Жанр: Электронное издание
grenader
...ы, как
сряду голову прохватило - волос-то немного осталось. Ну, теперь домой
скорей. Будто ветер в спину на обратном пути. Или он в Петербурге со всех
сторон?..
Как вышел на Московскую дорогу, сразу потрафило: подсел на дровни к
пулковскому огороднику, ехавшему на Сенной рынок. А тут уж и до дому рукой
подать.
От рассказа мужа Анна Яковлевна даже всплакнула.
- Вот видишь - зубоскал и гуляка, а какой душевный! Ведь плита
заказная, немало стоит. Позвал бы его к нам в гости.
- Нет, матушка. Ему за стол без полуштофа не накрывай, а того у нас
заводить не стану. Лучше вместе в Графский зайдем, Карпа помянем.
- Ну, как знаешь.
Встретясь назавтра во дворце, унтер сказал:
- Был в Чесменской. Настоящую годовщину Варламова прозевал, так хоть
после. Видел твое устройство. Вот уж истинно красу навел нельзя лучше и
денег не пожалел.
Павлухин ответил, по обыкновению, виршами:
Не забыл свово я друга.
Двадцать лет рядом ходили, На войне и в час досуга Смех и горе с ним
делили...
С ним, бывало, выпьем дружно, По душам погуторим.
Нам одно, бывало, нужно, За одно душой горим... -
Савелий помолчал, шевеля губами, видно, искал нужные слова.
А Иванов смотрел в его лицо, сейчас вовсе не похожее на обычное
дурашливое, и думал: "Что ж, и твоя душа за то горит, что 14 декабря на
площади не рванулись СБОИМ братьям помочь..."
Но Павлухин перевел дух и закончил:
Так его могилу кто же,
Кроме Савки, соблюдет
И вокруг плиты пригожей
В день кончины приберет?..
В конце апреля Иванов принес Жандру двести пятьдесят рублей из
жалованья и двести - полученных от Пашкова.
- Теперь ты уже и ехать бы мог, - сказал Андрей Андреевич. - Четыре
тысячи семьсот рублей налицо. А ежели отпуск выйдет в сентябре, то все
пять тысяч своих накопишь. И письмо нужное генерал-адъютант князь
Белосельский-Белозерский мне обещал. А он член Военного совета и Зурову ох
как пригодиться может.
Иванов пересказал разговор с Пашковым.
- Что ж, как говорится, маслом каши не испортишь. Камергеру твоему к
пасхе "Владимира" за благотворительность пожаловали, о чем Зуров, конечно,
где следует прочитал. Из сего поймет, что при дворе даже после долгого
отсутствия его отмечают, значит, когда-то понадобиться может.
- Так они и знакомые давние, с первых чинов, - заметил Иванов.
- Оно хорошо, но про Зурова слух идет, что ему нонешнее прежнего важней.
Близилась пора просить полковника о небывало длинном отпуске, а значит,
рассказать, зачем нужно ехать в Епифань, оттуда в Тулу и опять в Епифань,
про срок в полтора месяца между присутствиями и про письма, которые уже
пишут о нем губернатору. Но такой разговор унтер откладывал до подходящей
минуты.
В конце мая царская семья и двор выехали в Петергоф, в Зимнем наступило
обычное летнее затишье. С утра залы обходили с самой малой уборкой
камер-лакеи, полотеры и приглядывающие за порядком гоф-фурьеры да со
дворов доносилась команда пожарных офицеров. Там экзерцировали дворцовые
роты со своими ручными помпами и подъемными лестницами.
Раз в неделю механик-англичанин топил печь в подвале, поднимавшую воду
в бак под крышей. Утром этих дней пожарные появлялись в парадных залах и
выпускали прежний запас через краны и рукава на мостовые дворов, в
резервуары для поливки Висячего и Зимнего садов.
А часам к двум все во дворце затихало. Неслышно прохаживались по залам
дежурные гренадеры, раз в два часа обходили посты унтера. В Эрмитаже хоть
иногда бывали господа, любящие поглядеть на тамошние сокровища, или
художники, копировщики. Осматривали картины Лабенский с Митрохиным. А в
дворцовых залах - полная тишина. Остановись и слушай, как тикают часы,
потрескивает паркет, глухо гудит за стенами город...
Несколько гренадеров уехали в отпуск, многие ходили в свободное время
удить рыбу за Воскресенский мост, другие - купаться на Петровский остров.
Даже капитан Лаврентьев этим летом реже проверял дежурных, не делал
строевых учений и вечерами отправлялся куда-то, надушившись так, что
Тёмкин уверял, будто в канцелярию сквозь потолок протекает туалетная вода.
- Ас шести утра учится на гитаре играть, - говорил Федот. - Месяц одно
колено долбит, как ружейные приемы полирует. Бога молю, чтобы за второе
взялся. Не иначе, как влюблен без взаимности. То ли дело поручик Крот!
Цельный день делом занят. Когда на Миллионной тихо, я слышу, как вода в
канавке плёхает да он на счетах внизу щелкает. На все имущество шнуровые
книги ведет. И прошлый год у меня прописи взял и почерк выправил. Не то
что крикун малограмотный с гитарой.
Большинство гренадеров тоже не любили Лаврентьева 1-го.
Сам пятнадцать лет в нижних чинах провел, а по всякому пустяку служивым
старей себя придирки строит, только что в рыло, как рекрутам, не лезет.
Должен бы уж понять, что никто его по строю не подведет, и обходиться
иначе. А то: "Чего плечо завалил, будто баба под коромыслом?.. Играй
носком, осиновый пень!.."
Эти чувства разделял и Павлухин, на которого капитан не раз накричал.
Зайдя к Иванову, сидевшему в воскресенье между сменами дежурных в
канцелярии, и услышав наверху шаги, Савелий сказал:
- Думаешь, Иваныч, я про одних гренадер сочинять могу?
Нет, брат, вот, к примеру... - Он указал на потолок: -
Петухом звать капитана,
Не обидно ли для кур?
Для Лаврентьева-болвана
Не сыскалось в жены дур.
Чин за чином он хватает,
До полковника дойдет,
Но со скуки подыхает,
Кто знакомство с ним сведет.
Кроме фрунта и артикул,
Он не смыслит ни аза
И, осипнувши от крику,
Грозно вылупит глаза...
- Ты лучше бы забыл такое сочинять, - посоветовал Иванов.
- Так я же только тебе одному.
- Мне ничего, а сболтнешь кому, и задаст тебе Петух жару.
- При полковнике бояться нечего, а вот если в командиры роты выйдет,
тогда натерпимся... Но, понятно, твоя правда.
Знаешь, как умнейший Иван Андреевич Крылов написал: "Что сходит с рук
ворам, за то воришек бьют". Что господа друг другу тут же во дворце
шепчут, нам и запоминать бы не след. Хотя бы насчет нонешнего государя. Те
же, кто в перегибе перед ними сейчас обмирали, через минуту за углом друг
другу:
Едва царем он стал,
Как сряду начудесил -
Сто двадцать человек в Сибирь сослал
Да пятерых повесил...
Верно, и при тебе болтали? А понятно, каждый из нас, такое услышав,
своих лучших офицеров помянет, которые за 25-й год пострадали. Разве я
когда забуду, к примеру, ротного своего Михаилу Михайловича Нарышкина?
Солдата пальцем не тронул, не обругал разу. Или Бригена Александра
Федоровича?
Или Богдановича, который 15-го числа сам застрелился? Однако то всяк
про себя таит, а вслух... - Савелий хлопнул себя ладонью по губам: - Ну,
баста!
Забуду стих про Петуха,
Раз упреждаешь от греха!..
В июне Иванов решился наконец доложиться полковнику и, будучи в
канцелярии один на один, попросил отпуска осенью.
- Когда хошь, братец, свои двадцать восемь ден получишь, - сказал
Качмарев. - Мы даже с Настасьей Петровной удивлялись, отчего не съездишь
сродственников поглядеть. И не так ведь далече. Есть гренадеры, которые в
Малороссию и даже один в Уфу ездил.
- А мне, Егор Григорьевич, надо сряду на три месяца отлучиться.
- Зачем столько? Ведь ты же из-под Тулы взят.
В ответ унтер рассказал свое дело от первой мысли о выкупе близких до
нынешнего дня.
- Ну, Иванов, опять надивил! - качал головой полковник. - Хотя, по
правде, мне не раз на ум приходило, что деньги зачем-то копишь, а на
торговых людей или скаредов с Анютой вовсе не схожи. Однако такое и разу
не взошло. А дело, прямо сказать, божеское. Только как же князю пояснить?
Может, доложить, что в Сибирь едешь и туда подорожную выписать? Так не
люблю я начальству врать. И князь тебя отличает: "От Иванова, мне сказали,
ни разу водкой или табаком не воняло - редкий служака". И недавно опять
хвалили: "Вот у кого все вовремя и по уставу. Часы по его смене проверять
можно. Побольше бы таких унтеров". Может, тебе и три месяца дозволит...
Ну ладно, дай подумать, как лучше докладать, раз время до осени...
Только вот что: гляди, в роте пока никому. А то пойдут звонить да роптать,
что тебе отпуск больше ихнего хлопочу.
А будет от князя приказ, тут уж все рты разом захлопнут.
Иванов хотел было просить полковника, чтобы сам не обмолвился жене, да
посовестился. Но Качмарев сам, помолчав малость, сказал:
- И я, братец, тоже никому. Уж согрешу против супруги.
И вот еще что: я как князю докладать стану, то умолчу, что
сродственникам волю давать сбираешься. Стал офицером и захотел хутор
завесть, для того и покупаешь души. Прозвание-то другое у них?
- По отцу моему, Ларивоновы идут... Вам видней, господин полковник, как
лучше доложить, - сказал Иванов.
Когда вечером пересказал разговор Анюте, она спросила:
- А почему князю все, как есть, не рассказать? Не каменное же у него
сердце?
- Верно, оттого, что господа полагают: в каком звании родились, в том и
оставаться навек должны, - пожал плечами унтер.
- Несправедливые люди так думают. Небось сами чинов и богатств себе
хотят. И как же полковник князю соврать будто боится, а тут придумал
превратно представить, будто ты собственности ищешь. Разве то не вранье
будет?
- Вранье, да, видно, для отпуска так надежней.
- Ну, а потом как? Выйдет отчего-нибудь, что сряду освободить не
придется, и через год для того снова отпрашиваться?
Все такое, Санюшка, разузнать сейчас надо. А то одно лганье за собой
другое потянет.
- Ладно, спрошу у Павла Алексеевича, он все досконально знает, раз
столько народу на волю отпустил, - ответил Иванов. - Может, сделать
придется, будто потом за деньги выкупились.
Анна Яковлевна передернула плечами, но ничего не сказала.
Однако камергер выехал с супругой на лето под Новгород, и, чтобы
посоветоваться, унтеру пришлось отправиться к Жандру.
Нынешним летом они снимали домик на окраине парка графа Кушелева в
Полюстрове, и, сменясь с дневного дежурства, Иванов выступил туда походом.
Уже на Выборгской его окликнул ехавший на дрожках Андрей Андреевич:
- К нам, Александр Иванович? Садись, поедем.
- Нам в городских экипажах ездить нельзя, - ответил Иванов.
- Но ведь ты же прапорщик теперь.
- По правам точно, что прапорщик, а по званию в роте - унтер.
Встретится придирчивый начальник, и брани не оберешься.
- Ну, тогда и я пройдусь, - сказал Жандр, отпуская извозчика. - Я в
клубе обедал, так прогуляться весьма полезно.
Выслушав сомнения унтера, он сказал:
- Пусть Анна Яковлевна не тревожится. Отпуск на волю одной семьи - дело
пустое. Ты отсюда пишешь бумагу в епифанский суд, и там за причитаемую
казне сумму всё местные крючки произведут, хотя, конечно, придется их
"подмазать", чтобы не тянули. Освобождение с землей несколько хлопотнее.
Однако никто тебе помешать не может написать, будто выкупились и за
надел заплатили... Но в рассказе твоем меня заняло, что умный и опытный
Пашков употребляет такой ход в письме, чтобы понудить губернатора ускорить
процедуру, и не менее опытный Качмарев доходит до того же в докладе
министру двора. Как у нас все начальствующие лица слова "вольность"
боятся! Покупке крепостных охотно посодействуют, но если им же пожелают
свободу доставить, так сразу вопросы: кто, зачем, почему?.. Не будет ли от
сего нарушения "священного" порядка?.. Не зря наших с тобой знакомых
давних всё еще забыть не могут. На важнейшие права посягались!.. - Жандр
осекся и огляделся. Но вблизи никого не было, и он закончил: - Так что
делай, как умные люди советуют. А с купчей крепостью в кармане, может,
тебе для начала их и точно на небольшом оброке в свою пользу оставить? -
Жандр покосился на собеседника.
- Что вы, Андрей Андреевич, Каин я, что ли?
- Ну, ну, пошутил... А вот и наше палаццо, где Варвара Семеновна у
калитки. Сейчас будет нас обедом потчевать.
- Так мы же оба обедали.
- Знаешь поговорку: палка за палкой плохо, а обед за обедом хорошо. Не
будем ее огорчать.
"Палаццо" оказалось большой избой из двух комнат с людской и кухней.
Правда, обед на обед вышло вполне хорошо, по крайней мере Иванову,
прошагавшему верст шесть-семь. Но даже запахи вкусных блюд порой перебивал
аромат цветов на клумбах под окнами. А после обеда Варвара Семеновна
сказала:
- Ведь я по привычкам помещица. Кабы не служба Андрея Андреевича, разве
бы в городе жили? Вот погляди-ка, какие у меня кормушки птицам устроены. И
ежика ручного как позову, сейчас вылезет. Фыря, Фыря, Фыря!
И правда, из кустов выкатился еж и направился к Варваре Семеновне,
которая подставила ему блюдце с молоком.
- Так ежели тебе самому, друг любезный, сюда прийти недосуг, - сказала
госпожа Миклашевич, - = то пришли в любой день жену с дочкой. Что все
средь камней да дворцов?
Иванов добрался домой, когда Маша и Лизавета давно спали, и Анна
Яковлевна начала уже тревожиться. Когда, по обыкновению, рассказал все по
порядку, она сказала:
- Андрей Андреевич человек знающий, так что пусть так и
криводушничают... А вот нам бы на будущее лето вроде такого домика
сыскать. Наверное, с генералов-то дорого берут. А я у мастерицы нашей
бывшей спрашивала, которая за чиновника вдового вышла, так у Лесного
корпуса за полсотни в лето избушку - комнату с кухней - сымают. Ему,
правда, далеко в должность ходить, а место, сказывала, - сосны да песок
кругом.
Вот бы и нам такое...
- Коли разбогатеем, обязательно снимем, - ответил Иванов, которому
самому всю обратную дорогу мерещилось, как Маша, присев на корточки,
разглядывает Фырю.
14
Составили бы с Федотом рапорт насчет твоего отпуска, - сказал полковник
Иванову, встретив его во дворце. - Тут надо чего-нибудь почувствительней.
К примеру, что, надеясь прослужить в роте, доколе угодно попечительному
начальству, унтер Иванов озабочен, однако, судьбой жены и дочери, о
приданом коей обязан пещись, а посему вознамерился приобресть в
собственность столько-то душ. Ну, и в сём роде узоры. Сочините?
- Постараемся. А велик ли весь рапорт должен быть?
- Не больше странички. Его сиятельство долгих не любит.
Нечего, говорит, казенную бумагу зря переводить.
Придя в канцелярию, унтер передал Федоту слова полковника. Суть дела он
рассказал писарю раньше, у себя за воскресным пирогом.
- Что ж, "эта службишка ке служба", как говаривал Конек-Горбунок, -
сказал Федот. - Вот придете со смены дежурных, и прочту вам бумагу, набело
переписанную.
- Зачем набело? Вдруг полковник что переменит?
- Ничего не станет менять. Хотите об заклад побьемся? Разве Петух
заведет свою польку, так что перевру.
Действительно, через час под рапортом полковник уже вывел подпись и
сказал унтеру:
- В понедельник в Царское повезу, где сейчас тихо, государь на маневры
в Курск уехал. А ты, Иванов, в тот день свечку Петру и Павлу ставь, чтобы
князь в добром духе случился.
В понедельник унтер дежурил, свечи ставить не бегал, но очень
тревожился. Ежели отпуска не дадут, надо в отставку идти, все исполнить и
опять за щетки, с плохим-то глазом!..
С такими мыслями вышел из Шепелевского дома около четырех часов - время
приезда полковника из Царского. Посмотрел на редких прохожих и еще более
редкие экипажи - с Миллионной почти все господа с двором или по
поместьям... Да, доходнее здешней службы не сыскать... Разве камергер
возьмет с Красовским по имениям ездить, бурмистров проверять. Такое за
счастье почтешь, когда к пенсии в треть основного жалованья подспорьем
щетки останутся по шести гривен за штуку... Ежели не разрешат, придется
идти в отставку, хоть в следующую осень, когда десять лет в роте стукнет и
пенсия удвоится. Значит, на год выкуп отложить?.. Ох, половину пятого
пробило, надо смену вести и Тёмкина просить полковника постеречь, хотя
службе писаря в четыре часа конец.
Когда Иванов возвратился, Качмарев, стоя в канцелярии, отряхивал пыль с
шляпы и строго посмотрел на вошедшего.
- На, получи, - сказал полковник, передавая папку стоявшему навытяжку
писарю. - Здесь унтера Иванова судьба сокрыта... - И вдруг, не выдержав
роли, улыбнулся и сказал: - Разрешены тебе все три месяца, раз до сих пор
николи отпуска не брал. Однако, как всегда, князь поворчал: "Не успеют в
благородия выползти, а уж хутора подавай, а потом деревни. Ты гляди,
Качмарев, чтоб в отставку раньше шестидесяти не просился... Пусть истинно
в приданое дочке покупает..." А сейчас читай, Федот, какую надпись
учинили. Я очки не хочу доставать.
- "С первого октября дозволяю отпуск на три месяца для покупки крестьян
со двором по сему рапорту", - прочел Тёмкин.
- Вот тебе и всё! - сказал Качмарев. - Нынче у нас девятнадцатое июля,
более двух месяцев тебе на приготовление к вояжу. И опять скажу обоим: до
времени никому ни слова.
...Пошел к Жандру, доложил, что отпуск разрешен.
- Будет письмо от князя Белозерского. Он посоветовал и мне губернатору
написать. А ты добывай от Пашкова. Чтоб они у тебя наготове за пазухой,
так сказать, лежали...
На Сергиевской сказали, что господа еще в деревне. Приедут в конце
сентября. Отправился к фельдшеру Николаю Евсеичу, который так похудел, что
едва его узнал. В комнате было прибрано, и на столе - нетронутая тарелка с
жарким, а сам толок в фарфоровой ступке что-то, но тотчас оставил,
обрадовавшись гостю. Хорошо, что у Иванова оказались с собой деньги:
пригласил, как в прошлый раз, в трактир. Угощал чаем с сахарными
кренделями, и старик оживился, подбодрился. Рассказал, что Новгородскую
вотчину барин раньше не любил, раз поблизости находились военные
поселения, а теперь их изничтожили, вот и поехал над Волховом пожить.
Продиктовал Иванову адрес господ и рассказал, что с новой женой камергер
живет дружно.
Она ему вечерами читает вслух, а он пасьянс раскладывает.
Но где же до того, что с Дарьей Михайловной бывало! Там восторги и
счастье, а тут тихость, будто разом старые стали, как он сам, Евсеич...
В тот же вечер сочинил просьбу о присылке письма, наутро дал проверить
Тёмкину по части ошибок и отправил.
Он все время старался теперь заняться чем-нибудь, чтобы не думать о
поездке. А то прямо лихорадкой колотило, как вспомнит, что скоро увидит
отца с матерью, братьев, родное село. Шутка сказать - через двадцать
восемь лет туда приехать!
Не говоря уж, что выкупать своих из кабалы отправляется. Господи боже!
Восемнадцать лет назад по той же дороге проехал с ремонтерской командой и
даже не мечтал про нонешнее. Царство небесное вахмистру Елизарову, что в
первом разговоре при купании не высмеял его, а поддержал, рассказал про
улана, который на выкуп любимой девицы деньги копил... А в перерыве
полуторамесячном меж присутствиями и правда до Красовского бы доехать и
уговорить к Пашкову перебраться на службу. На самое доброе дело остатки
силы отдать. И уж жили бы с Филофеем, как у Христа за пазухой, вот как
Евсеич - на дом кушанье носят...
В одно из суточных дежурств мужа Анна Яковлевна с дочкой и Лизаветой
съездили на дачу к Жандрам. И назавтра у Маши только и было рассказов отцу
про ежа Фырю.
- А животик у него без колючек, тепленький, и как его подхватишь, то
иголки опустит и сидит смирно. Видно, ему на моей ладошке хорошо было.
Меня Варвара Семеновна научила его не бояться и под брюшко брать. А ножки
у него с коготками, но меня разу не царапнул и все подглядывал из-под
лобика. - Маша изобразила, как подглядывал еж, опустив голову и наморщив
лоб. - Фырей его прозвали за то, что фыркает, когда бегает. Я хотела его к
нам в отпуск отпросить, пусть бы и ты на него налюбовался, да мамонька
сказала, что без травы и без червяков жить не может, Правда ли, что бедных
червяков ест? - Раз мамонька сказала, значит, правда.
Тёмкин, бывший в курсе дел Иванова, советовал ехать до Москвы и дальше
дилижансом, ежели они ходят до Тулы.
- Всё на людях будете, - говорил он, - одному деньги большие на
почтовых везти прямо-таки боязно.
- Чего бояться? - возражал Иванов. - Я еще за себя постою, да и при
оружии. В дорогу в вицмундире и в шляпе поеду да при сабле. Может, еще
пистолет у полковника попросить? - пошутил он.
Шутки шутками, а как везти большие деньги и как оборонить себя от
лихого попутчика или соночлежника? Что мыться в бане не придется неделю
или десять дней, то еще не горе.
То ли в походах бывало. Но, видно, опять черес придется под рубаху
надеть и деньги крупными ассигнациями в него зашить.
- В дилижансе попутчики перезнакомятся и на людях украсть трудно, -
сказал Жандр, которого просил обменять капитал на сторублевки. - Но пять
суток едут. А ежели почтой да чаевых не жалеть, то за трое в Москве будешь.
Сходил в заведение дилижансов. Узнал, что место до Москвы в карете
стоит семьдесят пять рублей ассигнациями и едут будто четыре дня. Тут же
выслушал разговор двух торговых людей, что внутри ехать душно, обязательно
какая-нибудь барыня окошки открывать не дает. А снаружи, рядом с
кондуктором, конечно, воздух чистый и стоит место тридцать рублей, но зато
ежели дождь, то укрывайся как знаешь... Вот и думай, раз ехать в октябре!
И вдруг все тревоги разрешились. Толстомордый лакей передал приглашение
на Сергиевскую. Назавтра пошел к полудню.
Швейцар доложил, что господа третий день, как прибыли из деревни, ныне
барин уже выехали со двора, а барыня велели просить наверх. Лакей проводил
в гостиную, где хозяйка сидела за рукодельем. Белокурая, в веснушках, с
круглым миловидным лицом, одетая в простое, синей шерсти платье с белым
воротничком, встретила унтера приветливо и просила садиться. Объяснила,
что Павел Алексеевич уехал в Сенат, где разбирают претензии его
двоюродного брата, и поручил ей принять гостя и предложить сделать путь до
Москвы с ними. На 6 октября назначено венчание ее младшей сестры, на
котором они хотят присутствовать. И еще просил передать, что к тому
времени вызывает с отчетом в Москву приказчика из рязанской деревни, так
что до Тулы доедет без почтовых с верным человеком.
Иванов благодарил, радуясь вести. Радовался и тому, что у Павла
Алексеевича такая приветливая супруга и никак не изукрашена - колец,
браслетов, серег на себя не нацепила. Только вокруг шеи жемчужная нитка
два раза обвита. Не та ли, что Дарья Михайловна носила?.. И, будто прочтя
его мысли, барыня сказала:
- Узнаёте жемчуг? Перед смертью мне надела и сказала:
"Носи всегда, я его любила". Я сначала сняла, Павлу Алексеевичу не
хотела напоминать. Но и он те слова слышал и пенял, что их забываю. Вот и
ношу, только часть под платье прячу.
Что красавице идет, на обыкновенных женщинах неуместно...
Иванов не нашелся, что сказать, так явственно вспомнил жемчужную нить,
игравшую на светло-зеленом платье, когда пела на Литейной с виолончелью и
роялем. Так пела, что до сих пор помнит восторг, забвение всего, которые
тогда охватили...
А эта, видать, добрая барыня. Евсеич говорит, что до Дарьи Михайловны
далече - так разве ту повторить возможно?
И в это лето гулял с Машей по Мойке, по Летнему саду, добирались до
столь памятного родителям Екатерингофа, побывали еще у Жандров в
Полюстрове. Гораздо больше, чем домашние игрушки, Машу занимали цветы и
травы, насекомые, зверьки. Однажды, когда в Екатерингофе набрели на
дохлого крота, так расплакалась, что едва успокоил, уверяя, что крот
состарился и без болезни заснул, как вянут цветы, как листья осенью
опадают.
- Но вы с маманей ведь еще не старые? - спросила Маша. - Вы не заснете,
меня одну не оставите?..
С другой прогулки принесли домой серого котенка, который долго бежал по
Конюшенной площади около самых ног, не боясь проезжавших рядом экипажей, и
все, задрав голову, смотрел на Машу, пока не взяла на руки, сказавши отцу:
- Папаня, ведь он к нам в кошки очень хочет. Давай маму просить, чтобы
позволила оставить. Слышишь, как сряду запел?
Они попросили вместе, Анна Яковлевна разрешила, и котенок, названный
Мурликом, водворился в квартире.
А однажды, когда он укладывал дочку спать, сказала:
- Из деревни привези живого зайчика. Они хорошие, Лиза говорит, никого
живого не едят, только капусту да морковку.
И пришлось объяснить, что звери, которые родились на воле, не могут
жить в комнате, что зайчик прыгнет в окно и разобьется, а в клетке ему
совсем плохо будет. Насчет того, что Мурлик непременно перегрызет заячье
горло, Иванов, понятно, не рассказал, но подумал, что, если Маша увидит,
как ее кот ест мышонка, - вот слез-то будет! Но ведь все равно их не
миновать...
Дни заметно стали короче. Пожелтел Летний сад. Двор возвратился в
Петербург, и для гренадер потянулась обычная служба. Ездившие в отпуск
возвратились, а Иванов все молчал о своем.
Однажды под вечер, проходя Фельдмаршальский зал, он увидел
флигель-адъютанта Аужина, разговаривавшего с начальником конногвардейского
караула, отдал честь, как теперь положено, уже по-офицерски, двумя
пальцами к шляпе, и прошел мимо.
- Александр Иванович! Нехорошо старых друзей не признавать! - раздалось
сзади с немецким акцентом.
Оказывается - поручик барон Фелькорзам, един из молодых офицеров, что
заступились за него перед Эссеном. Но без каски, которую держал под
локтем, не узнать его, так к тридцати годам облысел. А улыбка та же -
добрая и открытая. Расспросил про службу, поздравил с производством. Потом
сказал:
- Ну, господа, я пошел на свой караул.
- К своему караулу, Карлуша! - поправил Лужин. - Вот ты так при
государе скажешь, он рассердится.
- Я при государь одне команды кричу, которые не ошибусь.
А в светской беседе по-французски я твердый.
- Душа у тебя, слава богу, твердая, - шутя обнял его Лужин, после чего
удержал за локоть Иванова: - Торопишься?
А помнишь, как с Бреверном в этом карауле стояли под самое
наводнение?.. Зайдем ко мне. Барону нельзя отлучиться, а я один вечер
коротаю. Их величества запросто в гости уехали. Эй, подай нам огня! -
крикнул он лакею, маячившему в Министерском коридоре.
Вошли в дежурную комнату, освещенную пока только из двери. Лужин присел
за письменный стол, унтер - напротив на диван, крытый сафьяном. Лакей внёс
свечу, зажег канделябры на столе. Ротмистр набивал трубку, а сам говорил:
- Расскажи, как живешь. Женат? Дочка есть? И я вот недав
...Закладка в соц.сетях
