Жанр: Электронное издание
Posledniy_favorit
...ного русского фрегата, не поняв сигнала, вышел из строя,
сломал всю линию русских кораблей.
Поправляя дело, старик адмирал Крузе подал сигналы перестроиться.
Вся русская флотилия круто повернула курс к берегу.
Лодки принца приняли это за бегство. Дали знать Нассау, и тот послал
гонца известить Екатерину.
Подступ к столице мог оказаться незащищен, и государыня должна была
принять меры...
Пока, потрясенные этой вестью, собранные министры и сановники,
военные и гражданские чины обсуждали, как поступить, на Выборгской стороне
громко прогремела пушечная канонада...
— Шведы входят в столицу! — криком ужаса пронеслось по всему городу.
Кто мог, бросились бежать.
Бледная, со слезами на глазах, Екатерина приказала немедленно узнать,
что там происходит.
Прошло больше часу.
Молча сидели все и ждали. Из сараев уже выкатили кареты, вывели и
заложили лошадей. Стали спешно собирать все самое драгоценное и
необходимое.
Наконец прискакал посланный гонец, за ним явились и Архаров, и
Рылеев.
— Успокойтесь, ваше величество. Врагов не видно... Это несчастье
вышло небольшое. Видно, уж Господь попустил... В лаборатории, на
артиллерийском дворе, огонь заронил кто-то... До пятисот бомб снаряженных
взорвало на воздух.
— А погреба? Порох там...
— Все цело, государыня... И не убило никого. Один солдат сгорел.
Видно, он трубкой огонь и заронил... Покарал его Бог... Все цело. Стекла
повыбило... Дело пустое...
— Ну, слава Богу. Не попустил Господь. Что еще там?
Бурей ворвался второй гонец:
— Бог милости послал, ваше величество. Прощенья просит принц. Не
понял он боя... Напрасно потревожил своим донесением... Отбиты шведы. Флот
наш под защитой своих батарей у Сескари стоит... Вот тут все писано...
Офицер-моряк, полумертвый от быстрой езды, от устали и волнения,
подал пакет Екатерине.
Все вздохнули свободней.
Но после этого страха несколько дней была больна государыня, Зубов и
многие при дворе.
Кругом по дачам запрещено было из пушек стрелять, как это случалось в
торжественные дни. Фейерверков пускать нельзя было.
Каждый выстрел или звук, похожий на орудийные залпы, слишком пугал
обитателей столицы и дворцов ее.
На другой же день после канонады, так напугавшей столицу, пришли
совсем добрые вести: Крузе соединился с флотом, стоящим в сорока верстах
от Петербурга, в Сескари, а шведы очутились запертыми в шхерах близ
Выборга и со дня на день могли ожидать полного разгрома, как только
русский флот оправился после недавнего боя.
Оправясь немного от своего нездоровья, Екатерина решила сама
осмотреть флот и повидать своих храбрых моряков, отряды гвардии, которые
так отважно делали свое дело.
Ранним июньским утром выехали из Царского Села открытые экипажи.
В первом сидели императрица, графиня Анна Петровна Протасова и Зубов.
Во втором — графы Ангальт и Безбородко с графом Валентином
Платоновичем Мусиным-Пушкиным. В третьем экипаже ехали две дежурные
фрейлины и одна из сестер Алексеевых.
В Петергофе, куда направлялись экипажи, стояла наготове яхта, которая
должна была отвезти государыню в Кронштадт. Там теперь стояли оба
соединенных флота: адмирала Крузе и тот, который был у Сескари, не считая
гребных судов флотилии принца Нассау.
Гладкая дорога, хорошее утро, счастливо пережитая опасность — все это
располагало к бодрому, радостному настроению. И все спутники выглядели
очень хорошо и весело.
— Видно, вместе с маем кончена наша маета, — заметила государыня,
охотно начинающая всегда игру словами. — Шведы своими пушками заставили у
меня в столице стекла дрожать. Теперь пусть сами попляшут на воде без
выходу... Говорят, все пути им принц своими лодочками отрезал... Боятся
они этой флотилии после прошлогодней бани...
— А я слыхал, — отозвался Зубов, — что принцем большие ошибки и тогда
были допущены. Недаром в заграничных газетах шведский король такой обидной
реляцией для нашего оружия свет удивил... Отвечать на все можно. Не так уж
ветрен король, чтобы зря писать. А теперь толкуют... Я и от графа
Салтыкова, и от иных слышал, совсем не дельно блокаду устроил принц.
Генерал Салтыков берется до последнего бревнышка шведского весь ихний флот
захватить, если бы ему поручили дело...
— То-то и есть, что он берется. Да ему не дается. Можно ли принца
обижать после всех удач его? И что за охота у моих генералов именно за те
дела браться, на которых уже другие сидят? Как будто чего иного найти
нельзя, если отличиться воистину охота моим генералам!.. Господи! Да я бы,
будь я мужчиной... уж сколько раз сказывала... не стала бы под других
подрываться... Сама бы столько отыскала подвигов для себя... Не слушай ты
их, друг мой... Я знаю, ты считаешь себя обязанным графу Николаю Иванычу.
Да и то помни: не без личных выгод он принял тебя под свое попечение. У
каждого свой расчет... А мне уж позволь самой думать, кто куда лучше
подходит... Сколько лет этим делом занята была. Приловчилась, генерал.
Верьте вы мне!
— Да я и в думах не клал, ваше величество...
— Само лечь хотело, без твоего положения? Пусть так... На этот счет
всякое бывает. И ты на меня не обижайся за прямое слово. Дело сейчас
нешуточное. Не время сахарничать... Вся империя в опасности. А на мне
лежит ответ за благо моей земли, всех подданных моих...
— Да я и думать не посмел бы, ваше величество...
— Смел не смел, а вижу я, как ты сейчас нахмурился... Ты бы то
помнил: вся моя жизнь с первого дня царствования была посвящена на одно:
чтобы росло величие России. Так и удивляться нельзя, что всякое горе для
нее — двойное мое горе. Всякая обида, ей нанесенная, малейшая
несправедливость для меня непереносны бывают... Не могу молчать я при
таком разе. Сил больше нет все в себе таить, притворствовать, как до сей
поры не раз случалось, ради осторожности и благоразумия, по тогдашним
обстоятельствам и конъюнктурам глядя... Но чем больше таить в себе злое
чувство, тем оно сильнее закипает внутри... И я решила расправиться со
шведами как можно лучше. Да и туркам спуску не дать. А в таком разе не
свойство и кумовство в дело идут, а люди стоящие... Будешь это помнить,
мой друг, сам поймешь, за кого можно просить, за кого не стоит и время
терять.
Наступило молчание.
— А не имел ли вестей от нашего храбреца-чудака, от Александра
Васильича? — спросила ласково государыня, видя, что строгая отповедь
сильно повлияла на ее любимца, и желая направить его мысли в другую
сторону.
— Как же, ваше величество. Он просит повергнуть к стопам нашей
матушки государыни его благодарность за внимание и память... И что дочку
не оставляете, Суворочку его, как он ее зовет.
— Премилая девочка. Скоро и невеста. Вот бы брату твоему посватать...
Совсем хорошая партия...
— Конечно, Николай был бы счастлив, если бы ваше величество пожелали
принять участие в этом, когда настанет время...
— С удовольствием... Я не забуду... Глядите, вон видны и корабли.
Какие это?
— Должно быть, береговая охрана, ваше величество... Сейчас узнаем...
В этот день императрица успела осмотреть все морские отряды Сескари и
в Кронштадте.
Поблагодарив адмирала Крузе за его распорядительность и уменье, за
последнюю победу, раздав ряд наград, кинув милостивое слово
осчастливленному экипажу, к вечеру государыня вернулась в Петергоф.
С яхты снова пересели в коляски, и все дремали от усталости и
множества пережитых впечатлений, когда экипажи, колыхаясь на упругих
рессорах, быстро несли их назад, к тенистым садам и паркам Царского
Села...
Как бы в ответ на похвалы, на ласку и награды, которыми почтила свои
войска государыня, они постарались доставить и ей радость: 25 июня
произошла битва под Выборгом — и снова русские одержали решительную победу
над врагом.
Снова зазвучали благодарственные молитвы в храмах столицы, и
Екатерина появилась с Зубовым и всею блестящей свитой в Казанском соборе
благодарить Господа сил за одоление над врагом...
Но с юга не было так жадно ожидаемых приятных вестей об успехах
русских войск.
Наоборот, Валериан Зубов и сам Суворов, как и некоторые другие лица,
имеющие возможность писать Екатерине, словно сговорясь, извещали
государыню, что светлейший по каким-то непонятным ни для кого побуждениям
и причинам затягивает кампанию, начатую очень удачно, и избегает
решительных действий.
Между тем сам Потемкин все писал, что ему необходимо побывать в
Петербурге, о многом лично побеседовать с императрицей.
И только ее решительные, хотя и очень дружеские письма удерживали
избалованного полувластелина от намерения бросить всю армию на произвол
судьбы и скакать домой, за две тысячи верст...
А дни, недели и месяцы мелькали один за другим...
Только в декабре, после усиленных настояний императрицы, отряд
Кутузова обложил Измаил, но не спешил с приступом.
2 декабря прискакал туда в своей двуколке Суворов.
Девять дней ушло на подготовления... Злые языки потом говорили, что
было немало переброшено золотых и серебряных мостиков от осаждающих к
осажденным.
Как бы там ни было, 11 числа после отчаянного штурма и упорного
сопротивления крепость была взята, и Суворов послал императрице обычное
лаконическое донесение: «Измаил пал перед троном вашего величества».
От Потемкина с этой радостной вестью помчался его адъютант Валериан
Зубов.
Поручение завидное и почетное. Но более сообразительные люди, как и
сам «чрезвычайный гонец», прекрасно понимали, что светлейший желал
избавиться от неприятного соглядатая. Как ни скромно держал себя Валериан,
роль его была скоро разгадана и самим князем, и многими иными из
окружающих...
Из Петербурга также друзья светлейшего, особенно управитель его и
придворный всезнайка Гарновский, извещали, что Безбородко, Воронцов и
многие другие с Платоном Зубовым во главе стараются пошатнуть, если уж
нельзя совсем свалить, неприятного им князя. И лучший материал для этого
получают, несомненно, от Валериана.
Потемкин был вне себя. Но он хорошо знал, как сердечно относится
Екатерина к красивому, гибкому и до срока испорченному юноше. В каждом
письме она писала об этих двух братьях, просила содействия, чтобы «со
временем вывести в люди Валериана», этого «писаного мальчика», как она
выражалась... Напоминала, что ей будет приятно, если Потемкин проявит
больше ласки к Платону во время предстоящей встречи и теперь, в своих
письмах.
От Платона Зубова — конечно, по настоянию, а может быть, и под
диктовку самой государыни — получались весьма почтительные и дружеские
письма...
Все это вязало светлейшего, и он вынужден был надевать личину
любезности по отношению к людям, которые в сущности были ему опаснейшими и
смертельными врагами...
Но и этот необузданный человек, избалованный временщик принужден был
поддаваться и гнуться под мягкой, ласковой, но такой неумолимо тяжелой
рукой, какою Екатерина правила всем и всеми, кто только находился вокруг
нее, в тени ее трона...
Вместе с январской метелью, свежий и розовый, как морозное утро,
примчался в Петербург Валериан с радостными вестями о завершенных победах,
о новых ударах, какие Суворов и другие генералы собирались нанести врагу.
Ласково, нежно, как родного, приняла Екатерина юного гонца, от которого,
казалось, еще веяло пороховым дымом и жаром битвы.
— Весьма рада вас видеть, поручик, а со столь приятными вестями
особенно, — встретила юношу она, когда Платон привел брата в комнату, где
государыня утром работала одна над своими «Записками».
— А я несказанно счастлив видеть вновь ваше величество в добром
здравии и столь цветущем виде!
— Все благодаря победам, которыми, как дождем, орошает мою душу
славное войско российское и его вожди, мой маленький льстец! Давайте ваш
пакет.
Пока государыня с довольным видом, покачивая головой, читала
донесение, адресованное на ее имя князем, братья отошли к нише окна и тихо
о чем-то толковали.
— Увидим, — наконец с неприятным, злым выражением лица сказал
Платон, — чья возьмет. Теперь же осторожно заведи об этом речь, когда
государыня станет расспрашивать обо всем...
Не успел он договорить, как Екатерина обратилась к Валериану:
— Великолепно! Хотя классическая реляция чудака нашего, графа
Александра Васильевича, и не уступает этой по силе, зато находим в
последней подробности, драгоценные для меня и для российской истории...
Знаешь, мой мальчик, — по-старому, дружески обратилась она к Валериану, —
я уж гораздо успела разработать тему. Гляди, и ты попадешь туда, если
будешь вести себя хорошо. Не обижаешься, что я с тобою так? Чаю, ты себя
уже большим мужчиной полагаешь?.. А я так рада нынче, что на всякие
дурачества готова! Ну, все рассказывай мне, что там и как... Нет, — сама
перебила себя Екатерина, — французы мои каковы! Князь светлейший для Дама
Дереже, как он его кличет, просит шпагу золотую... И для герцога
Ришелье... Да этому еще Георгия солдатского. Мол, оказали чудеса
храбрости... Любезный народ французские дворяне. Умеют платить за доброе
гостеприимство и себя прославить... Да что они там натворили? Говори,
мальчик. Все по порядку...
— Дрались хорошо, государыня. И наши герои, молодцы. Да как-то
попросту у них все выходит. Идет наш, дерется, умирает. И не видно ничего.
Как будто так и надо. Встал, перекрестился и пошел. А у них иначе. Вот
этот хоть бы... Рожа домашняя. Простите, государыня: Роже де Дама... 11
декабря мы приступом пошли. Морозище здоровый. А он вырядился, как на бал:
кафтанчик, перчатки, шляпа. Шпагой машет, вперед рвется. Первый на вал
впереди своего отряда взошел... Уж назад нас труба позвала, когда дело
было кончено... Тут и встретил нашего шевалье лакей с плащом на руке. А
Роже и говорит: «Как раз кстати... После жаркого боя прохладно стало на
улице!» Ну, конечно, об этом только и речей было по лагерю... Герцог
Ришелье идет и свой кивер перед глазами держит. А в кивере сильная дыра от
турецкой пули. И сапоги свои модные порвал на приступе... А уж не взыщите,
государыня, кюлоты прямо вдребезги, клочьями висят. Это взбирался где-то
на вал. Сукно нежное... ну и не устояло...
— Зато и турки не выдержали. Уж так и быть, все сделаю, как пишет
светлейший. Своих не забуду... Особенно графа Александра Васильевича. Но и
гостей почту. У меня тоже тут чужие лучше своих управляются. Про Нассау,
поди, и там слухи дошли... Золото — не начальник. И удачливый. Это главнее
всего. Верная пословица на Руси: «Не родись умен, красив, а — счастлив...»
Ну, и помельче есть, тоже люди нужные. Капитан мой Прево де Лоньон так
берега укрепил, что врагам и носу сунуть никуда невозможно! Де Траверзе —
чудесный командир... А помнишь Ванжура?
— Как же не помнить! Он еще так ловко умел черепом двигать! Сморщит
лоб, и волосы у него на переносице ежом сидят... А там назад отведет.
Потешный...
— Да... А я тоже тогда начинаю — помнишь, так... — И, совсем
развеселясь, Екатерина повернулась к Валериану правой стороной лица,
сделала какое-то незаметное усилие, и правое ухо отчетливо зашевелилось
взад и вперед. Все трое расхохотались.
— Ох, матушка! Не бросила своих проказ?
— Зачем бросать, мой мальчик, если на душе весело? В могилу ляжем,
смеяться тесно там будет. Здесь уж надо досыта порадоваться.
— Так что же Ванжурка наш, Двадцатидневный, как вы его, матушка,
звать изволили?
— Ох, милый! Сорокадневный уж он теперь. А то и поболе... Помер! Да,
да... Не печалься. Смерть дело такое: никто ее не минет. Жалеть надо, а
грустить что толку...
Утешает Екатерина юношу, а у самой крупные, частые слезы полились из
глаз. Но она их быстро отерла и продолжала:
— Да умер-то как, если бы ты знал, забавник наш. И тут почудачил.
Прямо, можно сказать, забавно вышло, как бы смертью дело не кончилось.
Вот, слушай. Башкир я отряд пустила для сторожевой службы по берегу. Шведы
их как чертей боятся. А мне того и надо. И баталия была на море. Потом
сухопутные стычки. Наши десант высадили — шведов догонять, которые наутек
пошли. Ванжур славно бился на море... И с отрядом высадился. Да уж не знаю
как и отбился от своих, от моряков. Чай, тут девчонка какая замешалась.
Любил он их. Глядь, башкиры патрулем наскакали. Видят: не русская одежа.
За него. Лопочут что-то по-своему. Он по-русски плохо. Свое им несет. Так
почитай с полчаса дело шло. Он ершится. Они в задор вошли. Думают:
пленник, а какой задира! Да взяли и прикололи его! Уж я так плакала... Ну
а ты носик утри... и дальше рассказывай. Светлейший что?
— Все слава Богу. Хотя по несчастью, полагать надо, нездоров был... И
до боя, и после баталии почитай и не появлялся к войскам, и не принимал
никого... Доклады по суткам, по двое лежали без резолюции... Мрачен очень
светлейший...
— И с солнцем затмения бывают. А ты старших не осуждай. Молод еще.
— Храни меня Господь, ваше величество. Я лишь говорю все, что видел,
как не смею утаить от матушки от нашей ни малейшего, хотя бы и против себя
самого. А к князю Григорию Александровичу я со всякой любовью и респектом
отношусь, памятую, сколь много он для государыни моей, для родины хорошего
совершил.
— Вот, вот. Помни это, мой мальчик. И я тебя еще больше за то любить
буду. Ну а теперь говори, не тая, как начал. Вижу, правду ищешь, а не во
вред кому.
— Да я и сказал, ваше величество. Мрачен очень князь... И не то чтобы
нездоровье большое. Духом, говорят, тоскует.
— Это бывает у него. Вам сказать могу. Он о далеком часто думает.
Старше я его. Могу раней умереть... А с сыном, с Павлом, у них вражда
большая. Так, я думаю, из этого вытекает многое. И в архиереи он уж у меня
просился. Надумал, что лицо духовное будет и для моего наследника
недосягаемо. А того не хочет понять, верить боится, что я сумею иначе его
страхи успокоить... Что я могу... Ну, да о том в свое время потолкуем...
Только и всего?
— Нет, и на телесный недуг часто жалуется князь, — с совершенно
детским, наивным видом сказал Валериан. — Ни один доктор, сказывает
светлейший, там помочь не может... А и хворь-то пустая... Зуб болит,
сказывает... Зуб рвать хочет... Так сюда ехать собирается, ваше
величество.
Екатерина быстро переглянулась с Платоном и помолчала немного,
испытующе поглядывая на юношу.
Тот глядел в глаза государыне своими ясными, красивыми глазами без
малейшей тени смущения, открыто и радостно.
— Вот как! Пускай. Может, и так... Говоришь, сюда собирается ехать.
Хоть я и просила не делать этого?
— Не знаю, государыня. Все там так говорят, кто к нему поближе. Уже и
готовиться стали. Гляди, следом за мной сам пожалует, порадует тебя,
матушку нашу.
Вторая стрела была пущена с тем же невинным, детским видом.
— Милости просим! Надо, видно, и нам приготовиться... Делать
нечего... Вот сейчас пойдем на половину на его. Поглядим, что там да как.
Прибрать, поправить чего не надо ли? Самой все приходится... Вот только
Платон твой и помогает мне кой-чем... Идемте...
Медленно идут они все втроем по высоким покоям обширного отделения
дворцового, предоставленного в распоряжение Потемкина уже много лет и без
перемен. Впереди дежурный камер-лакей открывает запертые двери,
приподымает портьеры. Спертый воздух необитаемых, давно не проветриваемых
хором дает себя знать. Морщится Екатерина, дышит не так свободно, как
всегда.
— Здесь обои сменить надо, — говорит она. — Запиши: в штофной
гостиной, в желтой. Здесь и мебель худа... Но картины зато... Глядите,
друзья, какие редкости... Денег сколько стоило, вспомнить жаль...
— Чудесные картины, — с видом знатока подтверждает Платон. — А эти
бронзы... А статуи... Им цены нет!..
— Это что! Вот я вас другой раз в его галерею да библиотеку поведу.
Там воистину клады собраны. Умеет раритеты отыскивать светлейший, что
говорить!
— Государыня, нельзя ли нынче взглянуть? — с ласковой просьбой
обратился к ней Платон. — Очень хочется видеть... Тут вещи, какие и
эрмитажным не уступят! И неужто все его собственное?
— Теперь его, как я подарила... А многое и сам он собрал. Дальше мы
не пойдем нынче. Довольно. Вернемся.
— Уж не откажите, матушка. Глаза разгорелись у меня... Люблю я очень
все такое. Уж пройдемте... Что стоит? Близко...
— Вижу, генерал, разгорелись глаза. Не стоит себя тревожить. Будет и
у вас то же, погодите. Времени много впереди... Скоро войну кончим. Тогда
и я свободнее буду о друзьях своих думать... А дальше нынче не пойду. Я
сказала... — В словах и в тоне Екатерины звучала непривычная для Платона
Зубова решимость.
Эта женщина вся поддавалась своим настроениям.
Теперь в глубине души зрело у нее решение ломить последнее
сопротивление Потемкина, который, судя по всему, собирается явиться и
сделать попытку снова овладеть своей многолетней подругой, ее мыслями и
желаниями.
И отголоски внутренней решимости, готовности к борьбе отражались и в
обращении с человеком, который, собственно, в настоящую минуту был ей
ближе и дороже всего на свете, как последняя вспышка радости перед близкой
развязкой трагикомедии, называемой жизнью человека...
Но фаворит этого не понял своим узким умом и неглубоким духом.
Замолчав, надув губы, как капризный, обиженный ребенок, шел он за
повелительницей.
Заметив его огорчение, она вдруг невольно улыбнулась и негромко
шепнула Платону:
— А знаешь, ты моложе моего мальчика... Право... по душе! Ничего. Это
быстроизлечимая болезнь... Ох, мне уж ею не хворать, malgre moi!*
_______________
* Вопреки моему желанию! (фр.)
IV
«ЭСФИРЬ И АМАН»
В феврале примчался Потемкин в Петербург, опередив свой обширный двор
и огромный, воистину царский обоз, который всегда и повсюду следовал за
ним.
Встреча была торжественная и самая теплая, радушная со стороны
императрицы. Так, по крайней мере, казалось для всех.
Но сам светлейший хорошо знал Екатерину. Это знание и давало ему силу
править умной, гордой, вечно замкнутой в себе женщиной почти двадцать лет
подряд.
Это же знание подсказало ему, что игра его если и не совсем еще
потеряна, то и на выигрыш шансов слишком мало.
Как ни странно, такая уверенность имела основанием второе наблюдение,
сделанное князем.
Он сам и через приближенных своих старался определить: что за
личность этот новый фаворит, красивый, как херувим, хрупкий, как женщина,
незначительный на вид?
И личные наблюдения, и общий голос подтверждали, что Платон Зубов —
совершенно незначительный по уму и душе человек.
Хорошо воспитанный, прекрасно болтающий по-французски, прочитавший
много книг, особенно с той поры, как попал в клетку рядом с покоями
Екатерины, Зубов обладал всеми аппетитами здорового мужчины, среднего
человека. Был очень корыстолюбив, любил прекрасное, и женщин, и
произведения искусства. Мог понимать и прекрасные порывы души, сам не
проявляя их. Недурно играл на скрипке, тоже не внося захвата, огня в свое
исполнение. Словом, это был вполне уравновешенный, достаточно одаренный,
но бездарный в высшем смысле слова человек. А главное, в нем было
пассивное женское упорство хотения и не было характера, активной энергии,
мужской, властительной замашки.
Природа как будто создала его быть фаворитом женщины с мужским
характером, с железной волей, умной, избалованной властью и удачами жизни,
и притом весьма немолодой.
Оставаясь самим собою в мелких, не мешающих проявлениях ума и души,
Платон Зубов невольно и вполне искренно во всем остальном подчинялся воле
своей покровительницы, тонул в ее лучах, как темный спутник в ореоле
солнца.
Это именно нужно было теперь Екатерине. И тем труднее было бы
разорвать их взаимное сосуществование, чем легче и ничтожнее на вид
казался темный спутник блестящего солнца, к которому приковал его закон
взаимного тяготения тел и даже душ...
Кто знает, есть ли уж такая большая разница между физическими и
психическими законами, как это нам кажется на первый взгляд?
Все это понял Потемкин, но решил, что без борьбы уступить все-таки
нельзя.
И началась борьба, тем более упорная и беспощадная, что наружно
приходилось надевать личину взаимного доброжелательства, даже дружбы обоим
врагам.
В Страстной четверг, 10 апреля 1791 года, в придворной церкви Зимнего
дворца люди наблюдательные могли видеть очень интересную, полную глубокого
значения картину.
С предусмотрительностью, свойственной женщине и многолетней
правительнице, Екатерина сумела так повести дело, что Платон Зубов говел и
явился к причастию в один день и час со светлейшим, «князем тьмы», как
обычно звали недруги Потемкина.
Екатерина, сама совершенно равнодушная к обрядам, порою позволяла
себе даже подтрунивать над ними, называя французским насмешливым словом
momerie*.
_______________
* Притворство (фр.).
Но глубокая религиозность Потемкина была искренней. Все это знали.
На этом задумала сыграть Екатерина.
И с внешней стороны ей затея удалась.
Вся блестящая толпа, наполняющая церковь во время торжественной
службы, больше занималась наблюдением за двумя столь несходными
соперниками, которые теперь с таким смиренным видом стояли рядом и слушали
священные
...Закладка в соц.сетях
