Жанр: Электронное издание
Posledniy_favorit
...валось! Язык мой — враг мой, матушка государыня. Не буду
больше...
Когда после обеда все разбились на группы и подали кофе, невеста
очутилась рядом с бабушкой.
Вообще весь этот день княжна следила, как тень, за государыней,
словно птичка, ожидающая напасти и жмущаяся под крыло большой, сильной
птицы.
— Иди, иди сюда, садись, моя малютка. Ты что-то очень любишь меня
нынче. А, и вы здесь, господин жених. Я еще кое-что имею за вами, дети
мои. Вот мы вас поздравляли, а по русскому обычаю... Но, но, не красней,
малютка... Кофе нынче что-то горький мне подали... Ну, ну... подсластите
его, дети мои...
— Надо поцеловать невесту, господин Густав, — подсказала ему Мария
Федоровна, тоже подошедшая к группе.
— О, если это...
Он сделал движение. Княжна сначала отшатнулась было, потом с тихой,
трогательной покорностью подняла головку, подставила свои пылающие губки,
и юноша впился в них первым долгим поцелуем, осторожно обхватив рукой
талию невесты, точно опасаясь сломить ее, как нежный ароматный цветок,
дыханием которого так сладко упивался сейчас.
Когда уста их разомкнулись, княжна так и осталась, недвижимая,
обессиленная, прильнувшая головой и плечом к широкой груди юноши. Потом
словно опомнилась, вскинула руками к волосам, оправила их, хотя они были в
полном порядке, кинулась к креслу бабушки и скрылась лицом у нее на плече.
— Вот, вот... Чего ты это?.. При мне поцеловалась, при матери, с
женихом... Это не беда. Без людей не целуйтесь... Ну, идите, гуляйте...
Нечего вам тут.
И любовным взором проводили обе женщины, мать и бабушка, молодую
парочку, которая, словно охваченная незнакомой раньше близостью,
прижавшись друг к другу, удалялась по хрустящему песку садовой площадки к
последним цветам, доживающим свои дни на куртинах дворцового цветника...
И часто потом, в течение четырех-пяти дней, аллеи Таврического парка,
амбразуры глубоких окон, уголки Эрмитажа, тихие и удаленные от толпы,
видели эту влюбленную парочку, рука с рукой, с горящими глазами, с устами,
ищущими поцелуя во всякую минуту, когда можно сорвать его украдкой от
людских завистливых глаз.
Ярко озарены уютные покои Эрмитажа, но чужих нет никого.
Государыня со своими обычными партнерами сидит за карточным столом.
Зубов, черная и худая «злючка» Протасова, граф Строганов составляют
партию. Рядом — круглый большой стол. Александр Павлович с женой и
Варварой Головиной, Константин, граф Растопчин, оба брата Чарторыйских,
Адам и Константин, граф Толстой и две дежурные фрейлины играют здесь в
«секретаря». Громкий, беззаботный смех раздается при чтении некоторых
особенно забавных, колких или чересчур нелепых записочек...
Молоденькая, резвая Анна Федоровна, поссорясь со своим взбалмашным
мужем семнадцати лет, сидит поодаль, наигрывает на гитаре новый романс, а
Санти стоит рядом и показывает ей, как брать звучнее аккорды.
И пухленькие, короткие еще пальчики пятнадцатилетней замужней женщины
старательно захватывают переборы струн...
Генеральша Ливен, Елена Павловна и Мария Федоровна готовят пасту из
бумаги для слепков, которые любит делать императрица с античных
медальонов, камей, потом наделяя своими снимками близких друзей.
Регент и Штединг гуляют по обширному покою, разглядывая картины и
медальоны, которыми увешаны кругом стены.
В стороне, на небольшом диванчике за группой растений в кадках, сидит
княжна Александра со своим женихом.
Они забыли об окружающих... Девушка молча глядит на жениха, слушает,
что он ей говорит.
А юноша рисует ей картины далекой, любимой своей родины, бурное море,
глубокие фиорды, незакатные ночи полярного лета... Говорит о своих планах,
о будущих завоеваниях... Тень Карла XII не дает покоя юному мечтателю.
— Я хочу сделать Швецию самым сильным королевством на севере Европы —
понимаете, княжна? Будут две державы: Россия и Швеция... Когда-то перед
шведскими викингами, перед удальцами Севера трепетала Европа. Карл
наполнил славой своей полмира. Я не хочу ему уступить... Ради моей родины,
ради вас я совершу много подвигов... Вы представляете себе, как это будет
хорошо?
— О да... Я вижу...
Он много, долго говорит, она слушает и смотрит на него.
Мать и генеральша Ливен наблюдают за парочкой, обмениваются
взглядами, радостными улыбками.
Мария Федоровна поднялась, подошла к регенту, который уже осмотрел
все стены и, видимо, скучал:
— Не желаете ли, господа, пойти покурить в диванной?.. Я знаю, вы
привыкли, герцог... Вот прямо сюда... Первая дверь направо...
Проводив мужчин, княгиня садится у небольшого столика, на котором
лежит бумага, стоит письменный прибор, и начинает набрасывать строку за
строкой... Все, что видит ее любящий, зоркий глаз матери, что радует ее
сердце, она хочет передать своему мужу, который остался один в темном,
мрачном и сыром Павловском дворце... Теперь, в эту минуту, всех любит и
жалеет счастливая мать... Не виноват и Павел, что он родился таким слабым,
болезненным, неуравновешенным в душе... Надо порадовать отца...
И быстро скользит перо по бумаге, ровно, четко ложатся мелко
написанные строки ласковой супружеской записки...
Варвара Головина, оторвавшись от игры, прошла куда-то, вернулась. Ее
на пути подозвала к себе государыня:
— Ну, что, молодежь, весело вам? Смеетесь?
— Очень... Уж не взыщите, ваше величество. До слез весело...
— До слез? Если весело до слез, это ничего. А влюбленные как?
Воркуют?
— Уж половину гнездышка свили, ваше величество. Диваны вам
растреплют, того и гляди...
— Пускай... А то вчера, на обеде у Александра... Ты была? Как они?
Что внучка?
— Ох, просто ужас, ваше величество... Все старания генеральши Ливен
оказались напрасными... Воспитание ее ни к чему не привело. Эта такая
особа, наша маленькая Александрина... совершенно испорченная. Уединяется с
молодым человеком... Верите ли, я подозреваю, что она даже целуется с ним,
если выпадет удобная минутка...
— Право? Не может быть?!
— Мне кажется, я не ошиблась, ваше величество... А он?! Это дикий
людоед какой-то, а не христианский государь... За ужином не пил и не ел
ничего, как мы все. А пожирал глазами великую княжну. Как она цела
осталась — Бог ведает.
— Удивительно! Ну, ступай играй, секретничай там, болтушка. Только
знай, что и твои секреты я все знаю... Потом, потом... Ступай...
Звенит золото, переходя из красивых рук государыни к ее партнерам,
которым она охотно проигрывает партию за партией... Звенят и рокочут
мелодично, негромко струны гитары...
Звучит за цветами юный голос короля, который делится с невестой
своими грезами.
И вдруг неожиданно он задает ей вопрос, словно мимоходом:
— А скажите: когда нам придется в день коронации приобщаться, вы
будете приобщаться вместе со мною, как королева моего верного города?..
— Вместе с вами? Приобщаться, как вы?.. Конечно... Охотно... если это
можно. И если бабушка на это согласна. Мы все слушаем бабушку...
Темная тень мелькнула на бледном лице юноши короля. Но он быстро
овладел собой. Снова ласково касается руки девушки, берет ее в свою руку и
начинает новый рассказ о том, что было, что должно еще свершиться, чего
никогда не было, но о чем он грезит порой...
В этот же вечер Мария Федоровна приписала в записке, приготовленной
для мужа: «Добрый и дорогой друг мой! Возблагодарим Господа: обручение
назначено на вечер понедельника, в бриллиантовой гостиной. Обручать будет
митрополит. После обрученья состоится бал в тронной зале. Маша».
Накануне обрученья жених целый вечер провел в семье невесты один, без
регента, который, словно неусыпный страж, сопровождал его всюду и везде.
Под зорким взглядом сурового отца король невольно чувствовал
стеснение, хотя Павел проявил особое внимание, почти нежность к будущему
зятю.
Только перед самым ужином, когда обе княжны, Мария Федоровна и король
очутились несколько в стороне от других, обособленной группой, влюбленные
заговорили живее, задушевнее.
— Что нынче с вами? Вы, может быть, не совсем здоровы? — вдруг
спросила юношу княжна, обычно никогда не задававшая вопросов; глаза ее с
тревогой остановились на лице короля, вспыхнувшем от неожиданности.
Действительно, кроме стеснения, какое все почти испытывали в
присутствии Павла, когда бывали у него, король был суровее, мрачнее
обыкновенного. Какая-то совсем непривычная, скорбная черточка пролегла у
рта... Брови часто сходились, хмурились, как будто тяжелую задачу решал
про себя король. Так может выглядеть вождь перед решительным боем или
человек, стоящий на переломе своей жизни, игрок, поставивший на карту
многое и наблюдающий, куда ляжет его карта — направо или налево. Бита или
дана...
Помолчав, юноша поднял на девушку грустный взгляд; к обычному
выражению удовольствия и любви примешивалась какая-то жалость, печаль.
— А вы сами не знаете, почему мне не по себе, княжна? Я здоров, но...
у меня грустные мысли рождаются в душе...
— Теперь? У вас? Господин Густав, этого быть не должно и не может...
В эти годы, когда вы любите и вас любят... Не красней, малютка. Твоя мама
может это сказать. И вы скоро будете вполне счастливы... Месяца не
осталось ждать, как вы — совершеннолетний, король! Над вами никакой, хотя
бы самой легкой опеки...
— Да, через три недели и три дня опека кончается... Соберутся
Генеральные штаты... Я — король! Но я не о том. Меня печалит разлука! —
каким-то особенным, напряженным тоном произнес жених, словно удерживал
слезы, готовые задрожать на глазах, прорваться в звуках его речей.
— Разлука? — грустным, нежным эхом откликнулась княжна, тоже
побледнела, опустила головку. Потухли сверкающие радостью и огнем глаза.
— Да почему разлука? И какая? Надолго ли, господин Густав? Ведь это
от вас зависит... Небольшая отлучка — еще не разлука. Да и без нее можно
обойтись...
— Нет, ваше высочество. Придется расстаться месяцев на семь, на
восемь... Так мы с регентом полагаем... Свадьбу можно устроить только
весной...
— Да, с регентом?! Ну, это другое дело... Все-таки почему столько
месяцев, не пожелаете ли сказать? Вот, посмотрите, Александрита уже готова
заплакать...
— О нет, нет!.. Я, мама... Если надо... Я... Я буду ждать.
— Разумеется. Никто и не говорит, мое дитя. Я так спросила мосье
Густава... А по-моему, срок можно сократить. Взять и обвенчаться теперь
же!
— Я вам скажу, ваше высочество: уезжая, мы не думали, чтобы все так
благополучно и скоро устроилось, — глядя скорее на девушку, словно ее
желая успокоить, заговорил король. — Дворец мой совсем в запущенном виде,
не отделан, чтобы принять мою прелестную, милую королеву, как подобает...
Как я хотел!
— Пустое! Совершенные пустяки, мосье Густав! Двор собрать не долго,
особенно ради такого события. А дворец? Спросите вашу невесту... Если кто
любит кого, тот не обращает внимания на отделку покоев... Не правда ли,
малютка? Видите, как радостно она закивала головой... Маленькой,
глупенькой... влюбленной головкой... Не упрямьтесь, мой друг. Слушайте
того больше, что говорит ваше юное, чуткое сердце. Оно порою бывает умнее
всех дипломатов и регентов в мире... Не хочу обижать никого. Вы женитесь.
Малютка поедет с вами — и дело с концом!..
— Со мной? Теперь? — вдруг с блеском в глазах, охваченный каким-то
новым порывом, переспросил король. И сейчас же снова потемнел. — Это
невозможно. Осенью море так опасно.
Мать замолчала, не находя возражений. И среди наступившей в этом
уголке тишины робким звенящим звуком пронеслись слова, как будто против
воли слетевшие с розовых детских губ княжны:
— С вами мне ничего не страшно.
Король протянул руку, взял холодные пальцы невесты, слился взором с
ее расширенными, потемнелыми, испуганными и счастливыми глазами.
Казалось, сейчас она глядит в самую душу юноши, читает там самые
тайные его мысли. И эта робкая, звенящая мольба, этот полувздох,
полупросьба были последней попыткой отстоять свое счастье, побороть то
неминучее, злое, грозящее впереди, отчего бледным и сумрачным стало теперь
лицо юноши.
Мать чувствовала, что происходит нечто особенное. Но ее
уравновешенная, спокойная германская натура не могла уловить тонких
изгибов этих юных, но уже надломленных чем-то душ.
И, видя только колебания юноши, она снова заговорила:
— Доверьтесь мне, мосье Густав. Я женщина, но я мать! Хотите, чтобы я
поговорила с императрицей? И все будет улажено. Если есть возражения со
стороны вашего дяди, она сумеет устранить их...
— О, да, прошу вас, — слишком поспешно, как-то деланно, с показной
радостью и оживлением согласился король. — Правда, поговорите с
императрицей. Она так умна. Как решит, так пусть и будет... И если это
случится, я буду очень рад... Я так буду рад! — снова с искренним порывом
повторил он. — А вы, Александрина?
— О, сир!..
— Ну, вопрос кончен. Я должна вас на минуту оставить, дети. Пора
ужинать. Великий князь не переносит, если опаздывают звать к столу. Я
сейчас... Идем, Лена.
Младшая княжна поднялась и пошла за матерью.
— Так вы не боитесь ничего со мною, Александрина? Правда?
— Правда, сир...
— А если бы пришлось умереть, утонуть в море...
— Вам утонуть?.. Помилуй Боже!..
— Нет, вам со мной... Нам вместе...
— Вместе?! Ну, что же... Значит, так велел Бог.
— А вы очень верите в него?
— Да. Меня так учили. Он добрый... Он дает нам столько радостей... —
Девушка поглядела прямо в глаза жениху.
— И столько горя, Александрина!.. Конечно, вы дитя... Вы видите пока
только радость! — наставительно произнес юный скептик. И сейчас же
вернулся к своему главному вопросу: — А меня вы очень любите,
Александрина?
— О, да!
— Значит, мы будем жить мирно, хорошо?.. И вы будете слушать меня,
что бы я вам ни сказал?
— О, да. Генеральша и мама мне говорили, что жена во всем должна
исполнять волю мужа. Так велел Господь...
— А ваше сердце что вам говорит, Александрина?
— Я буду слушать вас, — тихо ответила девушка.
— Что бы я ни сказал?! — взяв руку девушки, спросил настойчивый
король.
— Да. Бабушка мне говорила, что вы благородный, добрый... И никогда
не потребуете от меня чего-нибудь такого, в чем я должна была бы вам
отказать...
— Ах, бабушка это говорила? Она очень умная, ваша бабушка. А... что
еще она говорила вам? Не можете ли поделиться со мной?..
— Больше о вере... Говорила, что я должна строго держаться нашей,
греческой веры. Что Бог не любит, если изменяют без причины родную веру.
Что наш народ очень ревнив к своей религии и следит, как мы, как сама
императрица относимся к вере. И если я переменила бы веру, в народе будут
говорить, что царская семья остыла к религии. Это будет опасно для
трона... И много еще говорила мне...
— Она очень умна, ваша бабушка. Но все-таки вы даете мне слово, что
будете слушать своего мужа и короля, когда нас повенчают? Да,
Александрина?
— Даю! — протягивая свою тонкую руку, ответила княжна. — Да разве
может быть иначе? Вот мама... Иногда папа бывает болен, раздражителен. А
она только и думает, как бы исполнить все, что он желает... А я... для
вас...
— Верю. Ну, хорошо. В добрый час. Завтра наше обрученье. А там...
Посмотрим, что скажет завтрашний день... Но идемте. Зовут ужинать...
Мама... Ее величество кивает нам... Идемте...
И нежно, бережно, как больную, повел к столу король свою невесту.
За столом был весел, шутлив, как никогда. Ласково говорил с княжной,
не стесняясь ни присутствия Павла, ни всех окружающих.
Радостная, счастливая ушла спать после вечера княжна. Еще никогда не
была она так довольна.
А ночью вдруг ей приснился тяжелый, страшный сон. Она проснулась вся
в слезах, тряслась и плакала, сидя на постели... И никак не могла
вспомнить, что ей снилось сейчас. Какой ужас вызвал эту дрожь, эти слезы?
Обручение назначено было в семь часов. Но задолго до этого начался
усиленный съезд к разным подъездам Зимнего дворца.
В тяжелой, запыленной дорожной карете примчался новгородский
митрополит, сделавший в течение суток двести верст до столицы.
Приехала вся семья Павла с невестой, с ним самим во главе. Министры,
послы, ближайшие сановники собирались понемногу к малому подъезду.
Но подъезжала и большая публика, приглашенная на бал, который после
обручения был назначен в тронной зале.
Императрицу из Таврического дворца ожидали к самому часу обручения.
Но она приехала раньше, чтобы посмотреть наряд невесты, украсить ее
бриллиантами, узнать, как принят регентом и королем брачный договор,
который к шести часам Морков повез им обоим для предварительного
прочтения.
Вялый на вид, со своей обычно тягучей, медлительной речью, Морков
обладал особенной гибкостью, корректным бесстыдством, необходимым в
некоторых особенно щекотливых и запутанных делах. Выражая готовность
жертвовать своим самолюбием, покоем, честью для удобства и блага
покровителей, этот интриган сумел втереться к Безбородке, потом предал его
спокойно, со своей обычной пассивной и вялой миной и стал гончим псом,
креатурой, но часто и вдохновителем всевластного фаворита, последнего
любимца Екатерины.
Теперь только холоп Морков с несокрушаемым бесстыдством мог явиться к
королю и его регенту, к послу и членам посольства, которые сидели в
торжественном молчании, только он мог начать своим вялым голосом чтение
брачного договора, составленного заведомо неправильно. И его, и Зубова, и
даже Екатерину успокаивала мысль, что дело зашло слишком далеко. В такую
минуту юный король и его хитрый регент не решатся на крайние меры и будет
подписано то, чего не подписал бы Густав в иную минуту.
Учитывая эту психологию, громко, внятно по возможности огласил Морков
статьи брачного договора.
Молча, с глубоким вниманием слушают его сидящие вокруг.
Только изредка регент бросает беглый взгляд своих прищуренных, хитрых
глаз на племянника, словно повторяя одну и ту же мысль: «Что? Видишь!
Говорил я тебе».
Король на это каждый раз только чуть-чуть закусывает свои полные
губы, желая не выдать охватившего его волнения.
Смолкло небрежно-четкое, устало-протяжное чтение Моркова.
Шведы сидят, уперев в землю глаза, словно там написано то, что они
собираются сказать, но неясно; и стараются дипломаты разобрать спутанные
знаки.
Морков даже поежился от тяжелого, продолжительного молчания,
наступившего после его чтения, и с легким вопросительным звуком поглядел
на регента.
Тот, держа сложенные руки на обширном животе, непроницаемый, холодный
и необычно серьезный, только повел глазами в сторону короля, как бы
поясняя, что слово за ним.
Не сразу решился поднять Морков глаза на юношу. Даже ему теперь
показалось, что отсюда грозит что-то недоброе, неожиданное, что может
разбить все хитрые планы, может опрокинуть старания и мудрые ходы
многодневной политики.
И он угадал.
Король заговорил холодно, властно, хотя и негромко:
— Должен признаться, граф, я удивлен. В этом договоре есть вещи, о
которых не было ничего условлено между императрицей и мною при последнем
свидании нашем. Поэтому я вынужден задать вопрос: от нее ли вы докладывали
мне эту бумагу для подписи?
Юркие, острые глаза Моркова остановились, словно он увидел что-то
очень опасное. Но тем не менее он с поклоном произнес:
— Конечно, сир.
— В таком случае передайте императрице, что я не могу этого
подписать! Именно двух пунктов. Что касается религии княжны, я говорил
императрице... Я не намерен стеснять личной свободы и убеждений. Пусть
исповедует веру отцов. Но иметь ей в королевском дворце свою часовню с
особым причтом — этого нельзя. И кроме того, шведская королева публично
должна следовать всем предписаниям религии, господствующей в моей стране,
лютеранской! Второй пункт, секретный, относительно союза Франции, тоже не
приемлем. Для вас не тайна, что нами раньше подписан именно с Францией
дружеский, мирный договор... Я все сказал. Так прошу передать государыне.
Молча, убитый, растерянный, собрал бумаги Морков, откланялся и
вышел...
Стрелой кинулся он к Зубову, вызвал его и, доложив все, ждал, что
теперь сделает, как прикажет действовать фаворит.
— Это вы втянули меня, — прошипел сначала Зубов. — Вы уверили, что
мальчик уступит... Ну, теперь поезжайте, уговаривайте. Возьмите с собой
кого-нибудь. Императрица уже волнуется. Час прошел... Их нет. Я ей скажу,
что вышла заминка с договором, что они сейчас прибудут... Спешите
скорей... Возьмите Безбородку, Будберга, кого хотите... Скорей!.. — И,
приняв спокойный, холодный вид, Зубов вернулся к императрице, стал ей
что-то успокоительно шептать.
Все сидящие и стоящие кругом тоже тревожились, удивлялись отсрочке.
Восковая бледность легла на личико княжны. Синие круги обрамляли
печальные, напуганные глаза.
Бабушка подозвала внучку и шепнула ей:
— Пустяки. Он здоров, сейчас приедет... Там какие-то формальности
договора. Он скоро явится. Будь умницей. Держись бодрее!
В это время Морков уже снова явился к королю в сопровождении целой
блестящей свиты. Безбородко, Будберг, Шувалов, Нарышкин явились образумить
короля, просить Штединга, регента, шведов, чтоб они повлияли на юношу.
— Ваше величество, — робко, смиренно, совсем новым тоном обратился к
нему Морков, — извольте сами рассудить... Императрица в тронной зале...
Окружена всем двором... Столько чужих, совершенно посторонних лиц. Ни о
чем важном с нею сейчас говорить нельзя... невозможно, ваше величество...
Сами подумайте... Императрица ждет вашего появления... Ваше величество не
пожелаете такого разрыва, который явится небывалым... неслыханным
оскорблением для императрицы... для великой княжны с ее семьей... Для
целой империи, ваше величество, это явится тяжкой, ничем не смываемой
обидой...
— Да покарает меня Господь и святой Георгий, если я думаю оскорблять
императрицу, ваш народ или тем более великую княжну Александрину. Я
явлюсь, куда зовет меня мой долг, мое королевское слово. Но подписать
того, чего не надо, я не подпишу! И пусть сам рок, в который я верю,
решит, прав я или нет. На себя принимаю последствия всего, что происходит
в настоящую минуту, хотя должен сказать вам, господин Морков, — с
нескрываемой неприязнью, глядя на креатуру Зубова, прибавил король, — я за
тяжесть этой минуты вины не принимаю на себя. Не мною создано настоящее
положение. Итак, могу я ехать?
— Без подписания брачных статей?.. Вряд ли, ваше величество... Я не
знаю... Я ще попробую... Я сейчас...
Пока Морков мчался снова к Зубову, все приехавшие с ним стали
убеждать короля изменить решение.
Юноша молчал или отделывался короткими ответами:
— Я не могу. Мы с императрицей вырешили условия. Других я не приму...
— Но это, очевидно, недоразумение. Все выяснится... Потом...
— Потом я и подпишу, когда договор будет ясный...
Шведы с Штедингом подошли к королю и стали с ним говорить, тоже
склоняя к уступкам.
— Отчего вы молчите, ваше высочество? — обратились русские к
регенту. — Скажите ваше слово...
— Боже мой! Разве я не говорил?.. Он такой упрямый... Вот сами
увидите. Я еще попробую сейчас...
Он подошел к королю, взял за талию, и оба пошли по комнате.
Герцог о чем-то негромко, убедительно толковал королю.
Русским казалось, что он уговаривает его согласиться.
Шведы, успевшие уловить кое-что, удивленно переглядывались.
Вдруг Густав, освободившись от руки дяди, громко и решительно
произнес:
— Нет, нет! Не хочу. Не подпишу!..
И отошел к окну, откинув край занавеса, стал глядеть на людную,
оживленную улицу.
Регент, ничего не говоря, поглядел в сторону русских и сокрушенно
пожал плечами.
В эту минуту Морков снова ворвался в покой.
— Вот, ваше величество... вот... Государыня готова изменить... Можно
без договора... Благоволите только... вот подписать эти несколько строк...
Надеюсь, теперь, Бог даст, все будет хорошо... Надеюсь, слава Господу...
теперь...
— Хорошо... хорошо. Читайте, что там опять у вас? Какая бумага?
— Две строчки, ваше величество... Ваше высочество, прослушайте. Две
строчки. Пустые самые... вот. Императрица желает, чтобы скорее все было
кончено... Вот.
— Читайте. Мы слушаем...
Все сгруппировались вокруг Моркова и короля, который продолжал
стоять.
С одной стороны шведы в своих красивых, но скромных, темного цвета,
кафтанах. А против них — залитые золотом, бриллиантами, с кружевными
брыжами и жабо, с широкими лентами через плечо русские вельможи, по такому
необычайному поводу сошедшиеся в этой комнате, в этот час.
Громко, нервно, напряженно, совсем непривычным образом, Морков
прочел:
— «Проект статьи о вере.
Я, Густав IV, король Швеции и пр., торжественно обещаю предоставить
ее императорскому высочеству, государыне, великой княгине Александре
Павловне, как будущей супруге и шведской королеве, свободу совести и
исповедания религии, в которой она родилась и воспитана, и прошу ваше
величество смотреть на это обещание, как на самый обязательный акт, какой
я мог подписать». Вот и все... Может быть, ваше величество, ваше
высочество, пожелаете тут какие-нибудь слова измени
...Закладка в соц.сетях
