Жанр: Электронное издание
Yesikava2
...ать, что мы взялись за врага
и больше не собираемся ослаблять железную хватку. Если ружейная пальба начнется
до рассвета, то знайте: это стреляет враг. Знак к общему наступлению мы подадим,
протрубив в раковину. Нельзя упускать такую благоприятную возможность".
Как только Нагахидэ, получив приказ, убыл, Хидэёси велел убрать походный стул.
- Говорят, Гэмба пустился в бегство, - сказал он. - Идите по той же тропе и
преследуйте его, гоните, преследуйте со всею яростью.
Окружившим его приверженцам Хидэёси велел передать этот приказ всему войску.
- Напоминаю: ружейного огня не открывайте, пока не начнет светать.
Находились они сейчас не на равнинной дороге, а на самой настоящей горной тропе
со всеми ее опасностями и труднопроходимыми участками. Войско бросилось вдогонку
за врагом, но продвигалось оно не так стремительно, как хотелось бы.
По дороге всадникам не раз приходилось спешиваться, проводя коней по
заболоченным низинам или вокруг отвесных скал, где никакой тропы не было.
После полуночи ярко засияла луна, облегчая бегство войску Сакумы. Но и
преследователям Хидэёси лунный свет стал сообщником.
Два войска находились сейчас на расстоянии не более трех часов пешего пути друг
от друга. Хидэёси начал преследование Гэмбы во главе многочисленного отряда,
боевой дух его людей был высок. Еще до начала сражения можно было точно
предсказать, чьей победой оно закончится.
Солнце стояло высоко в небе. Приближался час Дракона. Утром произошло сражение
на берегу озера Ёго, и воины клана Сибата вновь бежали. Теперь они понемногу
собирали свои силы в кулак на пространстве между Моямой и перевалом Соккай.
Здесь разбили свой лагерь Маэда Инутиё с сыном; их знамена мирно развевались на
ветру. Сидя на походном стуле, Инутиё с обычным бесстрастием прислушивался к
ружейной пальбе и следил за искрами и сполохами пламени, разлетавшимися над
Сидзугатакэ, горой Оива и Симидзудани. Сражение началось еще на заре.
Маэду Инутиё назначили руководить одним из крыльев войска Кацуиэ, что было
нелегко: долг повиновения и чувства по отношению к Кацуиэ раздирали душу Инутиё
надвое. Стоит ему допустить малейшую ошибку - и за нее придется заплатить
потерей провинции и гибелью семьи. Это он превосходно понимал. Стоит ему поднять
мятеж против Кацуиэ - и его сразу уничтожат. Но если он предаст многолетнюю
дружбу, связывающую его с Хидэёси, тем самым предаст и опозорит себя в
собственных глазах.
Кацуиэ...
Хидэёси...
Сравнивая этих двоих, Инутиё не знал, кого предпочесть. Когда он уезжал из
крепости в Футю, отправляясь на поле брани, жена с тревогой спросила его, что он
теперь хочет предпринять.
- Если ты не выступишь против князя Хидэёси, то сойдешь с Пути Воина, - сказала
она.
- Тебе так кажется?
- Да. Но и князь Кацуиэ не такой человек, которому можно служить верой и
правдой.
- Не говори глупостей! Неужели ты думаешь, будто я способен сойти с Пути Воина и
нарушить клятву?
- Так на чью же сторону ты собираешься встать?
- Я препоручу это воле Неба. Не знаю, что мне остается делать. Человеческая
мудрость имеет свои пределы, и теперь я вижу их ясно, как никогда.
Обескровленное, измотанное, охрипшее от крика воинство Сакумы спасалось
бегством, пытаясь прорваться в лагерь Маэды.
- Не теряйте голову! Не пятнайте себя бесчестьем!
Гэмба, мчавшийся туда же, что и остальные, окруженный группой всадников, то и
дело перегибаясь в окровавленном седле, обрушивался на бегущих воинов с упреком
и проклятиями.
- Куда вы? Как вам не стыдно! Сражение только началось!
Браня воинов, Гэмба пытался подбодрить и себя. Усевшись ненадолго на придорожный
камень, он тяжело задышал, его плечи заходили ходуном. Пытаясь остановить
беспорядочное бегство воинов, он, совсем еще молодой полководец, вел себя
достойно и мужественно. Неудача замысла не сломила Гэмбу - лишь пламенеющая
сухость и горечь во рту сжигали его невидимым огнем.
Ему донесли, что в бою погиб его младший брат. С недоверием выслушивал он
сообщения, что его подчиненные один за другим находят гибель в бесславной
схватке.
- Где остальные мои братья?
Подданный, к которому он обратился с этим вопросом, махнул рукой назад:
- Двое ваших братьев там, мой господин.
Сощурив налившиеся кровью глаза, Гэмба различил на расстоянии две фигуры.
Ясумаса лежал, распростершись, на земле и бездумно смотрел в синее небо. Младший
из братьев спал, склонив голову на плечо, из раны в боку у него струилась кровь.
Гэмба любил братьев, и ему принесло облегчение то, что двое пока живы. Но наряду
с этим от одного взгляда на братьев он пришел в неистовую ярость.
- Вставай, Ясумаса! - заорал он. - А ты чего разлегся, Ситироэмон! Вам еще рано
валиться наземь! Позор!
Чтобы показать собственную решимость, Гэмба поднялся, что, однако, далось ему не
без труда: он тоже был ранен, хотя в пылу сражения и не заметил этого.
- Где лагерь князя Инутиё? Ага, на вершине холма!
Он побрел на вершину холма, хромая на одну ногу, но сразу обернулся,
почувствовав, что двое младших братьев решили последовать за ним.
- Куда вы собрались? Вам нечего там делать! Оставайтесь здесь и собирайте
воинов, чтобы принять бой. Хидэёси зря времени терять не будет!
Гэмба сидел в шатре, дожидаясь появления Инутиё. Тот не заставил себя долго
ждать.
- Жаль, что так вышло, - искренне произнес он.
- Не о чем жалеть! - Гэмбе удалось изобразить горькую улыбку. - Мне просто не
хватает ума для победы - я обречен на поражение.
Этот кроткий ответ был столь неожиданным, что Инутиё, не веря собственным ушам,
посмотрел на Гэмбу: тот возлагал вину за поражение целиком на себя, и даже не
упрекнул Инутиё, что тот не прислал войска на помощь.
- Поддержите ли вы нас свежими силами, когда Хидэёси пойдет в новую атаку?
- Разумеется. Кого вам придать - копьеносцев или стрелков?
- Я хотел бы, чтобы ваши стрелки устроили засаду за передовой линией. Открыв
огонь, они внесут сумятицу в ряды противника, и тогда мы сомнем врага в лобовом
столкновении, с копьями и мечами. Но прошу вас не мешкать! Очень прошу!
Никогда прежде Гэмба не обратился бы с просьбой к Инутиё. Но сейчас ему стало
жаль поверженного воина. Инутиё сознавал, что подобострастие Гэмбы вызвано
жестоким разгромом. А может, Гэмба уже догадывался и о подлинных намерениях
Инутиё.
- Враг приближается, - сказал Гэмба, не позволив себе минуты покоя. -
Пробормотав эти слова, он поднялся. - Ладно, - бросил он. - Еще увидимся.
Откинув полог шатра, он вышел наружу, но затем обернулся к шедшему следом
Инутиё:
- Как знать! Возможно, нам не суждено больше свидеться на этом свете, но я не
склонен погибнуть бесславно.
Инутиё проводил Гэмбу обратно до княжеского шатра. Гэмба простился с ним и пошел
вниз по склону быстрыми шагами. То, что открылось его взору у подножия холма,
разительно отличалось от только что виденного.
Войско Сакумы в день выступления насчитывало восемь тысяч воинов, но теперь в
нем не оставалось и трети полного состава. Все остальные были убиты, тяжело
ранены или бежали. Оставшиеся являли собой охваченное паникой сборище
растерянных людей. Беспорядочный гомон и выкрики говорили о настроениях
безнадежности.
Было ясно, что младшим братьям Гэмбы не удается овладеть этой обезумевшей
толпой. Большинство военачальников пали на поле боя. В разрозненных частях не
было предводителей. Воины не знали, кому подчиняться. Меж тем войско Хидэёси
было уже рядом и неотвратимо приближалось. Даже если бы братьям Сакума удалось
удержать людей от бегства с поля боя, то надежд на достойное сопротивление со
стороны сломленных духом воинов не оставалось.
Меж тем стрелки войска Маэды, оставаясь невидимыми и неслышными посреди
всеобщего неистовства, вышли на позиции неподалеку от собственного лагеря и сели
в засаду. Увидев это, Гэмба приободрился и так яростно загремел голосом, отдавая
приказы, что его люди сразу пришли в себя.
Осознание того, что свежие силы войска Маэды явились к ним на подмогу,
воодушевило воинов Гэмбы, равно как и его самого и немногих оставшихся в строю
командиров.
- Не отступать ни на шаг, пока мы не поднимем на острие копья голову князя
Обезьяны! Не позволять воинам Маэды смеяться над нашей трусостью! Не позорьте
себя!
Гэмба кружил среди своих воинов, подбадривая и подстегивая всех без разбору. Как
и следовало ожидать, воинам, зашедшим вместе с ним в такую даль и до сих пор
живым, было не чуждо чувство чести. Воины с головы до ног, их доспехи и оружие
были покрыты запекшейся на палящем солнце кровью и грязью, разгоряченные тела
заливал пот.
На лице у каждого читалось, что он умирает от жажды и готов отдать все на свете
за глоток живительной влаги. Но даже на то, чтобы напиться, у них не было
времени. Тучи дорожной пыли вставали вдали, кони ржали и били копытами, враг
приближался.
И вдруг Хидэёси, шедший из Сидзугатакэ во главе войска, сметающего все на своем
пути, внезапно остановился, немного не дойдя до Моямы.
- Здесь стоит войско под началом Маэды Инутиё и его сына Тосинаги, - объявил он.
Сказав это, он внезапно приказал остановиться всему войску. Затем перестроил
боевые порядки, указав особо, чтобы каждый знал свое место в строю.
К этому времени два войска находились друг от друга на расстоянии ружейного
выстрела. Гэмба беспрестанно приказывал стрелкам Маэды занять позицию,
препятствующую продвижению противника, но пыль, скрывавшая войско Хидэёси,
мешала прицельной стрельбе.
Простившись с Гэмбой, Инутиё взобрался на вершину горы, чтобы оттуда следить за
ходом битвы. Но его намерения оставались загадкой даже для сопровождающих его
военачальников. Двое самураев вели за ним коня, что говорило о готовности в
любую минуту помчаться в гущу сражения.
Пришла пора принять окончательное решение и встать на чью-то сторону. В глубине
души воины Инутиё именно на это и надеялись. Но едва вдев ноги в стремена,
Инутиё принялся перешептываться с гонцом, только что прибывшим с письмом из
лагеря Тосинаги. Инутиё сидел верхом, но, похоже, ехать не спешил.
От подножия горы донесся шум. Посмотрев туда, Инутиё и все, кто стоял рядом,
увидели, что испуганная лошадь воина из войска Маэды, порвав поводья, с диким
ржанием носится по лагерю.
В этом не было бы ничего страшного, но сейчас подобный пустяк мог оказаться
чреватым серьезными последствиями и привести ко всеобщей сумятице.
Инутиё посмотрел на сопровождающих его самураев и подал им глазами знак.
- Всем следовать за мной! - скомандовал он своим вассалам и, натянув поводья,
пустил коня вскачь.
В то же мгновение по равнине полыхнула ружейная пальба. Должно быть, палили
стрелки Маэды. "Воины Хидэёси непременно ответят тем же", - подумал Инутиё,
мчась вниз по склону и закрывая глаза, ибо со всех сторон его окружали клубы
пыли и порохового дыма.
- Пошел! Пошел! - беспрерывно торопил он коня.
Гонги и большие боевые барабаны били в одном из лагерей, расположенных на Мояме,
привнося новый шум в общее смятение. Судя по некоторым признакам, неудержимое
воинство Хидэёси уже прорвалось, невзирая на потери, сквозь оборонительную линию
стрелков и проникло в глубину расположения войск Сакумы и Маэды. С той же
легкостью, с какой им удалось разбить основные вражеские силы, они продвигались
и теперь, сметая все, что попадалось на пути.
Наблюдая за немилосердной сечей, Инутиё мчался объездным путем в расположение
войска под началом своего сына Тосинаги. Прибыв туда и соединив оба войска, он
объявил о немедленном отступлении.
Кое-кто из военачальников при этом насторожился и разгневался, но сам Инутиё не
совершил ничего, что не продумал и не решил заранее. В глубине души он больше
всего ценил собственную независимость, и высшим его стремлением в междуусобной
распре было желание не ввязываться. Однако его провинция располагалась так, что
со стороны Кацуиэ было естественно обратиться к нему за помощью, а сам Инутиё не
имел возможности ему отказать. И теперь, в силу былой привязанности к Хидэёси,
он решился на отступление.
Но наступающие войска Хидэёси безжалостно вгрызались в расположение войска
Маэды, и многие пали под этим натиском.
Все же Инутиё и его сыну удалось вывести из лагеря почти все свое войско,
отделавшись незначительными потерями; дойдя до Сиоцу, они двинулись кружным
путем через Хикиду и Имадзё и возвратились в крепость Футю. В ходе ожесточенного
сражения, затянувшегося на два дня, лагерь, в котором после долгих мытарств
обосновалось войско Маэды, казался мирным безмолвным лесом, одиноко высящимся
посреди бушующей бури.
Что же изменилось в лагере Кацуиэ с прошлой ночи?
Кацуиэ отправил к Гэмбе шестерых посланцев. Все они вернулись, получив
бесповоротный отказ. Кацуиэ понял, что больше ничего предпринять он не в силах,
и отправился спать в глубоком отчаянии. Заснуть ему так и не удалось: ночь
напролет он оплакивал горькие всходы, семена которых сам же и посеял, - сделав
Гэмбу своим любимцем и питая к нему слепую привязанность. Он совершил величайшую
ошибку, позволив родственным чувствам возобладать над освященными традицией
отношениями между князем и его подданными.
Теперь Кацуиэ во всем разобрался. Именно Гэмба был виноват в том, что в Нагахаме
взбунтовался Кацутоё, приемный сын Кацуиэ. И ему доводилось слышать, с какой
грубостью и высокомерием вел себя Гэмба по отношению к Маэде Инутиё на поле
битвы под Ното.
Видя эти недостатки племянника, Кацуиэ продолжал исключительно высоко ценить
блестящие стороны его натуры.
- Оказалось, именно его достоинства могут оказаться для нас погибельными, -
бормотал Кацуиэ, без сна ворочаясь в постели.
Тут замигали оставленные на ночь лампы, и из коридора донеслись торопливые шаги
нескольких самураев. Мэндзю Сёскэ в соседней комнате и другие ночевавшие рядом
сразу проснулись.
Услышав шаги и голоса, начальник ночного караула выбежал в коридор:
- Что происходит?
Тот из самураев, который взялся держать ответ, был явно не в себе и говорил так
быстро, что слова сливались.
- В небе над Киномото полыхает зарево пожаров. Наши лазутчики только что
вернулись с горы Хигасино...
- Говори короче! Только суть! - грубо прервал Мэндзю.
- Хидэёси прибыл из Огаки. Его войско подняло большой переполох в окрестностях
Киномото, - выпалил самурай на одном дыхании.
- Хидэёси?
Взволнованные воины помчались в покои Кацуиэ, чтобы оповестить его о
происходящем, но он и сам услышал обо всем и выскочил в коридор.
- Вы слышали, о чем они толкуют, мой господин?
- Слышал, - ответил Кацуиэ. Его лицо посерело еще больше, чем накануне
вечером. - Хидэёси просто повторил прием, опробованный им в западных провинциях.
Как и следовало ожидать, Кацуиэ удалось сохранить хладнокровие, и он попытался
успокоить своих ближайших сподвижников. Но куда ему было бежать от собственных
мыслей? Он предостерегал Гэмбу, и, судя по тому, как он сейчас держался, едва ли
не радовался своему предвидению. Вместе с тем он был отважным полководцем,
которого некогда прозвали Злой Дух Сибата или Сибата, Разрывающий Оковы. Тем,
кто внимал ему, стало жаль постаревшего воина.
- Я не могу больше полагаться на Гэмбу. Начиная с этой минуты, я беру
командование на себя и обещаю, что предстоит славная сеча. Не робейте и оставьте
всякие колебания. Мы должны радоваться тому, что Хидэёси наконец-то пришел к
нам.
Окинув величавым взором своих людей, Кацуиэ уселся и принялся раздавать приказы.
Вел он себя так, словно к нему вернулась молодость. До сих пор он рассматривал
возможное появление Хидэёси как событие маловероятное, но едва эта туманная
возможность стала явью и начала открыто грозить, все воинство пришло в смятение.
Немало нашлось людей, покинувших свой пост, сказавшись больными, другие
принялись нарушать приказы, а многие, охваченные паникой, просто бежали из
войска. Хвастаться было нечем: из семитысячного войска у Кацуиэ оставалось не
более трех тысяч человек.
И с этим-то войском он выступил из Этидзэна, будучи твердо уверен, что сумеет
разгромить Хидэёси! Его воинам не пристало впадать в панику или бросаться в
бегство при первой же угрозе со стороны Хидэёси.
Что довело их до срыва - воинов семитысячного войска? Лишь одно: отсутствие
истинной воли в главнокомандующем. Конечно, поход Хидэёси свершился с невиданной
и непредсказуемой быстротой, и это было особенно страшно. Поползли слухи,
начались панические разговоры - отсюда и эта постыдная трусость.
Задумавшись над тем, в какое жалкое состояние пришло его войско, Кацуиэ впал не
только в отчаяние, но и в бешенство. Скрежеща зубами, он разве что не плевал в
лицо растерявшимся командирам. Люди ходили, сидели, стояли - и никак не могли
успокоиться. Ему приходилось повторять свои приказы по два-три раза, и не было
уверенности, что они будут исполнены или хотя бы услышаны.
- Что вы все бормочете? - вопрошал Кацуиэ, пытаясь привести людей в чувство. -
Успокойтесь! Те, кто бросает посты или распространяет ложные слухи, только
приумножают наши бедствия. Всякий, уличенный в молодушии, будет казнен, -
добавил он, запугивая окончательно.
Горстка его приверженцев во второй раз рассыпалась по лагерю, объявляя
командирам подлежащие неукоснительному исполнению приказы. Даже после этого
далеко вокруг разносился срывающийся на крик голос Кацуиэ:
- Не страшитесь! Не теряйте голову!
Но попытки образумить людей только подливали масла в неразбериху.
Уже почти рассвело.
Боевые кличи и звуки ружейных выстрелов разносились над водами. Сражение
перекинулось от подножия Сидзугатакэ на западный берег озера Ёго.
- Судя по тому, как идут дела, Хидэёси вот-вот сюда пожалует.
- Самое позднее - в полдень.
- С какой стати ему так медлить?
Трусость одних множила трусость других, и в конце концов паникой оказалось
охвачено все войско.
- У него там, наверное, десять тысяч воинов.
- Да какое там десять! Все двадцать!
- Не говорите глупостей! Чтобы добиться таких успехов, необходимо
тридцатитысячное войско!
Воины, охваченные страхом, торопливо делились новыми опасениями. По лагерю
пополз слух, повергший воинов Сибаты вовсе в безысходное отчаяние.
- Маэда Инутиё перешел на сторону Хидэёси!
Теперь военачальники клана уже полностью утратили власть над войском. Кацуиэ
взгромоздился на коня. Проехав по окрестностям Кицунэдзаки, он лично пробовал
воодушевить воинов отдельных отрядов. Он решил, что должен делать это сам, не
доверяя военачальникам и не отсиживаясь в ставке.
- Любой, кто без приказа вздумает покинуть лагерь, будет убит на месте! - кричал
он. - Всех трусов ловить и пристреливать! Всех, кто распространяет ложные слухи,
убивать без пощады!
Но развал войска зашел так далеко, что усилия Кацуиэ поднять боевой дух воинов
пропадали втуне. Примерно половина семитысячного войска разбежалась, да и
оставшиеся с трудом удерживались, чтобы не спрятаться или не удрать. Вдобавок
воины утратили веру в главнокомандующего. А лишившись былого безоговорочного
доверия, Злой Дух Сибата оказывался бессильным, и угрозы его оставались пустым
звуком.
Прискакав назад в ставку, он увидел вражеское войско, готовое к атаке.
"Вот и мне пришел конец..." - подумал он. Окидывая взором смятое и смятенное
войско, Кацуиэ осознал всю безвыходность положения, в котором очутился. Но
неукротимый дух не оставлял его, повелевал мчаться навстречу неминуемой гибели.
Когда рассвело, во всем лагере осталась только горстка людей, и лишь немногие из
них были конными.
- Мой господин, сюда! Сюда, на мгновение! - Двое самураев возникли справа и
слева от Кацуиэ, словно решив с двух сторон поддержать его крупное тело. - Вы
так торопитесь? Это на вас не похоже!
Силой заставив Кацуиэ пройти сквозь бушующее скопище людей и лошадей, они вывели
его из главных ворот храма и тут же обрушились с криками на других:
- Приведите коня! Торопитесь! Где конь нашего господина?
Кацуиэ и сам ни на мгновение не умолкал:
- Я не отступлю! Я - князь Кацуиэ! Я не убегаю с поля сражения!
В его яростных речах было больше отчаяния, чем гнева. Еще раз, уставившись на
воинов свиты, поддерживавших его с двух сторон, он заорал на них:
- Что вы делаете? Почему вы не даете мне пойти в атаку? Что вы меня держите -
сдерживайте лучше вражеский натиск!
Ему привели коня. Какой-то воин принес полководческое знамя с золотым гербом и
встал рядом.
- Нам не сдержать вражеского напора, мой господин. Если вы погибнете, все пойдет
прахом. Почему бы вам не возвратиться в Китаносё, чтобы, собравшись с мыслями,
придумать путь к спасению?
Кацуиэ тряс головой и не переставая выкрикивал приказы, но окружившие князя
вассалы силой усадили его в седло. Медлить было нельзя. И вдруг командир
оруженосцев Мэндзю Сёскэ, до сих пор ничем не отличившийся на поле брани,
бросился вперед и простерся ниц перед сидящим на лошади Кацуиэ.
- Прошу вас, мой господин! Позвольте мне поднять полководческое знамя!
Такая просьба означала одно: взявший знамя намеревался заступить на место
главнокомандующего.
Сёскэ не произнес больше ни слова, так и остался на коленях, не сводя взгляда с
Кацуиэ. По его внешнему виду нельзя было понять, что он стремится к смерти, к
подвигам или славе; он выглядел точь-в-точь как всегда, как услужливый командир
оруженосцев.
- Что это значит? Зачем тебе знамя?
Сидя верхом, Кацуиэ с изумлением глядел на Сёскэ. Да и окружающие были немало
удивлены и тоже не сводили глаз с отважного юноши. Сёскэ не был любимчиком
князя, напротив, мало к кому Кацуиэ относился столь холодно и пренебрежительно.
Кацуиэ, питавший против Сёскэ некое предубеждение, сознавал, что нелюбовь должна
оказаться взаимной. И вдруг не кто иной, как презираемый Сёскэ, изъявил желание
повести войско в бой!
Дыхание близкого и неизбежного поражения веяло над лагерем. Для Кацуиэ было
невыносимо наблюдать, в каком смятении находятся его воины. А сколько трусов,
побросав оружие, убежали куда глаза глядят! Ко многим из них Кацуиэ на
протяжении долгих лет хорошо относился, одаривая и осыпая милостями. Подумав об
этом и поглядев на молодого оруженосца, Кацуиэ не смог удержаться от слез.
О чем бы Кацуиэ сейчас ни думал, он легонько коснулся ногами в стременах боков
своей лошади и, чтобы скрыть от постороннего взора свое смятение, бросил:
- О чем ты толкуешь, Сёскэ? Кому надлежит сегодня погибнуть - тебе или мне?
Отойди в сторону! Прочь с дороги!
Сёскэ вывернулся из-под копыт лошади, но успел перехватить поводья.
- Тогда позвольте сопровождать вас!
Вопреки желанию Кацуиэ, Мэндзю последовал за ним по направлению к Янагасэ.
Внезапно оруженосца окружили те, кто берег полководческий штандарт, и личные
приверженцы Кацуиэ. Он оказался в середине большой группы всадников.
Передовой отряд войска Хидэёси уже прорвался через Кицунэдзаку и, не обращая
внимания на сопротивление разрозненных частей и укреплений войска Сибаты,
рванулся вдогонку за развевающимся вдали знаменем.
- Это Кацуиэ! Нельзя дать ему уйти!
Множество быстроногих копьеносцев устремились туда, где маячило знамя Кацуиэ.
- Здесь мы простимся, князь!
С этими словами военачальники, сопровождавшие Кацуиэ в бегстве, внезапно
покинули его, развернули коней и бросились в самую гущу вражеских копьеносцев.
Бой был неравен - скоро они, бездыханные, пали один за другим.
Мэндзю Сёскэ был с ними в этой короткой стычке, но сейчас он снова развернул
коня и помчался за Кацуиэ, настигая его.
- Знамя... пожалуйста... передайте его мне!
Они только что миновали Янагасэ.
Кацуиэ на мгновение сдержал коня и принял из рук у одного из спутников
полководческое знамя. С ним было связано много воспоминаний - оно следовало за
ним из боя в бой, овеянное славой, как и его собственное прозвище Злой Дух
Сибата.
- Вот оно, Сёскэ. Держи. И не оставляй моих самураев. - С этими словами он
передал знамя Сёскэ.
Сёскэ, перегнувшись на скаку, ухватился за древко.
Он был вне себя от радости. Раз-другой торжественно взмахнув знаменем, он
крикнул вслед удаляющемуся Кацуиэ:
- Прощайте, мой господин!
Кацуиэ, услышав эти слова, обернулся, но лошадь несла его прочь в сторону гор
Янагасэ. Сейчас его сопровождали только десять всадников.
Знамя оказалось в руках Сёскэ, как он и просил, но в тот самый долгожданный миг
Кацуиэ покинул его, бросив на прощанье:
- Не оставляй моих самураев!
Это прозвучало не просьбой, а приказом, и приказ гласил: Сёскэ и всем, кто
окажется с ним рядом, суждено умереть.
Примерно тридцать человек тут же собрались под знаменем. Больше никто не выказал
верности князю готовностью умереть за него на поле брани.
"Нет, остались все же достойные люди в клане Сибата", - подумал Сёскэ, с
радостью всматриваясь в лица окруживших его людей.
- Вперед! Покажем им, что за счастье умереть в бою!
Передав знамя одному из самураев, Сёскэ выехал в первый ряд. Они мчались от
горного селения Янагасэ в сторону северного гребня горы Тотиноки. Оставшись в
числе не более сорока человек, воины проявили решимость и жажду сражаться - не в
пример тому, что творилось утром под Кицунэдзакой.
- Кацуиэ умчался в горы!
- Похоже, он простился с жизнью и ищет случая умереть.
Как и следовало ожидать, летучие отряды, посланные Хидэёси вдогонку за Кацуиэ,
стремились опередить друг друга.
- Нам нужна голова Кацуиэ!
Каждый норовил обскакать соперников и первым взобраться на гору Тотиноки. Подняв
златотканое боевое знамя на вершине, воины Сибаты как завороженные следили за
приближением врага: тот появлялся отовсюду, и там, где была тропа, и там, где ее
не было. Число вражеских воинов с каждым мгновением возрастало.
- Еще есть время пустить по кругу прощальную чашу с водой, - сказал Сёскэ.
В немногие отпущенные им мгновения Сёскэ с товарищами набрали немного воды,
сочащейся из расселин на вершине, и, сохраняя полное спокойствие, принялись
готовиться к смерти. Сёскэ внезапно обратился к своим братьям Модзаэмону и
Сёбэю.
- Братья, вам следует бежать и воротиться в нашу деревню. Если в нынешней битве
суждено будет пасть нам троим, то не останется никого, кто сумел бы сохранить
наше имя и позаботиться о матушке. Модзаэмон, ты с
...Закладка в соц.сетях
