Жанр: Электронное издание
Yesikava2
...тарший из нас, именно тебе
следует сохранить имя рода. Отправляйся домой, прошу тебя!
- Если младшие братья падут от руки врага, - возразил Модзаэмон, - то как сможет
старший взглянуть в глаза матери и сказать ей: "Смотри, я вернулся". Нет, я
останусь. Уходи ты, Сёбэй.
- Это невозможно! Это чудовищно!
- Почему?
- Если меня отправят домой и я предстану перед матушкой живым и невредимым, а
здесь все погибнут, она едва ли этому обрадуется. И наш покойный отец сейчас
взирает на нас из другого мира. Нет, если кто и вернется сегодня в Этидзэн, то
только не я.
- Значит, мы умрем вместе!
Души братьев слились воедино перед лицом смерти, и все трое, не дрогнув, встали
под знаменем.
Сёскэ больше не заговаривал с братьями о возвращении одного из них домой.
Они выпили прощальную чашу чистой родниковой воды и, почувствовав, что жажда
миновала, разом повернулись туда, где вдали должен был находиться материнский
дом.
Можно представить, о чем они в этот миг молились. Враг приближался со всех
сторон, слышны были сейчас не только голоса воинов Хидэёси, но сами разговоры
долетели до слуха.
- Береги знамя, Сёбэй, - нарочно громко произнес Сёскэ.
Он выдавал себя за Кацуиэ и не мог допустить, чтобы враг опознал его слишком
рано.
Пять или шесть ружейных пуль просвистели у него над головой. Поняв, что час
пробил, тридцать самураев клана Сибата воззвали к богу войны Хатиману и
обрушились на врага.
Разбившись на три небольших отряда, они бросились в контратаку на наступающего
противника. Воинам Хидэёси, тяжело дышавшим после трудного подъема по крутому
склону, было непросто отразить нападение отчаянных смельчаков, бегом
обрушившихся на них сверху. На головы воинов Хидэёси посыпались удары длинных
мечей, копья вонзались им в грудь, горный склон сразу оказался усеян множеством
трупов.
- Не торопитесь умирать! - воззвал Сёскэ и отступил за частокол временного
укрепления.
Приказ есть приказ: за Сёскэ последовал его брат, не выпускавший из рук боевое
знамя, за ним все остальные.
- Не зря говорится: пять пальцев по отдельности не так сильны, как единый кулак.
Если наши немногочисленные воины будут сражаться порознь, они легко падут
добычей врага. Наступаем мы или отступаем, всем держаться вместе, под знаменем!
Собрав все силы воедино, воины Сибаты снова выскочили из-за частокола и
обрушились на врага, разя направо и налево мечами и копьями. Совершив
стремительную вылазку, они столь же быстро отступили обратно за частокол.
Так они ввязывались в короткие стычки на истребление раз шесть-семь.
Потери наступающих насчитывали уже свыше двухсот человек. Время шло к полудню,
солнце стояло высоко в небе, невыносимо пекло. Свежепролившаяся кровь быстро
застывала на доспехах и шлемах, становясь похожей на черный лак.
Под боевым знаменем оставалось не больше десяти самураев. Их горящие глаза уже
едва различали друг друга; все они были ранены в бою.
Стрела впилась Сёскэ в плечо. Поглядев, как заструилась по рукаву свежая кровь,
он сам извлек стрелу из раны. Затем повернулся в ту сторону, откуда стреляли. За
частоколом были видны верхушки множества шлемов - вражеские воины стремительно
приближались. В зарослях бамбука раздался шум, словно мчалось стадо диких
свиней.
В оставшиеся считанные мгновения Сёскэ обратился к соратникам:
- Мы отдали битве все силы, нам не в чем себя упрекнуть. Каждый сразил изрядное
количество врагов и заслужил доброе имя. Позвольте мне умереть первому, заступив
на место князя. Но не позволяйте боевому знамени коснуться земли - держите его
высоко и передавайте друг другу!
И вот, навстречу пробирающемуся по зарослям бамбука врагу, окровавленные, идущие
на смерть самураи еще раз взметнули свое знамя. Но и те, кто пришел за их
головами, были отчаянными смельчаками. Они шли плечом к плечу, не дрогнув, с
копьями наперевес, и показывали людям Сёскэ, что пришли убить их. А сам Сёскэ,
повернувшись лицом к врагу, громко возопил, чтобы нагнать страху:
- Эй вы, мужланы, жалкие, низкородные людишки! Неужто вы осмелитесь думать о
том, чтобы пронзить копьями тело князя Сибаты Кацуиэ?
Сёскэ выглядел демоном, никто не осмеливался противостоять ему. Нескольких самых
отчаянных сразили копьями, их мертвые тела рухнули к его ногам.
Потрясенные бесстрашием Сёскэ и решимостью его соратников до смерти не выпустить
из рук боевое знамя, даже самые отважные из воинов Хидэёси расступились и
открыли героям спасительную тропу к подножию горы.
- Вот я! С горы спускается сам Кацуиэ! Если Хидэёси где-нибудь поблизости, пусть
посмеет встретиться со мною - на коне, один на один! Выходи, Обезьяна! Хватит
прятаться! - кричал Сёскэ, спускаясь по крутой тропе.
Только что он нанес смертельную рану какому-то самураю в тяжелых доспехах. Его
старшего брата Модзаэмона убили; младший - Сёбэй - сражался на длинных мечах с
вражеским воином - и они одновременно зарубили друг друга насмерть. Тело Сёбэя
рухнуло к подножию огромного валуна.
Рядом с ним оказалось и знамя. Прежде золотое, оно было сплошь залито кровью.
И вот бесчисленное множество врагов подступило к Сёскэ с двух сторон по тропе -
сверху и снизу. Каждый из них, потрясая копьем, стремился захватить знамя и
отрубить голову тому, кого они принимали за князя Кацуиэ.
Каждый не столько сражался, сколько в неукротимом рвении мешал другим. В этой
суматошной схватке, один против всех, смертью героя пал Мэндзю Сёскэ.
Красивый двадцатипятилетний самурай, он не был в чести у таких людей, как Кацуиэ
и Гэмба, был сдержан, задумчив, изящен, любил науки. Но сейчас его чистое и
прекрасное лицо оставалось скрытым под забралом.
- Я убил Сибату Кацуиэ! - торжествующе закричал один из вражеских воинов.
- Вражеское знамя захвачено нашими руками! - возликовал другой.
Похвальба победителей неслась со всех сторон, шум стоял такой, что, казалось,
содрогается сама гора.
Но люди Хидэёси еще не подозревали, что отрубленная ими голова принадлежит вовсе
не Сибате Кацуиэ, а всего лишь Мэндзю Сёскэ, командиру оруженосцев.
- Мы убили Кацуиэ!
- Я держал в руках голову властителя Китаносё!
Хвастливые крики сотрясали воздух:
- Знамя! Вражеское знамя! И голова! Голова самого Кацуиэ!
Верный друг
Кацуиэ чудом удалось избежать смерти, но все его войско оказалось уничтожено. До
нынешнего утра золотое знамя клана Сибата развевалось в окрестностях Янагасэ;
теперь там в гордом одиночестве реяло знамя Хидэёси. Оно ослепительно сверкало
под яркими солнечными лучами, наводя трепет на всех, кому довелось его видеть, и
словно утверждало необратимость происшедшего. А то, что произошло, нельзя было
не назвать триумфом мудрости и силы.
Многочисленные знамена и стяги войска Хидэёси, реющие вдоль всех дорог и
высящиеся в чистом поле, свидетельствовали о величии одержанной им победы. Их
было такое множество, и они так тесно соседствовали, что издали казались
сплошной золотой лентой.
Войско принялось за трапезу. Боевые действия начались на рассвете и затянулись
на восемь с лишним часов. Едва лишь воины утолили голод, войско получило приказ
немедленно выступить в поход. Теперь путь лежал на север.
Дойдя до перевала Тотиноки, воины увидели перед собой на западе Цуругу. До
простиравшихся на севере гор провинции Этидзэн было рукой подать.
Солнце уже клонилось к западу, небо и землю заливал ослепительный и
многокрасочный свет, способный затмить великолепие самой яркой радуги. Лицо
Хидэёси, обгоревшее под солнцем, было багрово-красного цвета. Хотя, взглянув на
полководца, трудно было догадаться, что он не спал несколько ночей подряд.
Казалось, он просто забыл, что человеку иногда нужно поспать. Неудержимо и
безостановочно продвигаясь вперед, он так и не распорядился о привале. В это
время года стоят самые короткие ночи. Еще засветло основное войско встало на
ночлег в Имадзё, уже в провинции Этидзэн. Но передовой отряд пошел дальше - ему
было предписано продвинуться до Вакимото, что означало еще два ри пути, тогда
как тылы остановились на ночлег в Итадори, примерно на том же расстоянии позади
основного войска. Таким образом, вся армия Хидэёси рассредоточила свои порядки
на расстояние в четыре ри.
Этой ночью Хидэёси позволил себе глубоко и безмятежно заснуть. Настолько
глубоко, что ему не мешал крик многочисленных в здешних горах кукушек.
"Назавтра мы захватим крепость Футю, - уже засыпая, подумал Хидэёси. - Но как
отнесется к нашему прибытию Инутиё?"
И чем, интересно, все это время он занимался? В полдень накануне он со своим
войском был примерно в тех же местах, где разыгралось решающее сражение, но, не
дождавшись захода солнца, увел войско в крепость Футю, принадлежащую его сыну.
- Благодарение богам, ты жив и в безопасности, - сказала жена Инутиё, выйдя
встретить мужа.
- Позаботься о раненых. Мною ты сможешь заняться позже.
Инутиё даже не снял доспехов и не скинул с ног сандалий. В глубокой задумчивости
он неподвижно застыл у крепостных ворот. Его оруженосцы тоже были здесь.
Выстроившись в ряд за спиной господина, они ждали его решения.
И вот в крепость одно за другим внесли укрытые знаменами тела воинов Маэды,
павших в сегодняшнем сражении. Затем настал черед раненых: их или вносили на
носилках, или они входили сами, тяжело опираясь о плечи соратников.
Клан Маэда потерял тридцать с лишним человек, что, конечно, не шло ни в какое
сравнение с потерями кланов Сибата и Сакума. В храме зазвонил колокол, солнце
все больше клонилось к западу, дым и запахи стряпни донеслись с кухни и
разошлись по всей крепости. Воинам было приказано ужинать. Однако им не
разрешили расходиться по крепости и окрестностям: каждая часть держалась возле
своего командира, как будто войско по-прежнему находилось на поле боя.
Страж от главных ворот возвестил:
- К крепостным воротам прибыл властитель Китаносё!
- Что? Кацуиэ? - в изумлении пробормотал Инутиё.
Такой поворот событий оказался для него совершенно неожиданным. Ему была
невыносима мысль принять этого человека, уже превратившегося в беглеца и
изгнанника. Какое-то время Инутиё размышлял, не зная, что предпринять, а затем
сказал:
- Что ж, выйду приветствую его.
Инутиё вместе с сыном вышел из внутренней цитадели. Пройдя последней лестницей,
он оказался в темном коридоре, ведущем к главным воротам. Вдогонку за Инутиё
устремился один из его личных слуг, человек по имени Мураи Нагаёри.
- Мой господин, - прошептал Мураи.
Инутиё испытующе посмотрел на него.
Мураи торопливо зашептал ему на ухо:
- Прибытие сюда князя Кацуиэ - ни с чем не сравнимый счастливый случай. Если вы
убьете его и пошлете его голову князю Хидэёси, ваша былая дружба будет
восстановлена безо всяких затруднений.
Инутиё внезапно ударил Мураи в грудь.
- Замолчи, - грозно прорычал он.
Мураи отшатнулся, стукнувшись спиной о дощатую стену, и едва не рухнул наземь.
Смертельно побледнев, он сохранил достаточное присутствие ума, чтобы не
подняться немедленно на ноги, но и не присесть на пол.
Пристально глядя на него, Инутиё заговорил с гневом и презрением:
- Прошептать князю на ухо безнравственное, подлое и трусливое слово, нечто
такое, о чем стыдно думать, - это бесчестный поступок. Ты считаешь себя
самураем, но Путь Воина тебе не знаком. Каким негодяем надо быть, чтобы отрубить
голову человеку, униженным просителем стучащемуся в твои ворота, и только за
тем, чтобы обеспечить будущее своему клану! Убить Кацуиэ, с которым я плечом к
плечу сражался много лет!
Оставив трепещущего Мураи, Инутиё стремительно направился к главным воротам,
чтобы встретить Кацуиэ. Князь вместо оружия сжимал в руке обломок копья, но сам,
похоже, ранен не был - только лишь утомлен и безмерно одинок.
Поводья его лошади перехватил Тосинага, первым выбежавший навстречу гостю.
Восемь самураев, прибывшие вместе с Кацуиэ, остались за воротами. Так что прибыл
он сюда один...
- Весьма признателен. - Обратившись с вежливыми словами к Тосинаге, Кацуиэ
спешился. Поглядев Инутиё прямо в глаза, он произнес во весь голос, не скрывая
презрения к самому себе: - Нас победили! Нас просто разбили!
Ко всеобщему удивлению, Кацуиэ был в хорошем расположении духа. Возможно, он
просто держался с подобающим спокойствием, но был далеко не так горестен и
унижен, как это представлял себе Инутиё. Так или иначе, общаясь с побежденным,
Инутиё стремился выказать куда большую сердечность, нежели это было ему
свойственно. Тосинага понимал чувства, владеющие отцом, и стремился вести себя
так же. Он помог беглецу снять с ног залитые кровью сандалии.
- Кажется, будто я вернулся домой.
Сердечность к попавшему в беду человеку успокаивает его и заставляет забыть
подозрительность, смягчает бушующий в душе гнев. Сердечность - единственное, что
позволяет ему надеяться, будто он не погиб окончательно и бесповоротно.
Оттаяв, Кацуиэ принялся поздравлять отца и сына со своевременным бегством с поля
сражения.
- Вина за страшное поражение падает только на меня. Поневоле я навлек
неприятности и на вас, но, надеюсь, вы меня простите. - Извинений от него никто
не ждал. - Я вернусь в Китаносё и сумею исправить собственные ошибки, чтобы
впоследствии не пришлось ни о чем сожалеть. Надеюсь, у вас найдется для меня
миска рису и чашка чаю.
Злой Дух Сибата превратился в Будду Сибата. Даже Инутиё не удалось удержаться от
слез.
- Принесите рису и чаю, - распорядился он. - Да поживее! И сакэ тоже.
Самым трудным для него было придумать и произнести хотя бы какие-то слова,
способные утешить несчастного беглеца. Он понимал: что-нибудь сказать все равно
придется.
- Говорят, вся жизнь воина состоит из побед и поражений. Если вы сумеете принять
случившееся несчастье, не забывая о предопределении, то вынуждены будете
признать, что гордость одержанной победой есть первый шаг на пути к неизбежному
поражению, а горечь поражения - первый шаг навстречу предстоящей победе. Вечный
круговорот возвышений и падений, который и есть человеческая судьба, не должен
служить источником преходящих радостей и печалей.
- Именно поэтому я не оплакиваю ни сегодняшнего поражения, ни переменчивости
воинского счастья, - отозвался Кацуиэ. - Мне жаль только своего доброго имени.
Но, Инутиё, отдых отвлекает от мрачных мыслей. В конце концов, все и впрямь
предопределено заранее.
Для Кацуиэ, каким он слыл - да и был - раньше, подобные рассуждения звучали
неслыханно. Он и впрямь, похоже, не испытывал ни отчаяния, ни стыда.
Когда принесли сакэ, Кацуиэ с удовольствием выпил и, предполагая, что эта чашка
для него - прощальная, угостил отца и сына Маэда. Он удовольствием отведал все
бесхитростные кушанья, которые предложил Инутиё.
- Никогда еще еда не казалась мне такой вкусной, как нынче. И поверьте, я не
забуду вашей доброты.
С этими словами Кацуиэ решил удалиться.
Инутиё, отправившийся проводить его до ворот, сразу обратил внимание на то, что
лошадь Кацуиэ выдохлась. Призвав оруженосца, он распорядился привести своего
серого в яблоках рысака и предложил его Кацуиэ.
- Оставьте волнения, - сказал Инутиё. - Мы сумеем продержаться до тех пор, пока
вы не окажетесь у себя в Китаносё.
Кацуиэ собрался отъехать, но затем, словно внезапно вспомнив что-то, развернулся
на месте и обратился к гостеприимному хозяину:
- Инутиё, вы с Хидэёси дружите давным-давно, еще с времен вашей юности. Раз уж
война приняла такой оборот, я освобождаю вас от вашего долга приверженца по
отношению ко мне.
Таковы были последние слова, сказанные им Инутиё. Когда он произносил их, сидя
верхом, на его лице и в голосе не было ни малейшего признака криводушия.
Столкнувшись с такой душевной щедростью, Инутиё низко поклонился Кацуиэ.
Очертания всадника и коня в проеме крепостных ворот казались кромешно-черными
под кровавыми лучами заходящего солнца. Жалкое воинство, насчитывающее восемь
всадников и десять пеших воинов, выступило в сторону Китаносё.
Несколько всадников на всем скаку въехали в крепость Футю. Новости, доставленные
ими, скоро стали известны всем, кто находился в стенах внутренней цитадели.
- Враг встал лагерем в Вакимото. Но там только передовой отряд. Сам князь
Хидэёси остановился в Имадзё, так что нынешней ночью едва ли следует ожидать
атаки.
Хидэёси безмятежно проспал всю ночь - вернее, полночи - в Имадзё, на следующий
день на рассвете покинул лагерь основного войска и помчался в Вакимото.
Кютаро вышел приветствовать князя. Тут же по его приказу был поднят
полководческое знамя, чтобы возвестить всем, что в расположение передового
отряда прибыл главнокомандующий.
- Что произошло этой ночью в крепости Футю? - осведомился Хидэёси.
- Там не сидели сложа руки.
- Укрепляют оборону крепости? Что, клан Маэда хочет воевать?
Не получив ответа на вопрос и поняв, что придется отвечать самому, Хидэёси
посмотрел в сторону Футю. И вдруг, обернувшись к Кютаро, приказал поднять
войско.
- Вы собираетесь принять командование на себя? - спросил Кютаро.
- Разумеется.
Хидэёси кивнул с таким безмятежным видом, словно перед ним открывалась широкая и
ровная дорога. Кютаро поспешил передать его слова другим военачальникам и
распорядился трубить в раковину, провозглашая сбор. Вскоре войско было построено
в походном порядке.
Путь до Футю отнял менее двух часов. Войско вел Кютаро, тогда как Хидэёси скакал
где-то в середине боевых порядков. Вскоре они увидели крепостные стены Футю.
Среди обитателей и защитников крепости при виде подошедшего противника началось
сметение. Со смотровой площадки на крыше внутренней цитадели до войска Хидэёси и
расшитого золотом полководческого знамени было, казалось, рукой подать.
Войско еще не получало приказа останавливаться. А поскольку сам Хидэёси
находился в середине колонны, то ни у кого не было сомнений, что предстоит
немедленно начать осаду.
Подойдя к главным воротам крепости Футю, войско Хидэёси, подобное неудержимо
накатывающейся речной волне, перестроилось журавлиным клином. На время все
пришло в движение, на месте оставалось только знамя.
В этот миг стены крепости заволокло пороховым дымом ружейного залпа.
- Отойди, Кютаро! - распорядился Хидэёси. - Подальше от стен! Огня не открывать,
к бою не изготавливаться! Удалитесь на безопасное расстояние и держитесь
походным порядком!
Кютаро отступил, стрелки в крепости прекратили огонь. Но боевой дух обеих сторон
был так высок, что схватка могла начаться в любое мгновение.
- Эй, кто-нибудь! Поднять боевое знамя и выйти на двадцать кэнов передо мной! -
распорядился Хидэёси. - Сопровождающие не понадобятся, в крепость отправлюсь я
один.
До тех пор он не открывал своих намерений, а эти слова произнес неожиданно для
всех, оставаясь в седле. Не обращая внимания на тревогу, охватившую его
сподвижников, Хидэёси тронул поводья и помчался к крепостным воротам.
- Погодите, мой господин! Я поеду впереди!
Один из самураев, как и было приказано, подхватил знамя и бросился вперед, сумев
на несколько шагов опередить Хидэёси. Но не успел он пройти и десятка кэнов, как
из крепости раздалась пальба, причем метили не столько в самого самурая, сколько
в знамя.
- Прекратить огонь! Прекратить огонь!
Выкрикивая во весь голос эти слова, Хидэёси стремительно мчался навстречу пулям,
как стрела, выпущенная из лука.
- Это я, Хидэёси! Вы что, меня не узнали?
Доехав до ворот, он выхватил из-за пояса золотой полководческий жезл и взмахнул
им перед защитниками крепости.
- Здесь Хидэёси! Прекратить огонь!
Крепость пришла в полное замешательство. Двое стрелков, отпрянув от бойницы,
расположенной у ворот, раскрыли створки.
- Князь Хидэёси?
Происходящее казалось настолько невероятным, что оба воина были слегка не в
себе, как сонные. Хидэёси узнал обоих. Он спешился и пошел им навстречу.
- Воротился ли князь Инутиё? - осведомился он, затем добавил: - Пребывают ли он
и его сын в добром здравии?
- Да, мой господин, - отозвался один из воинов. - Оба вернулись домой целыми и
невредимыми.
- Прекрасно! Я чрезвычайно рад узнать это. Займитесь моим конем!
Передав поводья воинам, Хидэёси прошел в ворота столь же непринужденно, как если
бы он возвращался к себе домой, окруженный собственными челядинцами.
Защитников крепости - а людей там было много - потрясло мужественное поведение
князя; у многих из них закружилась голова. Навстречу Хидэёси поспешили Инутиё и
его сын. Приблизившись на расстояние, приличное для беседы, Хидэёси заговорил с
Инутиё тоном старого друга после долгой разлуки.
- Добро пожаловать!
- Инутиё! Что это ты затеял?
- Да ничего особенного, - смеясь, ответил Инутиё. - Входи, располагайся, будь
гостем!
Инутиё вместе с сыном возглавил шествие и повел Хидэёси во внутреннюю цитадель.
Намеренно пройдя мимо парадного входа, они отворили калитку, ведущую в сад, и
проводили дорогого гостя прямо во внутренние покои, по дороге предлагая
полюбоваться красными ирисами и белыми азалиями.
Именно так и надлежало встретить близкого друга семьи, и Инутиё вел себя по
отношению к Хидэёси точь-в-точь как в те времена, когда они жили в соседних
домах, разделенных лишь забором.
И вот Инутиё пригласил Хидэёси войти в дом.
Однако Хидэёси огляделся по сторонам, явно не собираясь скидывать с ног
соломенные сандалии.
- Что это за домик - кухня? - осведомился он. Когда Инутиё ответил
утвердительно, Хидэёси направился туда. - Хочу повидаться с твоей женой. Она
там?
Инутиё оторопел. Он хотел ответить, что, если Хидэёси угодно повидаться с его
женой, он немедленно призовет ее сюда, но времени на это у него не оставалось. И
он спешно попросил Тосинагу проводить гостя на кухню.
Послав сына вдогонку за Хидэёси, Инутиё помчался по коридору, чтобы успеть
предупредить жену.
Больше всех изумились повара, стряпухи и посудомойки. Перед ними предстал откуда
ни возьмись низкорослый самурай явно высокого чина, одетый в персикового цвета
плащ поверх боевых доспехов. Держался он с такой непринужденностью, словно был
членом хозяйского семейства.
- Эй! Где тут госпожа Маэда? Объясните мне, где она, - воззвал он к кухонной
челяди.
Никто не мог понять, кто он таков и откуда взялся. Люди уставились на Хидэёси,
словно не веря глазам своим, но, заметив золотой жезл и отделанный драгоценными
каменьями меч гостя, поспешили преклонить колени и головы перед важным
посетителем. Наверняка он был высоким вельможей, но никто в доме Маэды прежде
его не видел.
- Госпожа Маэда, где же вы? Это я, Хидэёси! Выйдите, не прячьтесь!
Жена Инутиё присматривала за поварами, когда ей сообщили о неожиданном
посещении. Она вышла к Хидэёси в переднике и с высоко подобранными рукавами.
Увидев князя, она на мгновение застыла.
- Должно быть, мне это снится, - пробормотала она, придя в себя.
- Давненько мы не виделись, моя госпожа. Я рад застать вас в таком же добром
здравии, как и всегда.
Стоило Хидэёси шагнуть ей навстречу, как госпожа Маэда встрепенулась, быстро
развязала шнурки на высоко подобранных рукавах и простерлась ниц перед гостем на
дощатом полу.
Хидэёси запросто уселся на пол рядом с нею.
- Первое, о чем я хочу поведать, моя госпожа, будет вот что: ваша дочь и женщины
в Химэдзи успели хорошо подружиться. Пожалуйста, не извольте тревожиться по
этому поводу. И хотя во время недавних сражений вашему супругу пришлось пережить
несколько мучительных минут, он каждый раз принимал правильное решение
относительно того, наступать ему или отступать, и можно сказать, что клан Маэда
вышел из войны непобежденным.
Госпожа Маэда, стоя на коленях и прикасаясь лбом к полу, сложила перед собой
руки.
Вошел отправившийся на поиски жены Инутиё. Он увидел Хидэёси.
- Здесь неподобающее место, чтобы принять тебя по достоинству. Прежде всего
прошу: сними сандалии и встань с земляного пола.
Муж и жена приложили все усилия убедить Хидэёси перейти с земляного пола на
деревянный, но он их не послушал, продолжал вести себя и беседовать с прежней
непринужденностью.
- Я спешу в Китаносё, и прохлаждаться тут у вас просто нет времени. Не слишком
ли я злоупотреблю вашей добротой, если попрошу миску риса?
- Нет ничего проще! Но почему бы вам не передохнуть здесь?
Хидэёси и не подумал снять сандалии и расслабиться.
- В другой раз. Сегодня мне следует поспешить.
И мужу, и жене были прекрасно известны как достоинства Хидэёси, так и его
недостатки. В их дружбе не было наигрыша и притворства. Жена Инутиё вновь
засучила рукава и вернулась к хлопотам по кухне.
Здесь готовили на всех обитателей крепости. Великое множество посудомоек,
стряпух, поваров и даже чиновников принимали участие в приготовлении пищи или же
надзирали за этим делом. Но и сама госпожа Маэда была большой мастерицей
готовить; нынешняя спешка не могла служить ей помехой.
Весь нынешний день и день накануне она провела, заботясь о раненых и следя,
чтобы их хорошо кормили. Но и в дни меньших тревог и событий она всегда сама
приходила на кухню и лично стряпала для мужа. Сейчас клан Маэда правил целой
провинцией. В дни нищей молодости в Киёсу, когда их сосед Токитиро жил не богаче
и не бедней, чем они, женщины двух семейств часто наведывались друг к другу,
чтобы одолжить меру риса, щепотку соли или немного масла для вечерней лампы. В
те дни о достатке, в котором жили их соседи, можно было догадаться по свету,
горевшему вечером в окнах.
"Эта женщина ничуть не меньше заботится о своем муже, чем Нэнэ обо мне", -
подумал Хидэёси. За недолгое время, что выдалось ему на размышления, жена Инутиё
успела приготовить два или три блюда и, взяв в руки поднос, сама подавала еду к
столу.
Крепость Футю была расположена на западе страны в холмистой местности. В саду
окруженная несколькими соснами, высилась небольшая беседка. Слуги расстелили
полотно на лужайке возле беседки и уставили его подносами с яствами и
кувшинчиками с сакэ.
- Могу ли я предложить вам что-нибудь поизысканнее, чем миска риса? Несмотря на
всю спешку? - осведомилась жена Инутиё.
- Нет-нет. Пусть лучше ваш супруг и сын разделят со мной эту трапезу.
Инутиё сел напротив Хидэёси, а Тосинага взялся разлить сакэ. Хозяева и гость
могли бы пройти в беседку
...Закладка в соц.сетях
