Жанр: Электронное издание
grenader
...ро судьбу своих детей думать. Вот мы с
Настасьей Петровной, пока в нижних чинах служил, радовались, что деток
нет, а ноне как бы утешительно дорогу им укатанную предоставить...
Конечно, такой разговор был пересказан Анюте, и супруги решили, что
полковник прав: от добра добра не ищут.
В конце мая в канцелярии роты случилось неприятное происшествие. В тот
понедельник полковник уехал в Царское с докладом министру. Екимову он
поручил отнести бумаги в штаб корпуса, а Иванову - составлять табеля
караулов и дежурств. Как часто бывало в отсутствие Качмарева, в его
кабинетик между обходами постов пришел Петух и уселся у открытого окна с
трубкой и листком "Русского инвалида". В это время гренадер принес
переданное на подъезде письмо на имя командира роты.
- Читай, Иванов, вслух! - крикнул Петух, слышавший слова гренадера о
почте. - Может, что спешное приказать надо.
Хотя "вице-писарь" знал, что так говорится для форсу, от безделья, но
как отказать капитану? Войдя в командирский кабинет, вскрыл конверт, начал
было читать и замялся, поняв, что такое письмо лучше прочесть самому
Качмаоеву.
Только после повторного приказа он огласил, что вдовая ярославская
мещанка Домна Курина осмеливается беспокоить его высокоблагородие,
вопрошая, не оставил ли ей скольконибудь денег родный брат дворцовый
гренадер Варламов, про кончину которого осведомилась через земляка,
ездившего по торговому делу в Петербург и зашедшего в роту, где услышал
печальную весть.
- Письмо сие удивления достойно, ваше высокоблагородие, - сказал,
дочитавши, Иванов. - Я сам господину полковнику последнюю волю Варламова
передал, чтобы деньги его, в ротном ящике хранимые, более трехсот рублей,
оной сестре переслать, что тогда же, помнится, и приказали. Неужто на
почте утаили?
- А деньги на отправку Екимов носит? - спросил капитан.
- Всегда он, - подтвердил гренадер. - У него и квитки оттуда, расписки,
то есть ихние, с казенными печатями хранятся.
- Ну, так он, шельма, и скрыл деньги, - решил Лаврентьев и посмотрел в
окошко. - Вон легок на помине, со стороны Графского марширует, где после
казенного дела прохлажался.
Надеялся, что баба безграмотная про смерть братню не скоро узнает. Ты
не отлучайся. Свидетелем беседы душевной станешь. - Петух отставил трубку,
отложил газету: - Эй, Екимов, подь-ка сюды!
- Сейчас, ваше высокоблагородие, только бумаги казенные сложу. Чего
изволите? - Писарь вошел и встал у двери.
- Ты на почту деньги относишь, ежели полковник поручает?
- Так точно. Если угодно, и от вас снесу.
- А ты ль отправлял прошлый год сестре Варламова покойного?
- Должно, я-с... В точности не помню.
Екимов увидел лежавшие перед капитаном конверт с письмом, и что-то
дрогнуло у него в лице.
"Он украл", - подумал Иванов.
- Подай-ка квитки, которые на деньги с почты выдают, - приказал
Лаврентьев.
- Слушаюсь... Да они таково мудрено писаны, ваше высокоблагородие.
Может, завтра господину полковнику представлю?
- Мудрено, говоришь? - переспросил Лаврентьев, пристально глядя на
вдруг побледневшего писаря. - Ничего, мы с Ивановым авось разберем, есть
ли там квиток на Варламовы деньги, которые целый год до Ярославля дойтить
не могут.
Неси квитки!
Екимов вышел и, видимый обоим за отворенной дверью, порылся в ящике
своего стола. Развел руками и вернулся к капитану.
- Не могу сыскать, ваше высокоблагородие, - сказал он. - Должно, у
самого полковника заперты... Завтра, как они придут...
- Завтра? - спросил Петух, медленно поднимаясь со стула. - Да ты знаешь
ли, вша письменная, что деньги товарища, да еще покойного, украсть есть
преступление, за которое в русской гвардии темную под шинелями делают,
после которой кровью захаркаешь и за Варламовым следом пойдешь, только не
на почетное воинское кладбище, а в мокрую яму, как дохлая крыса... - Он
подвинулся к обомлевшему писарю, сгреб его за воротник длинными красными
пальцами и тряхнул туда-сюда раза три.
Лицо Екимова побагровело, глаза выкатились от боли и ужаса.
- За что же, ваше высокоблагородие? Ведь я, ей-богу, ничего! - хрипло
лепетал он.
Лаврентьев отпустил его и, обдернув узкий рукав щегольского вицмундира,
сказал раздельно:
- А ежели ты ничего, так ступай в свою конуру, и чтоб через час, когда
я с обхода возвернусь, на сей стол до копейки деньги Варламова были
положены. А нет, то лучше сам в нужнкк ступай да удавись. Я тебя не
помилую, и слово капитана гвардии Лаврентьева, что так по-преображенски
отделаю, как вора бить положено у честных солдат. Понял? Ну, кругом!
Екимов выскочил из двери, схватил фуражку и убежал.
- А вдруг не он, Василий Михайлович? - усомнился Иванов. - И руки на
себя со страху наложит. Говорят, с трусами бывает.
- Первое - что он, не сомневайся, - ответил Петух, не замечая вгорячах
неуставного обращения. Застегнул портупею сабли и взял со стола шляпу. - А
второе - коли и задавится, не велика потеря. Только такие твари живучи. У
меня хватка ворам страшная - увидишь, всё принесет, что у сударки в пернне
прячет.
Вернувшись, капитан приказал Иванову добыть огня раскурить трубку. А
когда гренадер принес из кухни горящий огарок свечи, то его чуть не задул
Екимов, выскочивший из командирского кабинетика, держась за ухо и щеку. А
на столе перед не спеша садившимся Петухом лежала стопка ассигнаций.
- Вот они, Варламова денежки. У меня скоро. Ляпнул-таки подлюке разок,
как стал молить, чтоб полковнику не сказывали, в чиновники дорогу не
спортили. Чиновник!.. А ты помнишь ли куда вдовице их посылать?
- Так вот же, ваше высокоблагородие, в письме писано, - указал Иванов.
- И то. Ну, и ступай-ка, братец, сей же час на почту, отправь их, чтобы
с роты позор скорей снять.
- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! А с господином полковником как же?
Неужто ему не докладывать?
- Еще что? Скажу все сам. Надо другого писаря хлопотать, чтоб ворюги в
роте не было.
- Так точно, - согласился Иванов и стал считать ассигнации.
Отправив деньги и возвратившись, он не нашел капитана в канцелярии -
ушел домой, отдав ключ от двери дежурному по роте. "Вице-писарь" сел было
за работу, но подумал о давешнем происшествии и о том, как шесть лет назад
его самого обворовал музыкант полковника Пашкова. Неужто пошли ему на
пользу те деньги?.. Потом вспомнил Дарью Михайловну, ее прекрасное лицо и
ангельский голос, ведший за собой виолончель и фортепьяно... Где-то она?
Сумела ли сделать что для крепостных полковника? Вышла ли наконец за него
замуж?..
И как-то живет Красовский? Ведь и о нем почти с того же времени ничего
не знает... Как далеко отошло всё, что было до роты. Здесь будто вторая
жизнь началась...
Как рассказал капитан командиру роты о случившемся, осталось Иванову
неизвестно. Самолично пересматривая бумаги из писарского стола, Качмарев
сказал, что Екимов лежит в госпитале; кажись, оглох на одно ухо.
- Вот каков медведь наш Василий Михайлович, - качал головой полковник,
- хотя поделом вору и мука. Однако и я виноват - всех денежных отправок
квитанции проверял, а тут, как на грех, запамятовал. По закону мне бы надо
строгое взыскание объявить.
Новый писарь, присланный из батальона кантонистов, звался Федотом
Тёмкиным. Безусый и худенький юноша внимательно слушал пояснения
полковника, рьяно просматривал подшитые "отпуски" и через неделю делал все
по должности вдвое быстрей Екимова. Сидя напротив него, Иванов видел, что
не зевает в окошко, не слушает, что говорят по соседству, как, бывало, его
предместник, а ежели пошлют куда с бумагами, быстро возвращается и вновь
садится за работу. У Качмарева сразу освободилось время от канцелярских
занятий. Но особенно повеселел, увидев, что Тёмкин пишет прекрасным
почерком, будто печатает.
Федот еще не курил, не ходил по трактирам и, поселившись в роте,
удивлял гренадер редкостным аппетитом и тем, что бесплатно писал им
письма. В свободное время он читал книги, которые приносил приятель - тоже
писарь, а то строчил из них что-то в тетрадку. Чтобы удобней этим
заниматься, просил разрешения полковника в летние месяцы дотемна
оставаться в канцелярии.
Добряк Качмарев часто хвалил Тёмкина, шутя приговаривая:
- Ну, Федот, ты самый тот!
А Иванову как-то сказал в отсутствие писаря:
- Вот, гляди, из кантонистов, а каков прилежный да тихий.
Знать, зря про всех их хулу пущают. Чтоб ругнулся, никто не слышал, и с
гренадер не корыстуется, как Екимов. Только не зачитался бы, не стал бы
умствовать. Надо за почерк поскорей в унтера представить, чтобы раньше в
чиновники вышел да семейством завелся. Ему галуны нашить куда проще, чем,
скажем, тебе, раз писарь в роте унтер-офицерского звания положен.
Вскоре после этого разговора, завернув под вечер в канцелярию взглянуть
на расписание нарядов, Иванов застал писаря смотрящим в угловое окно в
даль широкой Миллионной и громко что-то приговаривающим, хотя был один в
комнате.
- Ты чего гудишь? - спросил гренадер, вспомнив опасения полковника,
чтобы "не зачитался".
- Виноват, господин кавалер, сам себе стихи читаю.
- Вроде, как Павлухин, складное лепишь, - догадался Иванов.
- Как можно-с?! - воскликнул писарь. - Павлухин глупости разные плетет,
что на язык вскочит. А в сем дому читать никого недостойно, кроме господ
Жуковского или Пушкина.
- Про Пушкина и я слышал да еще про Державина. А Жуковский, верно, ране
тем баловались, теперь-то у них занятие другое.
- Нет-с, они и сейчас пишут. Тем на всю Россию прославлены и оттого как
раз государю наследнику учителем назначены.
- Вот что! - удивился Иванов. - Ну, мне-то книг не доводилось читать. А
вот не раз слыхивал, как покойный посол Грибоедов свое сочинение говорил,
для театра писанное.
- "Горе от ума"? - воскликнул писарь. - Так комедия сия только в
списках и ходит. Я ее семь раз переписал, на нее новые мундир и шинель
справил. Но где вам счастье то досталось?
Иванов рассказал, как состоял дядькой при юнкере и, когда тот стал
офицером, в дом его часто ходил, где Грибоедов по дружбе останавливался.
Однако имен Одоевского, Бестужева и других не называл. Зачем парня
смущать, ежели о них слышал?
- А Пушкин все ж таки у нас самый знаменитый, - сказал Тёмкин. - Вот уж
истинно нет ему подобных! А их видывали?
- Нет. Где ж мне увидеть?
- То и дело, что как раз очень просто. Они к Василию Андреевичу часто
приходят, раз первейшие друзья. Курчавые такие, быстрые, зубы белые
видать, как смеются. По субботам всегда у них вечерами. Но летом, понятно,
в Царском всё и там тоже пишут. Прошлый год с Василием Андреевичем сказки
стихом вперегонки сочиняли. Про то пока понаслышке, в переписку не
доставались... Мы с Федей, другом моим, прошлой весной их обоих на
Адмиралтейском бульваре встретили и до сего дома проводили. Теперь
понимаете, Александр Иванович, как возликовал, когда сюда назначили? Не
раз, значит, обоих близко увижу. И господин Крылов, говорят, сюда жалуют,
да на самый-то верх, с ихней толщиной...
- И что Пушкин пишет, раз его так славят? - спросил Иванов.
- У них всякое. И сказка про старину - "Руслан и Людмила", первое их
большое сочинение. "Дела давно минувших дней, преданья старины
глубокой..." - так оно начинается.
И "Цыганы", и " Бахчисарайский фонтан" - про хана крымского и пленницу
одну несчастную. И про госгюд нонешних - "Евгений Онегин". А недавно
"Полтаву" выпустили. Вот уж где война - только ахнешь: "И грянул бой,
Полтавский бой!.."
Такого поэта, Александр Иванович, на Руси не бывало. У меня все для
себя списано и заучено.
- А Державина что же не поминаешь? Тоже знаменитый был.
- Так они же раньше, до Пушкина, писали, и нонче их одни стаокки любят,
- отмахнулся Тёмкин. - Разве ихние стихи так в сердце бьют? Да что
толковать! Только послушайте, я из "Полтавы" вам прочту. Сряду почуете,
каков орел воспарил.
- В другой раз когда, - отказался гренадер. - Надо мне домой скорей. Я
ведь семейный, только поспевай с делами.
Тёмкин посмотрел на Иванова внимательно, потом сказал тихо:
- У Пушкина и против рабства стихи есть, "Деревня"
зовутся. Их тоже, как "Горе от ума", никогда печатать не дозволят, раз
против барства бесчувственного писаны.
- А ты знай молчи! - цыкнул гренадер. - За такой разговор полковник
тебя не погладит, хотя добряк редкостный...
И когда уже вышел на улицу, подумал: "Вот и хорошо, что мальчишке не
рассказал, как Рылеева видывал да слышал".
В июне по дворцу разнеслась весть, что государь разрешил офицерам без
различия родов войск носить усы. До сих пор только легкая кавалерия имела
такую завидную привилегию.
В тот же день Иванов убедился в правильности слуха, увидев инспектора
артиллерии, великого князя Михаила, проехавшего на дрожках по Миллионной,
с небритой несколько дней верхней губой. Ему-то, знать, братец заранее
сказал про свое решение.
Назавтра в канцелярию пришел приказ, где было уже отпечатано про усы, а
к вечеру от офицеров караула услышали, что парикмахер-француз изготовляет
накладные и продает желающим скорей щегольнуть по три рубля серебром
вместе с баночкой клея.
Прошло еще два дня, и узнали, что государь велел военному министру
передать по команде - пусть растят натуральные усы, а не уподобляются
актерам. В роте дворцовых гренадер последним распоряжением был огорчен
один капитан, который поспешил купить и приклеить "французские", теперь
едва отмоченные горячей водой.
Когда Иванов зашел навестить Жандра и рассказал о приключении Петуха,
Варвара Семеновна сказала:
- Я так полагаю, что какая-нибудь дама, которая государю нравится,
намекнула, что ему усы пойдут.
- Может статься, - согласился Андрей Андреевич. - Или на портрет Петра
Великого взглянул и в том захотел ему подражать... Хорошо хоть, что казне
сия "реформа" ничего не стоит. Когда орленые пуговицы в гвардии ввели, так
интендантство разом двадцать пять тысяч рублей на них ухлопало...
А ты, Александр Иванович, расскажи лучше, что с памятником делается? Мы
давно на площади не бывали.
Да уж, этим летом гренадерам, дежурившим в покоях, выходивших на
Адмиралтейство и на площадь, было на что посмотреть и о чем порассказать.
С начала мая сотни людей, копошившихся, как муравьи, начали воздвигать
огромный деревянный помост от берега Невы вдоль бульвара к площади, на
которой он поворачивал к уже готовому гранитному пьедесталу высотой в
четыре сажени. Помост этот, шириной в хорошую улицу, от Невы, где устроили
особую пристань, шел плавным подъемом. Затем после поворота переходил в
горизонтальный и упирался в сооруженную над пьедесталом высоченную
пирамиду из бревен с мощными откосами и укрепленными наверху блоками. Это
сооружение окружала деревянная платформа шириной в две трети площади и
высотой до середины окон второго, парадного, этажа дворца.
1 июля к пристани причалила барка, на которой лежала гранитная колонна,
как говорили, самая большая на свете.
Множество людей облепило ее, охватывая поясами из канатов, которые
зачалили на вбитые в землю вороты-кабестаны, и по команде инженерных
офицеров спустили колонну на пристань и с нее - на берег. Потом, перенеся
снасть на кабестаны, установленные на помосте, втащили на него, и
медленно-медленно, день за днем, колонна стала, катясь, подниматься по
настилу к площади. Довели до поворота и отсюда потащили уже волоком
будущим нижним концом вперед, к тому месту, с которого она должна
опуститься в углубление на пьедестале. Теперь и простодушным зрителям, как
гренадеры и лакеи, стало ясно назначение пирамиды из бревен, воздвигнутой
посреди площади.
Со стороны приближающейся к ней колонны сооружение это имело во всю
высоту узкое пространство, в которое она должна войти, как в футляр, когда
будет опускаться с помоста на свое место.
На 30 августа, день ангела покойного царя Александра, была назначена
установка колонны. Вокруг пирамиды на помосте разместили шестьдесят
воротов-кабестанов. За их линией раскинули шатры белого, красного и
зеленого шелка для царской семьи, духовенства и придворных. Места в окнах
окружающих зданий были заранее распределены, как театральные ложи.
Передавали, что даже за впуск на крышу брали немалые деньги.
Караул дворцовых гренадер под командой Петуха был наряжен к царскому
шатру. Иванов в этот день дежурил в залах, но в полдень, когда предстояло
поднятие колонны, оказался свободен и сопровождал полковника Качмарева,
которому министр разрешил с женой смотреть на площадь из пустовавшей
фрейлинской квартиры в третьем этаже. Полковница взяла с собой Анюту,
решившую отлучиться от девочки. Пришли как раз вовремя: по шестнадцати
гвардейцев уже стояли у кабестанов, от каждого из которых тянулись канаты
с блоком, укрепленным на верху пирамидального сооружения. Но колонна,
опоясанная другими концами канатов, еще лежала неподвижно. Как только
дворцовые часы отзвонили полдень, стоявший перед шатром царь, сняв шляпу,
перекрестился, раздалась команда, и гвардейцы налегли на рукояти
кабестанов.
- Тысяча пятьсот солдат от всех полков гвардии ее поднимают, - сказал
полковник. - А высоты в ней двенадцатьсажен... [25,5 метра] - Пошла,
пошла!.. - зашептала Анюта.
Действительно, один конец огромной колонны стал медленно подниматься.
Над площадью стояла полная тишина. Слышалось только поскрипыванье воротов
и шуршание канатов, проходивших через блоки. Колонна поднималась, все
глубже входя в свой футляр, и вот качала опускаться.
- Как свечу в шандал вставляют, - прошептала полковница.
- Да свеча-то в полета тысяч пудов, - отозвался Качмарев.
И вот раздалась новая команда, вороты остановились, солдатские спины
выпрямились, и "ура" огласило площадь. Кричали гвардейцы, мастеровые,
зрители. Ьдва не закричал с ними Иванов.
- Аи да молодец Монферран! - сказал полковник. - Чудо сотворил, да и
только. Теперь все помосты сымут и пойдет отделка.
- Так неужто же, батюшка мой, так и стоять будет, ни чему не
прислонена? - ахнула Настасья Петровна.
- Сама же сказала - как свечка в шандале, - напомнил Качмарев, - ведь и
там, ежели плотно вставить, то куда денется?
На площади всё снова замерло. Сверкая облачениями, из шатра на помост
вышло духовенство - началось молебствие.
Предположение Качмарева подтвердилось. В октябре в отставку подали
десять гренадеров. Это вызвало неудовольствие царя, оно было высказано
министру, а тот выговорил полковнику, что гренадеры у него разленились -
чего лучше такой службы здоровым старикам?
- Вот увидишь, - сказал князь, - полезут на печки да и окачурятся
вскоре от безделья да обжорства. Солдат до смерти должен служить. Ведь мы
с тобой небось не думаем про отставку.
Качмарев почтительно молчал. Он-то знал, в чем причина.
Разве можно давать все жалованье в пенсию? Чего в караулах и на
дежурствах тянуться, когда можно за безделье столько же получать? Да еще
капитан надоедает вечными строевыми придирками. Но с ним-то ничего не
поделаешь - царев любимец.
Через неделю в роту пришел приказ, что желающим отставка дана с пенсией
в полное жалованье. Но отныне ее будут назначать иначе. За пять лет службы
в роте - одну треть, за десять лет - две трети и за пятнадцать - жалованье
полностью. Сообразили-таки!
А из унтеров никто не ушел. Для них из полутора тысяч годового
жалованья даже при старом положении в пенсию шла только половина, а с
порционными простись. И на дежурстве унтеров назначают только поверяющим
посты, обходная неспешная должность. В караулах тоже только разводящими.
Унтер Михайлов, у которого за женой взят постоялый двор на Выборгской,
собирался в отставку, да и тот отдумал.
Относя в ноябре Жандру восемьдесят рублей, Иванов рассказал, что
упустил выгодную отставку, и услышал такой совет:
- Держись за роту, Александр Иванович. Мне думается, твое офицерство
вполне верное и, помимо большого жалованья, для замыслов твоих весьма
удобно. Поедешь в отпуск и сторгуешь на себя, раз крепостными офицеры
любого чина имеют право владеть.
"Оно все так, только дождусь ли унтерства? - подумал Иванов. - В
покупке я на самого Андрея Андреевича надеялся, но, понятно, на себя
сподручней. Меня насчет хозяйства помещику как обвести? И с
превосходительства запросит больше, чем с прапорщика".
Жандр, как всегда, спросил об Анюте, крестнице, службе.
- А вы про сочинителя Пушкина слыхивали, Андрей Андреич? - осведомился
гренадер.
- Как не слышать! - воскликнул Жандр. - Высоко чту Александра
Сергеевича как поэта знаменитого и знакомство с ним издавна вожу. Всю мне
душу перевернул, рассказавши, как ехал верхом через Кавказские горы и
повстречал гроб с телом друга нашего, которого в Тифлис хоронить из Персии
везли на простой телеге тамошней трясучей... А ты с чего же Пушкина
вспомнил?
Гренадер рассказал, как часто видит Жуковского во дворце и на лестнице
Шепелевского дома и что слышал от Тёмкина.
- Да, Александр Иванович, эти двое - России слава истинная, - уверенно
сказал Жандр. - Жуковский к тому же еще добряк удивительный. Вечно за
кого-то хлопочет, деньгами помогает. Ну, а Пушкин - талант особенный,
правильно твой писарек говорит. Что ни напишет - все подлинно прекрасно...
Всегда жалею, что Грибоедов новым стихам его не порадуется... Вот так до
сих пор все у меня на друга покойного сводится... - Жандр махнул рукой и
помолчал. - Ну-с, какие у вас еще новости? - спросил он через минуту уже
обычным бодрым тоном.
- Глядели, как колонну на площади вздымали. Полторы тысячи солдат за
веревки тянули, чтоб куда следовало пошла...
Правда ли, Андрей Андреич, что все приспособления француз тот придумал,
который Исаакиевский собор строит?
- Не всё он один, - ответил Жандр. - Рисунок колонны точно его, и за
отделкой наблюдать будет, но как ее поднимать, устройство помостов и
воротов наши инженеры рассчитывали.
- А величается один тот француз. Про них ни от кого слова не слыхал, -
огорченно сказал Иванов.
- Не печалься, - улыбнулся Андрей Андреевич. - Все же
Наполеон против таких, как ты, не выстоял. И памятник хотя
Александровским назовут, а всяк, на него глядя, 1812 год вспомнит.
Вскоре после этого разговора в сырой предвечерний час Иванов в нижних
сенях у канцелярии роты встретил Жуковского.
Сняв шляпу, Василий Андреевич встряхивал ее от капель дождя и в то же
время, обернувшись, слушал шедшего следом барина в теплом сюртуке, который
что-то быстро говорил по-французски.
Иванов сделал фруит и снял бескозырку.
- Здравствуй, друг ной, - как всегда приветливо, сказал Жуковский.
- Здравия желаю, Василий Андреевич, - негромко ответил Иванов.
- Ты, никак, всех здешних кавалеров знаешь? - спросил барин в сюртуке.
Он также снял шляпу и встряхнул ее.
Иванов увидел завитки каштановых волос, ровные белые зубы и сообразил:
"Вот Пушкин-то! Будто их уже где-то видывал?.."
- Со многими знакомство веду. В одном дому хлеб едим, из одного кошта
жалованье получаем, да и соседи они добрые, - отозвался Жуковский, начиная
подниматься по лестнице.
Гренадер повернулся и увидел Тёмкина. Видно, на голоса выскочив из
канцелярии, он смотрел вслед ушедшим. Потом повернулся к Иванову и шагнул
к нему со счастливой улыбкой:
- Видели? Они ведь и есть сами господин Пушкин!
- И я так подумал, - кивнул гренадер, - раз на "ты"
обращаются. И, кажись, вместе во дворце их видывал. К фрейлине Россет в
гости по Комендантской лестнице вздымались.
- А слуга ихний мне сказывал, что промежду себя ровно братья! -
восторженно говорил Федот.
- Чей слуга? - не понял гренадер.
- Да господина Жуковского. Максимом Тимофеичем звать.
Лысый, важный такой, но про барина своего любит порассказать.
Через несколько дней Иванов снова близко увидел Жуковского. В этот
вечер во дворце пела знаменитая Генриетта Зонтаг.
Придворная прислуга со слов господ передавала, что она недавно вышла
замуж за какого-то графа и не будет больше петь на театрах, а только по
приглашению, во дворцах. В Концертном зале перед покрытой синим ковром
эстрадой поставили несколько кресел для императорской семьи и за ними пять
рядов стульев для пожилых придворных. Молодежь слушала стоя или садилась
на банкетки у стен. Дежурный по залам, выходившим на Неву, Иванов
остановился недалеко от двери в Большом бальном и слушал пение. С его
места была видна и сама певунья - красивая, стройная, в золотистом платье
и с алмазным обручем в белокурых волосах. Голос у нее был истинно
прекрасный - чистый, сильный и звучный, легко взлетавший на самые высокие
ноты и красиво соединявшийся с мягкими звуками рояля, на котором играл
седой иностранец. Но то, что пела, не очень нравилось Иванову - все
какое-то очень веселое, будто шуточное, рассыпавшееся трелями и смехом. И
слушатели все улыбались, видно, иностранные слова, которые ясно
выговаривала, были под стать музыке. А ведь то, что пела когда-то Дарья
Михайловна, звучавшее как благодарная молитва или надежда на счастье,
пробирало Иванова до самого сердца. И сейчас снова вспомнил тот вечер на
Литейной, подумал, где-то поет теперь, как ей живется?..
На ближайшей к двери банкетке, которую со своего места видел Иванов,
скромно присел Жуковский. Он сегодня был в вицмундирном фраке и с орденом
"Владимира" на шее. Слушал внимательно, смотрел на красавицу, порой
улыбаясь добродушно, должно быть, тому, что выговаривала. Но вот, поднявши
голос до самой высокой трели, от которой, кажись, звякнули хрустали в
люстрах, она смолкла и плавно присела перед аплодировавшим залом. Потом
сошла с эстрады за стоявшую рядом золоченую ширму.
Оставшийся у рояля музыкант, встав и поклонившись, сказал что-то
публике, скова сел и начал играть очень грустное и, на вкус Иванова, такое
душевное, что у него дух захватило. Глянул на Жуковского. И тому, видать,
музыка нравилась: он прикрыл глаза и склонил голову. Но в это время
сидевший в первом ряду император тихонько встал и, выведя из-за ширмы
певицу, с легким поклоном открыл перед нею двери в Агатовую гостиную,
откуда, все знали, слушает концерт болевшая горлом царица.
И тотчас по залу пошел гул почти несдержанного разговора, смешки и
шелест одежды, шаги и передвижение стульев, почти заглушившие музыку.
Иванов опять взглянул на Жу
...Закладка в соц.сетях
