Жанр: Электронное издание
grenader
... запрягём в вашу тележку
да так-то славно покатим. Я б многое расспросил, и сам, может, что
рассказал...
- А без тебя да без коней по хозяйству обойдутся?
- Чего не обойтись? Коней им пара здоровых останется, а я хоть свет
малость повидаю.
- Тот свет не дальний. Ден в десять и доехали бы.
- А мне все внове. Сказывали, они на конном заводе начальники, а я
таков до коней охотник! Хоть нагляделся бы на них, пока с офицером
беседуете...
Ночь Иванов спал плохо - мешали коровы, петухи, собаки, а главное, не
мог согреться, как ни увертывался в одеяло.
Назавтра уговорился с дедом о Михаиле. Поворчал, но сдался, когда
обещал деньги за прогоны отдать на хозяйство.
- Пущай три дня в молотьбе приналягет, - сказал дед, - а в четверг и
поедете.
В этот день не готовили - ели лапшу с курятиной и жареного барана, - от
гостей осталось столько, что снова позвали двух соседей. А на ночь унтер
попросился на печку, которую нынче чуть подтопили, разогревая вчерашнее.
- Аль простыл в клети? - догадался Иван Ларионыч.
- Может, малость, да и охота спомянуть, каково там спится.
- Глотни водочки с редичным соком, сряду оздоровеешь.
Унтер с детства помнил любимое отцово лекарство от всех болезней, в
которое сыпал иногда еще соль с перцем.
- Ну, поднеси, что ли, - сказал он.
И за ужином проглотил стакан зелья, от которого едва не задохся.
Может, от него на печи на тулупе спалось преотлично, а когда проснулся,
в избе было пусто, двери в сени открыты, оттуда шел приятный свежий
воздух, в печи потрескивали дрова, и тихий голос невидимой сыну Анны
Тихоновны говорил знакомую с детства сказку про хитрую лисицу.
Рассказывала она, как и сорок лет назад, на два голоса. Вот за лису,
которая спасается от догоняющих ее собак и юркнула в чью-то нору.
- "...Ох, вы мои глазыньки, что вы смотрели, когда я бежала?" -
спрашивала матушка обычным голосом, разве больше нараспев. "Ах, лисанька,
мы смотрели, чтобы ты не споткнулась", - отвечала она тоненьким голоском.
"А вы, ушки, что делали?" - "Мы все слушали, далеко ли псы гонют". - "А
ты, хвост, что делал, как я бежала?" - "А я все мотался под ногами, все
старался, чтобы ты упала да собакам в зубы попала". - "Ах, так! Пусть же
тебя собаки и съедят! - Выставила из норы хвост да закричала: - Ешьте вы
лисий хвост!" Собаки за хвост ухватили и лису закомшили... Так часто
бывает, что от задиристого хвоста глупая голова пропадает, -
нравоучительно заключила матушка уже своим обычным голосом.
- И тоды лиску съели? - спросил мальчик.
- Да уж от собак ей куда деться?..
- А может, хоть без хвоста, да пожила, - вздохнула девочка.
- Может, и так, Глашута, а может, спаслась, им зубы заговорила, -
утешила правнучку Анна Тихоновна.
Иванов высунулся с печи и сказал:
- Вот Маши моей нету, чтобы сказок твоих, матушка, послушать. Она тоже,
верно, лису б пожалела.
- Уж я б ей порассказывала. Чего не взял с собой?
- Будущий раз, как поеду, беспременно привезу.
- Ну, слезай, светик мой, лепешки есть да баранину...
А вы, ребята, бегите на двор...
В этот бездельный день унтер попросился у отца помолотить.
- Чего вздумал! - сказал Иван Ларионыч. - Нас вся деревня засмеет.
Отдыхай перед новой дорогой.
Отдыхать? Но что делать-то? Даже письма Анюте написать не может - с
собой только карандаш да бумажка, на которой раскидывал цены семейству.
Поручик в деревню не показывался, а то у него бы попросил письменные
принадлежности.
В Епифань идти не хотелось - больно там на него глаза пялят...
Сходил один на кладбище за околицу, нашел могилы Даши и Степаниды,
постоял над ними. Вот не сдали бы в солдаты, женился бы на Даше и сам
когда-то лег в эту землю, в которую отец и матушка, братья и племянники
сойдут в свое время.
А теперь куда повезут под грохот барабанов и свист флейт?
На Чесменское? Недалече от Варламова положат под салют холостыми
патронами, и Павлухин, обратно идучи, будет вирши про него плести...
Следующим утром опять слушал сказку. Проснулся от тихой возни.
Выглянул: ребята и бабушка на столе горох перебирают.
- А седни про мышку со звонком, - вполголоса попросила девочка.
- Ладно, слушайте... Да сами помогайте, а то всё мне в рот глядите...
Ну вот, женился мужик вдовый на вдове, и у обоих по дочке. Мачеха была
ненавистная, отдыху не дает старику: "Вези свою дочку в лес, в землянку,
она там больше напрядет". Послушал мужик бабу, свез дочку в землянку и дал
ей огнивца, трутку и кремешок да мешочек круп. И говорит:
"Ты огонек не переводи, кашу вари, сама сиди, да пряди, да
избушку-землянку прибери". Девка затопила печурку, заварила кашку. Откуда
ни возьмись - мышка, и говорит: "Девица, дай мне ложечку кашки". - ."Ох,
моя мышенька, разгони мою скуку, я тебя досыта кормить буду!" Поела мышка
и ушла.
Настала ночь, и вломился в землянку медведь: "Нут-ка, девица, туши
огонь, давай в жмурки играть". Мышка взбежала на плечо девицы и шепчет на
ушко: "Не бойся, скажи: "Давай", а сама потуши огонь да под печку полезай,
а я буду бегать и в колокольчик звонить". Так и сталось. Гонялся за мышкой
медведь, никак не поймает. Устал и говорит: "Мастерица ты, девушка, в
жмурки играть, за то пришлю тебе утром табун лошадей да воз добра".
Наутро жена говорит старику: "Поезжай проведай дочку, что напряла за
ночь". Уехал старик, а баба ждет, как он дочерины косточки привезет. Вот
собачка: "Тяв, тяв, тяв!
Вижу: со стариком дочка едет, табун коней гонит и воз добра везет". -
"Врешь, шавка поганая, это в кузове ее кости гремят". Вот ворота
заскрипели, кони во двор вбежали, а дочка с отцом на возу добра сидят. У
бабы от жадности аж глаза, как уголья, горят, и кричит: "Эка важность!
Повези-ка мою на ночь! Моя два табуна коней пригонит, два воза добра
добудет!"
Повез мужик и бабину дочку. И так же снарядил едою и огнем.
Заварила и она к вечеру кашу. Вышла мышка и просит угощенья. А Парашка
кричит: "Ишь, гада какая!" - и швырнула в нее ложкой. Мышка ушла, а
Парашка уписывает кашу, огни позадула и в углу прикорнула. Пришла полночь,
вломился медведь и говорит: "Эй, где ты, девушка? Давай-ка в жмурТш играть
с колокольчиком". Девица молчит, только зубами стучит. "Ах, вот ты где?
Бери колокольчик да бегай, а я буду ловить". Взяла девка колокольчик, рука
дрожит, колокольчик бесперечь звонит, а мышка из-под печки кричит: "Тебе
живой уж не быть!.."
Баба мужа опять в лес шлет: "Ступай, дочка уже два воза добра везет и
два табуна гонит". Уехал мужик, а баба за воротами ждет. Вот Шавка: "Тяв,
тяв! Хозяйкиной дочки в кузовке кости гремят, а старик на пустом возу
сидит!" - "Врешь ты, Шавчонка! Дочь табун гонит, а старик возы ведет!"
Глядь, а старик уж у ворот жене кузовок подает. Баба кузовок открыла и на
косточки завыла. И так была зла, что от злости и померла. А старик с
дочкой век доживали и хорошего зятя в дом принимали...
- Ну, матушка, спасибо, что напомнили. Эту сказку я теперь Маше своей
перескажу, - подал голос Иванов.
- Сказала тебе - сюда вези, - отозвалась Анна Тихоновна. - Я уж сыщу,
чего ей рассказать из старых побасок.
17
Михаиле сказал, что по нонешней погоде нельзя ехать без "кибитки", и
весь четверг возился с ее устройством.
Приладил плетенные из прутьев полукруглые ребра, натянул на них три
слоя промасленной холстины. А в пятницу дед не велел ехать - день тяжелый.
Выехали утром в субботу.
Пара рыжих гладких лошадок бодро везла тележку, в которой рядом сидели
дядя с племянником, а за спинами - чемодан да короб подорожников.
- Сколько в день на твоих рысаках проедем? - спросил унтер, когда
выехали на Богородицкую дорогу.
- По сорока верст без натуги, - уверенно сказал Михайло. - Ну, еще
погода какая. А вы сколько на конях походом проходили?
- На войне и по семьдесят верст случалось, а на маневрах так коней
берегли, что быстрей нас пехота шагала...
Кибитка оказалась весьма нужной: стояли последние дни октября -
нет-нет, и заморосит дождь, да и ветер холодный налетал постоянно. И
правда, проезжали до сорока верст в день, вовсе не изнуряя коней, часто
шедших шагом. Если унтер не дремал, Михайло расспрашивал про походы,
заграничные земли с ихними порядками, про тяжкую службу мирного времени,
про теперешнюю дворцовую и как скопил столько денег на выкуп.
- А может, Федор все же правду сказал, что, если деньгами ссудить, свою
торговлю заведешь? - спросил как-то Иванов.
- Брехал старик. Может, оттого вздумал, что при барине в Лебедянь с
охотой ездил. Любо было на многолюдство, на товары разные наглядеться, а
главное, на коней, которых туда пригоняют. Да что скрывать, и от Степаниды
уехать рад был, а теперь про нее такая тоска берет...
- Про солдатку какую-то я слыхал...
- Что ж солдатка! То дело давнее. Первое - после Стешиной смерти
отшибло от нее, а второе - хотя баба добрая, да не вдовая, замуж не
возьмешь... Но ты вперед скажи, сколько оброку назначишь, чтоб свои дела
мог прикидывать...
- Какой оброк? Как денег снова подкоплю да кой с чем в своей семье
справлюсь, вас вовсе на волю выпишу. Ведь и за то пошлину казна берет, а
денег у меня мало осталось.
Однако, может, и нонче половину отпущу, когда купчую утвердят...
- А хозяйка твоя поперек не станет говорить? Коли нам расселиться да
земли прикупить, то на три исправных двора работников хватит и оброк тебе
не пустой брать можно.
- Да полно, дурень! Сам видел мою Анну Яковлевну.
Коли надумаешь от деда отделиться, я на устройство помощь подам...
За Воронежем пошли дожди, дороги размокли. Хорошо, что тележка
оказалась прочной - не ломалась, хотя и кренилась с боку на бок, как
пьяная. А кругом за черноземными полями белели хатки, окруженные
облетавшими садами. Проезжих встречалось мало. Только однажды остановил их
рьяный капитан-исправник, но, заглянув в отпускной билет Иванова, раза три
извинился и приглашал к себе обедать и ночевать.
"Как бы не оказалось, что Красовский куда уехал и даром такой путь
отломаем, - думал Иванов. - Надо бы еще из Петербурга написать, что долгий
отпуск получаю и полтора месяца от одной канцелярии до другой перерыву.
Ну, авось..."
В полдень 10 ноября сквозь сетку дождя завиднелись ряды белых домиков,
сады, за ними купол церкви, колокольня. Встречный верховой драгун,
окликнутый Ивановым, сдержал коня.
- Он и есть самый Беловодск, ваше благородие.
- А где квартиру майора Красовского сыскать?
- Насупротив церкви, на площади, всяк укажет дом со светелкой. Только
их высокоблагородие в постеле лежат, так что ежели по службе, то пожалуйте
к ротмистру Мухину.
- Чем же болен? - встрепенулся Иванов.
- Конь оземь бросил и ногу раздавил, ваше благородие.
- Давно ли?
- Да уж ден, никак, десять будет. Бают, обе кости вразДроб.
- А окромя ноги все ли цело?
- Будто, что все. Я при том не случился, ваше благородие.
- Ну, спасибо, братец! Трогай, Миша...
"Такого наездника, как Красовский, чтобы конь сбросил!
Или уж состарился, что в седле не крепок... Сколько же ему?
С Суворовым в Тульчине за писаря был, тому не меньше сорока лет. Да сам
писал, кажись, что шестьдесят. Для наездника не так и много..."
Дом нашли сразу - один и был на площади с мезонином.
Иванов взошел на крыльцо и толкнул дверь. В передней два денщика
хлебали из чашки щи и вскочили при входе офицера.
- Как доложить, ваше благородие? - спросил усач с галунами ефрейтора.
- Покажи ход к Александру Герасимычу. Бранить не станет...
- Пожалуйте.
В большой комнате у стены против окон на диване под одеялом лежал
Красовский, обращенный лицом к двери, поседевший, худой, в очках и с
книгой в руке. А у его изголовья в кресле, с белым пухом вокруг лысины, в
сером подряснике, дремал отец Филофей, маленький, будто ссохшийся, кроме
чрева,которое круглилось под тканью.
- Батюшки! Александр Иванович! Друг милый! - воскликнул Красовский,
отбросив очки, книгу и широко раскрыв руки: - Pectus - amico!.. [Другу -
грудь!.. (лат.)] Дьякон проснулся и таращился на приезжего, склонившегося
через него, чтобы поцеловаться с приподнявшимся Красовским.
- Да как тебя угораздило, наездника знаменитого?! Ушам не поверил, -
разгибаясь, сказал унтер и чмокнул Филофея в темя.
- Но кто же тебе уже рассказал?
- Драгуна встретили, про квартиру расспрашивали.
- Вот и угораздило на старости Лет, - пожал плечами майор. И
продекламировал:
Други, время скоротечно,
И не видишь, как летит.
Молодыми быть не вечно,
Старость вмиг нас посетит, -
как поэт Дмитриев писал... Да на чем ты? На почтовых?
Почему колокольчика не слышали? Надо ямщику, отпуская, на водку дать,
за привоз гостя такого. - Он достал из-под подушки кошелек.
- На своих из родной Козловки, племяш меня привез, которого, как и
коней, накормить и постоем ублажить прошу.
А колокольцев в мужицком быту не водится, - отвечал Иванов.
- Коль захочешь, дюжину тебе подарю за то, что приехал!..
Эй, Алеша!
В двери, утирая усы, вскочил ефрейтор.
- Прими и устрой наилучше возницу друга моего, коней и тележку.
- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! У нас мигом.
- А ты, допреж всего в баню захочешь? - спросил майор.
- Не откажусь, две недели ехавши.
- Сейчас затопят. Жаль, с тобой попариться не могу. А пока рассказывай,
с чем в Козловку добрался. И ко мне надолго ли?
Через два часа Иванов в чистом белье и в халате хозяина сидел у
придвинутого к дивану стола, на котором допевал свою песню самовар, ел за
обе щеки и, пересказав все о поездке в Епифань и Тулу, спросил объяснения,
как случилось несчастье с ногой, недвижно лежавшей в лубке и бинтах. Но
хозяин, у которого, как уверял Филофей, впервой за две недели проснулся
аппетит, тоже подналег на жаркое и, только когда дьякон по всем правилам
заварил и разлил чай, начал повествование.
- Ну, слушай же, ab ovo [С яйца, то есть с самого начала (лат.)], чтобы
все должным образом себе представить. Завел я здесь на заводе такое
правило, чтобы каждую лошадь, ежели решено пристрелить по болезни или иной
причине, обязательно мне перед тем казали. До меня как бывало? В десяти,
скажем, верстах отсюда, в степи, где-то конь ногу сломал, с сурчину
оступился, его застрелили и бумагу составили. А потом глядь - под кем-то
того коня в Лебедяни или в ином месте через год аль два встречаешь. Вот я
и приказал при каждом несчастье или болезни заразной ко мне верхового
гнать и сам туда сломя голову скакал, чтобы убедиться в истине, приказать
при мне пристрелить и труп закопать.
Себя не жалел, но и порядок навел... Разом убыль против прежнего весьма
сократилась. Так уж шесть лет прошло, с тех пор как de facto [Фактически,
на деле (лат.)] начальствую... Ну-с, а в прошлом месяце, шестого числа,
привели со Стрелецкого завода, он отсюда двадцать верст, кобылу-трехлетку
золотистой масти мне напоказ, перед тем как прикончить. Такая красавица
беспорочная, что хоть под царское седло, ей-богу. Ноги, шея, грудь, репица
на отлёт, глаз огненный, ноздри розовые - цветок,да и только...
"Отчего стрелять решили?" - спрашиваю. "Двух ездоков убила:
нежданную свечку дает, назад себя падает и всаднику - грудь всмятку. А
сама вскочит, и хоть бы что! Табунщика-калмыка, а потом драгуна опытного
так убила". Ну, слушаю, на нее гляжу, а сам думаю: знать, плохие ездоки
были! Errare humanum est - человеку свойственно ошибаться... От бывалых и
разумных наездников знаю, что разные способы прилагали от такого норова
отучать. Цыгане кулаком бьют между ушами что есть силы, но от того слух у
лошади теряется и ушам паралич бывает. Англичане, сказывают, сырые яйца у
ней на темени бьют и потом с глаз и ноздрей не стирают, пока все не
засохнет, - будто от такой неприятности, не раз повторенной, она дыбиться
бросит. А я-то думаю, что верней в карманах яичница делается, прежде чем
до конской головы дойдет.
Но самое разумное средство в том, чтобы все время на очень тугом поводу
мундштуком ей голову держать. Не может она дать свечку, если головой вверх
не дернет. Поэтому у немцев средство придумано, шпрунт называется, -
крепкий ремень от подбородника к подпруге протягивать... Вот я и помиловал
эту кобылу - Стрелкой ее звали. Приказал не убивать, а себе на другой же
день под седлом привести. Ротмистр Мухин убеждал: "Бросьте с огнем играть,
ну ее, ведьму! Или уж хоть шпрунт шорнику закажите". Но как тому поверить?
Других убила, меня же никогда...
Стал ежедневно на ней ездить в степь по дороге. Ход - лучше не бывает:
рысь широкая, галоп легкий, карьер ветру подобен. Не лошадь - наслаждение.
Три недели ездил, до двадцать восьмого числа. Все в восторге -
выездил-таки майор, вот она, Конная-то гвардия! А тут и опростоволосился.
Вернулся с двухчасовой поездки, еду почти перед домом своим.
Вдруг засвербило в носу и стал чихать - раз, два, три подряд, аж сопли
на усах, что штаб-офицеру вовсе на людях невместно.
Платок нужен. Ну, за пазуху полез, а она, подлая тварь, мигом почуяла,
что руку ослабил, дала свечу да назад и грох!
Едва поспел ноги из стремян и вбок выброситься... Но, чувствую, как
правая под нею - хряск! А кобыла поднялась да галопом к конюшне... Ну,
сбежался народ, выскочили мои денщики, на доску гладильную положили, в дом
внесли. Хорошо, у нас тут отставной штаб-хирург при дочке, вдове-офицерше,
живет.
Семьдесят лет, а руки как у молодого. Прибежал, вспорол рейтузы, сапог,
оглядел ногу. А она уже синяя и вот эдак торчит, - Красовский согнул палец
под прямым углом. - Стал он ее поворачивать, я только волком не вою, а
Филофей слезами плачет, на меня глядючи.
- Ты истинно, яко зверь лютый, зубами в подушку вцепился и так ее
прокусил, аж перо изо рту торчало, - заметил дьякон.
- Вцепишься от такой боли... Ну, выправил он ее как надо, лубки у него
с собой, бинты. Уложил, увязал. "Лежи месяц и благодари бога", - сказал.
"За что же, - говорю, - когда боль адскяя?" - "А за то, - отвечает, -
первое, что грудь целу сохранил, а второе, что концы костей переломленных
наружу не вышли, отчего приключается заражение раны. И, наконец, что
месяца через два опять на коня сядешь, раз жилы целы, которые движением
стопы управляют..." - "Ну, тогда, - я говорю, - ее, растакую-этакую, все
равно объезжу". - "Нет, - говорит, - никто уже не объездит, раз ротмистр
Мухин ей своей рукой пистолет в ухо сунул, и все-с..."
- А сейчас болит ли? - спросил Иванов.
- Ежели не двигать, то нисколько. Но зад ужас как отлежал, мяса на нем,
видать, мало осталось. Приходится на бок поворачиваться, а Филофею, у него
рука самая легкая, ногу ломаную осторожненько передвигать. Тогда
покрёхаешь... Да что теперь! Ночи сплю напролет, а с нонешнего дня
благодаря тебе и аппетит обрел. Ногу-то хирург истинно хорошо сложил -
пальцами двигаю и синь прошла. Ну, dixi!..[Я кончил!.. (лат.)] Рассказывай
теперь подробнее про патронов, кои рекомендации писали, про губернатора и
гражданскую палату. А есть ли бумаги с собой?
- Как же! Копию с печатями отцу отдал, а подлинник и вторую копию в сем
вьюке вожу, - указал Иванов на свой багаж.
- Так доставай да читай вслух.
- Но то пока только купчая на меня, а воли еще не дано...
- Шаг важнейший сделан, второй, как сможешь, не замедлится. А,
признаюсь, когда начинал ты сей искус, мы с Елизаровым на него взирали
лишь как на отклонение мыслей от муки, претерпеваемой через эскадронного
изверга... Как его?..
- Барона Вейсмана, - подсказал Иванов.
- Вот-вот. И не чаяли, что про завершение услышим.
- Семен Елизарыч и не услышал... Но совершить сейчас смог только
благодаря роты нашей высокому жалованью.
- Нет, брат, благодаря доброй воле да упорству. Видно, и супруга твоя
того же поля ягода, раз не перечила.
- От нее за то одну похвалу имел, - ответил Иванов.
- Благословенна жена сия, - закрестился за самоваром Филофей.
- Истину глаголешь, - согласился майор. - Ну, читай же.
Когда унтер окончил чтение вплоть до подписи последнего свидетеля,
майор со странно заблестевшим взором воскликнул:
О боги! О судьба! О счастие! О сладость!
Народ, пляши и пой! Дели со мною радость!..
Это Филофей меня своим Дмитриевым так напичкал, что всюду его леплю. Но
и в самом деле, ежели б мог, откинул бы на радостях некий галопад. Молодец
ты, Александр Иваныч! Давай, Филофей, бутылку заветную. Недаром ее
берегли. Привез мне ротмистр Мухин к шестидесятилетию дюжину Клико
настоящего из Харькова. Вот уж подлинно лучшее вино на свете!
Правду Батюшков написал:
Налейте мне еще шампанского стакан, Я сердцем славянин, желудком -
галломан!..
Только две бутылки осталось. Одну сейчас разопьем, а другую...
И надо сулею наливки пожертвовать моим усачам и Михаиле.
- Он-то и не пьет вовсе.
- Пущай хоть пригубит, а они попразднуют. И вели, Филофеюшка, самовар
подогреть. Рассказывай, какова служба во дворце? По-французски еще не
обучился от царедворцев, как мы, бывало, в Париже: "Божур, же ву при, же
ву зем, вив Анри Катр..."
Однако рассказы унтера скоро прервались. Утомление дорогой, жаркая баня
и обильная трапеза, запитая шампанским, потянули ко сну. Видя это, хозяин,
также выпивший три бокала, отложил продолжение беседы, а отец Филофей с
одного бокала прикорнул к изголовью майора, так что Иванов почти донес его
до кровати в соседней комнате, где, стянув сапожки и подрясник, укутал,
как дитя, одеялом, после чего рядом обрел вторую, приготовленную для себя
постель.
На другое утро в окна глянуло солнце, и после, чаю за дьяконом забежали
трое ребят, с которыми он отправился куда-то, а друзья возобновили
разговор с прерванной вчера темы.
Иванов рассказал, как во дворце узнал полковника Пашкова и что услышал
от его лакея и кучера.
- Подробней мне изъясни, сколь блюдет волю покойной насчет крепостных,
- попросил Красовский.
И пошел рассказ о том, что узнал от старого фельдшера, как Пашков
выполняет заветы Дарьи Михайловны, какова новая его супруга, как везли до
Москвы и отправили оттуда с приказчиком.
- Ну, слава богу, - сказал Красовский. - А то, про камергерство
прочитав, я опять Дмитриева вспомнил, у которого лисица в басне про
дворцовую службу рассказывает, что в ней:
"Где такнуть, где польстить, пред сильным унижаться..." А если так, то
пускай любой мундир взденет. Разговор сей к письму его меня приводит, на
кое еще не отписал из-за лёжки вынужденной. Теперь стану от души
благодарить за приглашение, но приму ли - бог весть. Как нога служить
будет, несмотря на пророчество лекарское? В бричке табуны не объедешь.
- А заводы оставить жалеешь?
- Жалею. Ведь их начальник полковник Чертков больше в Харькове живет,
жиром заплыл и все мне доверил, помощнику своему. - Красовский указал на
письменный стол, на котором лежали конторские книги и бумаги. - Но,
сказывают, в отставку сбирается, и тогда что? Цесаревича, которого,
помнится, тебе поругивал, более нету, чтобы чины мне дальше лепить. Восемь
лет майором служу, что, впрочем, немного для армейского штаб-офицера. При
отставке, может, подполковника дадут, а начальником заводов не поставят -
место полковничье.
- Так и ехал бы к Пашкову в Петербург. Там хотя не с конями, а с
людьми, но дело как раз по тебе, - сказал Иванов. - Лучше, право, не
сыскать, раз научился в бумагах разбираться.
Разговор прервал приход ротмистра Мухина и хирурга Гениха. Первый
кратко доложил дела по заводам, второй, осмотрев ступню Красовского,
обнадежил, что будет вполне владеть ею.
Подали завтрак - закуски, ветчину, настойки. Унтера просили рассказать
о Зимнем дворце, про выходы и церемонии. Вот уж неизменная тема расспросов
у собеседников всех сословий и чинов!
Когда гости ушли, Красовский попросил написать под диктовку письмо
Пашкову. Благодарил за приглашение, объяснял, почему не сразу отвечает и
нерешительность о дальнейшем, ибо еще не знает, предстоит ли покинуть дело
и места, которые полюбил. Закончив это письмо, Иванов принялся за свое
Анне Яковлевне, которое запечатал в данный в суде конверт толстой бумаги
вместе с копией купчей крепости.
Потом обедали. Филофей резал и нацеплял на вилку Красовского куски
жаркого. Майор мог обойтись без этого, как вечером и давеча, но, когда
дьякон вышел, шепнул Иванову:
- Не хочу огорчать, пусть еще покружится вокруг меня малость. Видишь,
каков одуванчик стал, уже вчерашнее забыл...
Действительно, однокашник по семинарии крепкого, жилистого Красовского
Филофей выглядел сущим стариком. Руки и ноги его были худы, только чрево
выпячивало подрясник. Вокруг лысины вился белый пушок, и такие же были
жидкие усы и бородка. Он был сравнительно бодр с утра, когда в хорошую
погоду уходил гулять с соседскими ребятами, а в плохую рассаживал их у
себя, и за стеной комнаты майора было слышно, как что-то рассказывает или
читает вирши. Дьякон больше не спорил с Красовским о вере и обрядности,
как бывало раньше, а после обеда дремал в кресле или искал терявшиеся
очки, ключи или книжку, которую читал. Иногда в полусне запевал
дребезжащим голоском что-нибудь церковное, вроде: "Да исправится молитва
моя, яко кадило пред тобой...", или причитал жалобно:
"Ох, Сашенька, чадо мое любезное..."
- О ком он? - удивился Иванов, услышав такое бормотание, донесшееся из
соседней комнаты.
- О внуке, что в Лебедяни остался.
- А сын что?
- В секретари произведен, со всех, с кого может, мзду дерет, кому
надобно, руки и зады лижет. Дом построил, деревню купил.
Его-то Филосрей проклял, а вот за внука страждет, что по той же дорожке
пойдет.
- А согласится в Петербург переехать? - спросил унтер.
- Он-то согласится, но не знаю, как от степи оторву.
Ты осенью приехал, да все со мною сидишь. Впрочем, сейчас кругом мокро
да серо. А весной, братец, как хорошо! И летом в ином роде прекрасно. Не
верь слепцам, которые говорят, что как выгорит трава, то степь тоску
наводит. Им везде на природе тоска. Какие тут дали! Какой воздух чистый,
за двадцать верст с пригорка всё как на ладони. Про весну и не говорю,
когда степь цветет. Едешь на коне, а травы душистые тебе по коленям
шуршат, топтать их жалко... Так вот Филофей-то с ребятами здешними целые
дни в степи пропадает, цветы собирает, на птиц смотрит, виршам с голоса их
учит. Тут дурак
...Закладка в соц.сетях
