поодаль ото всех. Двор
развернулся по сторонам, ожидая, пока государыня совершит первый обход.
Только Зубов стоял в полушаге от нее.
И до чутко напряженного слуха лиц, близко стоящих, стали долетать
негромкие фразы, которыми обменялись старая государыня и юный будущий
король, так жестоко оскорбивший в Екатерине женщину, мать, хозяйку,
ласково принявшую гостей, повелительницу могучей империи, избалованную
успехами и победами в течение тридцати пяти долгих лет.
— Рада видеть! Появление ваше нынче здесь служит добрым знаком. Так
ли я понимаю, сир?
— Я должен был явиться. Хотел выразить вам свое уважение, — смущенно
заговорил юноша, хотя перед этим и готовил себя быть холодным и спокойным,
как эта старая повелительница. — Счастлив, что слухи, дошедшие до меня о
нездоровье вашего величества, оказались преувеличены... даже ошибочны...
— О да, благодарение Богу, я здорова. Мне нельзя поддаваться недугам
и ударам, как бы порой тяжелы и незаслуженны они ни были, как бы
неожиданно ни посылала их судьба. В моих руках жизнь и счастье многих
миллионов людей, пространство, занимающее четвертую часть обитаемой
земли... Я всегда должна быть на страже, охранять друзей, карать врагов,
сир. Такое мое ремесло, не без успеха выполняемое уже больше тридцати
лет... Дай Бог и вам честно править своей державой.
Этот полуукор-полуугроза был выражен любезным, мягким тоном, но тихие
звуки речи от этого казались еще важнее, еще значительней.
— Я хотел также уверить ваше величество, что не желал, не думал
причинить обиду... или... Что мое вчерашнее решение...
— А, вы говорите о вчерашнем вашем решении? Вы желаете возвратиться к
нему? В добрый час. Но конечно, не здесь, на глазах этих чужих людей,
когда столько ушей насторожилось, ловят наши слова, наши взгляды... Я вам
дам знать... Мы поговорим... Я сама думала, желала этого... Я дам вам
знать. Пока танцуйте, веселитесь. Рада вас видеть...
Легкий наклон головы, и императрица дальше продолжает свой обход.
Зубов тоже сухо, холодно отдал поклон юноше и прошел за государыней.
Ледяной стеной с этой минуты почувствовал себя окруженным король.
Все явно избегали его. Только новорожденная, молоденькая, скучающая
Анна Федоровна подала ему руку для танца. Но мало было других пар. И танцы
имели вид какой-то по наряду отбываемой повинности.
Увидя великого князя Александра, который и теперь умел сохранить свой
ясный, спокойный вид, резко отличаемый от общего выражения неприязни и
угрюмости, король быстро подошел к нему.
Так же ровно, спокойно, любезно, как всегда, встретил юношу его
сверстник, старший всего двумя годами, Александр Павлович.
После первого обмена приветствиями король с необычайной любезностью
заговорил:
— Я сейчас беседовал с императрицей. И так рад, что она чувствует
себя хорошо. Признаюсь, редко случалось встречать подобную силу духа,
величие, мудрость и у мужчин, не только у женщин, у слабого пола, как их
зовут.
— Такие времена, ваше величество. Бабушка государыня часто изволит
говорить, что мы живем в железном веке. Мужчины или слишком грубы и
бездушны, не щадят самых священных прав души и сердца человеческого, либо
таковы, что не стоят самой низкой женщины по недержанию священного слова
чести, обетов дружбы и любви. Эти люди меняют свою ненависть и приязнь
чаще, чем ваше величество... свои перчатки. И в такую пору, говорит
бабушка, женщины должны давать мужчинам примеры высокого духа и мудрости.
Какое мнение вашего величества на этот счет?
Круглыми, удивленными глазами поглядел Густав в глаза Александру.
Что это такое? Прямой вызов, пощечина, брошенная в лицо, или
случайная сентенция, сказанная так, к слову?
Александр глядел ясно, спокойно, с легкой, любезной улыбкой на устах,
как обычно встречают и говорят хозяева с почетными гостями.
— Я больше солдат, чем философ, — сообразил наконец свой ответ
юноша. — Живу, как подсказывает мне мое сердце и велит Господь. И был
лишен такой мудрой наставницы, какую ваше высочество имеет в вашей великой
бабушке. Но она, конечно, хорошо знает свою страну и права в своем мнении.
У нас оно несколько иначе. Если ваше высочество когда-либо пожалуете ко
мне, окажете эту честь, познакомитесь с моим маленьким королевством, вы
увидите, что там мужчины и с оружием в руках, и с кубком умеют оставаться
достойными своего пола!..
И с любезной улыбкой раскланялись снова и разошлись эти два
сверстника, оставившие потом немалый след в истории своих народов.
Через полчаса, не видав своей невесты, которая была совсем больна,
король уехал с этого печального бала, особенно любезно раскланявшись со
всеми.
А до 20 сентября, до дня рождения Павла Петровича, по расписанию
назначено было еще три таких печальных праздника, и Екатерина приказала их
не отменять.
На 13 сентября назначено было освящение часовни в Таврическом дворце.
Без всякой свиты, вдвоем с Зубовым отправилась туда императрица.
— Моркова вызови еще, — сказала она фавориту. — Он напутал. Пусть
придумает, как помочь в деле... щелыган рябой... вертлявый глупец! Что
натворил!.. Да там соберутся архиереи, митрополит. Потолкуем еще с ними.
Может, они и благословят ради устройства дела... скажут, что можно внучке
исполнить желание жениха. Бог — один... А если попы похвалят, причину
дадут — и народ за ними говорить будет... Перед разговором с женихом нашим
надо все наготове иметь. Я думаю, он и сам настроен. Не от себя что... Ну
да увидим. Так Моркова зови.
Долго длилось совещание с духовным клиром. Зубов с Морковым и сама
Екатерина толковали с архиереями, с митрополитом. Но те очень почтительно,
уклончиво, но тем упорнее не брали на себя ответственности за последствия,
какие произойдут, если Александра перейдет в лютеранство.
— Бог пусть разрешает великую княжну да ваше императорское
величество, как глава семьи, глава царства, церкви всей госпожа по делам
мирских. Это дело мирское, политическое, не церковное. Нам и не решать
его! — согласно отвечали попы.
Этот ответ звучал как полное осуждение. А государыня понимала, что
всего опаснее ей задевать духовенство русское.
— Бояр нет ныне, которых покойная Елизавета, императрица, опасалась
так. Ножи у них притуплены, — часто говорила она. — Но попы, пожалуй, ныне
сильнее старых бояр в народе.
И возможность перехода княжны в лютеранство была окончательно
отвергнута.
Поздно вечером возвратилась в Зимний дворец государыня и, не принимая
никого, усталая, разбитая, полубольная, ушла на покой... Только Зубов еще
долго оставался у нее. Все шел разговор: как поступить? О чем говорить с
королем, которому было на завтра назначено свидание без посторонних
свидетелей? Какое принять окончательное решение?
— А что, если... — нерешительно начал Зубов после продолжительного
молчания. — Что, если... задержать их обоих здесь... Нанесенное с их
стороны неслыханное оскорбление и для частного лица непереносимо... Тем
более для вашего величества... для имени великой княжны... для чести
империи и рода... И, только подписав прямое обязательство, пускай едут
домой и оттуда шлют за невестой без проволочки... Что, если так, матушка?
Покачивая головой, как на неразумного ребенка, поглядела Екатерина на
своего любовника.
— Замечаю, Платон, у тебя от усталости мысли стали блуждать. Такие
приходят на ум, что и пускать их не надо, и выражать не стоит. Мы вышли из
веков, когда государи других в плену томили, на выкуп отпускали, клятвы
силой вынуждали у них. Ах ты мой паладин давних веков! Новое время, ныне
новые пути для царей и народов настали... Ступай отдохни. Утро вечера
мудренее. Перед прибытием королька, мальчишки дерзкого, еще мы потолкуем с
тобой.
— Да, еще, матушка, я сказать не поспел ранней: дядя... регент видеть
тебя просится... Нужда, говорит, какая-то. Что — не сказывал. Тебе прямо
желает...
— Этот... лукавый швед косоглазый — вот кого не люблю... Ну а принять
надо. Может, и он на пользу послужит. Трудное время пришло. Я, государыня
российская, думать должна, ночи не спать... муку терпеть и недугом
маяться — все из-за мальчишки, королька, у которого и земли-то, как... в
иной губернии нашей больше наберется... Испытывать желает судьба. Надо
покорствовать... Пустим завтра дядю перед племянником. Со всей семейкой
потолкуем... Что будет? Иди с Богом.
Ушел фаворит. Но долго еще не уснула повелительница.
Полулежа на постели, глядит она прямо перед собою. Холодные, горькие,
редкие старческие слезы выкатываются из потускнелых сейчас, воспаленных
глаз ее.
Время ушло. Силы ушли. После стольких лет удачи и блеска — такой
удар. И от кого?.. Неужели начинается расплата? За что? За невольный грех,
за кровь, пролитую так жестоко, но без ее повеления... Без прямого
приказа... Правда, они, эти верные ей люди, там, в Ропше, угадали ее
невысказанные мысли, предупредили затаенные желания.
Но разве за мысли бывает возмездие? Разве карает за невольные, темные
желания грозная судьба? Написано, правда, об этом. Но мало ли писали чего
глупые люди в своих книгах?.. Дела вызывают отпор, влекут за собою всякие
последствия. А мысли, желания? Неужели только для того рок дал ей половину
жизни, долгих тридцать пять лет процарствовать со славой, прожить так
хорошо, чтобы накануне заката, в последние часы тем тяжелей был этот
...Закладка в соц.сетях
