Жанр: Электронное издание
grenader
... потонули вместе... (нем.)], бедняжки... -
И, отложив веер, прикрывала глаза кружевным платком. А еще через две фразы
полковника простонала в пространство: - Дайте скорее einen gropen
Taschentuch! [Большой носовой платок... (нем.)] - И, уже рыдая, бурно
колыхала всем изобилием, что выступало сверх тугого корсета.
Наконец сквозь вздохи и всхлипы она приказала позвать Annchen.
Анюта вошла с лицом в цвет обивке мебели гостиной, но, сделавши
Качмареву реверанс, которому обучила ее Амалия Карловна, негромко, но
твердо сказала, что слышала сказанное господином полковником, все как есть
правда истинная и что ни за кого, кроме Александра Ивановича, идти не
хотела и вовек не захочет.
Так вышло, что через час после начала визита полковник и гренадер
покинули Пантелеймоновскую. А после обеда Иванов, уже в фуражке и шинели,
снова появился у дома Меншуткина, чтобы увести гулять нареченную.
Гостеприимная Амалия Карловна приглашала их остаться в одной из комнат
мастерской, куда подадут кофе и кухены, но Анюта ответила, что хочет
познакомить жениха с дальними родственниками на Выборгской.
Когда же шли по Пеньковой улице, призналась, что родичей тех совсем не
почитает, раз после смерти родителей, узнавши, что ей ничего не досталось,
прямо высказали, чтобы не вздумала приходить каждое воскресенье, хотя
живут вполне достаточно.
Тут Анюта запнулась было, но, должно быть решив ничего не скрывать от
жениха, продолжала:
- И, чтобы от дома меня отвадить, сказали, что раз на свояченице
жениться нельзя, то будто грех большой состоял в житье папеньки с
тетенькой под одной кровлей невенчанными... - Анюта остановилась и,
посмотрев в глаза Иванову, спросила: - Так почему же, пока живы были, нас
приглашали и в гости к нам не реже хаживали?! Понятно, после таких слов я
к ним ни ногой, а тетеньке покойной за ласку и заботы навеки все равно
благодарна.
- И правильно, Анютушка, видно, дрянью расчетливой оказались, -
поддержал ее Иванов. - А мы батюшку твоего с тетенькой одним добром
поминать станем. - Он мельком вспомнил виденную в мокром подвале
единственную пару венчальных свечей. Второй, значит, и быть не могло...
Прошли немного молча, и Анюта, успокоенная его сочувствием, продолжала
рассказывать, что госпожа Шток хотя чужая и немка, но оказалась в горе
куда добрей. Нынче еще напомнила, что у ней деньги Анютины на сохране и
свадьбу за свой счет хочет справить. А придумала такую неправду ей
ответить на приглашение, раз хочет с Александром Ивановичем без чужих
поговорить, что там никак невозможно - мастерицы и девчонки все бы
подслушали, как утром меж собой спорили, так или этак она хозяйке вчера
про жениха объявила. Хоть за неправду и стыдно, а другого предлога не
придумала.
До сумерек бродили они мимо лачужек и заборов лесных складов по
набережной Малой Невки. Несколько раз присаживались отдохнуть на скамейки
ночных сторожей, где гренадеру удавалось погреть в своих руках Анютину
руку, и опять шли рядом куда глаза глядят, рассказывая, что случилось за
прошедшие годы и сколько каждый думал о другом. Со смехом жевали черствые
крендели, грызли леденцы и яблоки из мелочной лавки и были счастливей, чем
в Екатерингофе, оттого что становились все ближе.
Нынче Анюта оделась не в черное, а в голубой бархатный капор и в синий,
тоже бархатный салопчик, отороченный лисьим мехом. В таком наряде с не
сходившей с лица счастливой улыбкой она была так хороша, что Иванов только
на нее и смотрел.
Вот уж истинно никого и ничего, кроме нее, не видел, отчего ей
приходилось выбирать дорогу и даже толкнуть его локтем, когда чуть не
пропустил сделать фрунт бог весть как забредшему сюда офицеру. А локтем
толкнула потому, что ухитрился, идучи по мосткам, обе руки ее забрать в
свои накрест, будто в танце.
- Сегодня мы бездомные и бога благодарим, что дождя нет, - сказал
гренадер, когда сидели на одной из скамеек, озаренные солнцем, уходившим
за кущи Ботанического сада. - А через недели две, бог даст, будет, где у
своей печки посидеть и друг дружке что захотим пересказать, без оглядки,
чтобы кто не услышал. У меня такого немало про людей самых добрых да
несчастных, что ты узнать должна... А нонче вот еще что:
полковник, встретясь, когда к тебе собирался, упредил, что вскоре при
дворце нам квартиры не представит, раз череда из прежде женатых ведется, и
советовал начать сыскивать вольную.
Как ты скажешь?.. Оно тем уже лучше, что с женами гренадерскими тебе
по-соседеки не водиться - бабы все немолодые и сварливые.
- Конечно, вольная квартира лучше, - подтвердила Анюта, - только дороже
ведь.
- А приданое твое на что, которое храню? - пошутил Иванов.
- У меня и еще четыреста рублей скоплено, - похвасталась его невеста. -
Наша Карловна без малого обсчета. Платит хоть меньше, чем у француженок на
Морской, но уже до копеечки.
Так ведь и ей, как немке, заказчицы меньше платят. А нонче сказывала,
чтобы работу на дом брала, ежели вы дозволите.
- Отчего же, раз тебе шить не надоело и хозяйству не помешает, - решил
Иванов и продолжал мечтательно: - Хоть бы на первый годок квартирку
городскую снять, пожить вольными людьми! Как казарма обрыдла, Аннушка,
того не рассказать.
Хотя и ты такое знаешь, раз все на людях с мастерицами.
Я там бы, ей-ей, и щеток в два раза больше наработал, наемную плату
окупил бы. А во дворце даже на дежурствах, где случается подолгу одному
маршировать, все равно каждую минуту будь готов приказ слушать... Да ты
сознаешь ли, что за солдата идешь? В унтера производство, про которое
полковник поминал, будет ли еще, а пока все солдат, как двадцать один год.
Хоть золотая рота зовется, а все солдаткой станешь. Не пожалеть бы потом.
- Я только того и хотела, а потом плакала целых шесть лет, когда вас не
видела, - ответила Анюта.
Во вторник Иванов под вечер пошел к Жандру рассказать о своих новостях
и впервой взять из "казны" деньги. Да и посоветоваться насчет квартиры,
венчания, свадебного празднования. Застал хозяев дома, был внимательно
выслушан и еще раз убедился, что у всех женщин глаза сотворены "на мокром
месте". Рассказ про первое знакомство с Анютой в подворотне на
Подъяческой, про залитый водой подвал и деньги за иконой, про перевозку
гробов на кладбище и, наконец, про неожиданную встречу через пять лет
около могилы всегда чуть суровая Варвара Семеновна слушала, попеременно
плача и улыбаясь.
А потом встала и, уходя, позвала за собой Андрея Андреевича.
Возвратясь, они сели на прежние места, и Жандр спросил:
- А как же теперь, друг любезный, замысел твой о выкупе родных? Не
придется ли его оставить? Ведь на жизнь семейную больше тратить требуется,
чем на одного в казарме живущего.
- В тот же день, как встретились, - ответил Иванов, - в Екатерингофе
гуляючи, я все Анюте рассказал и упредил, что, пока своих не выкуплю,
жизнь нас ожидает самая скудная.
- А она что же?
- Как услышала, то и раскраснелась вся. Вот, говорит, чуяла, каков ты
сын... Хвалить, то есть, меня начала. И я, сказала, иглой своей заработать
кой-чего могу, обузой тебе не буду. А третьего дня хозяйка ей работу на
дом давать сулилась...
- Ну, ежели так, - Жандр переглянулся с Варварой Семеновной, - то
выдержал ты, братец, с суженой своей экзамен, и хотим, чтобы свадебный
стол ваш был в нашем доме. Скажи число гостей да что за вкусы у них, а об
остальном не заботься.
- Не знаю-с, что и отвечать, - растерялся Иванов. - Покорнейше
благодарю. Я ведь думал в трактире комнату снять и кушанье заказать, как
гренадеры делывали. Но, понятно, ежели честь окажете, вам туда идти
нельзя-с... Да хлопот-то сколько!
- Перечти гостей, а я считать стану, - приказал Жандр.
- Отцом посаженым наш полковник вызвался быть, - начал Иванов, - знать,
их с супругой позвать надобно. Шаферов двое, а то четверо - гренадеров
холостых. Вот уже шестеро.
Потом фельдфебель Митин да унтер мой взводный Таран...
Только, Андрей Андреевич, они ведь люди самые простецкие, солдаты,
одним словом... Восемь. Потом Анютину Амалию Карловну с мужем, он,
сказывают, немец- тихий, у ней счета ведет. Ну, подружек Анютиных хоть
две. Никак, двенадцать?
Да мы, брачущиеся... И, может, еще батюшка с дьяконом. Так позвольте
хоть половину денег внесть.
Андрей Андреевич нахмурился:
- Слушай, Александр Иванович! Мы друг друга не первый год знаем,
кой-чего вместе пережили, кой-кого вместе оплакали.
Так вот: мы с Варварой Семеновной гостей принимаем не часто, денег
бросать на ветер не любим. Но бывает и у нас, что не о рублях разговор.
Можешь мне поверить, что от сего приема окажется и нам удовольствие. Так
что говори сей госпоже свои пожелания, а уж она нас не подведет. Я же в
ближние дни съезжу к названной немке и к полковнику твоему с визитами и
форменно их приглашу. Тебе же надо квартиру сыскать чистую, теплую,
недорогую и хоть как в ней все устроить. Про всякое обзаведение Варвара
Семеновна тебе советчица. Да в церкви побывай - оглашение надобно в
ближнее воскресенье сделать.
Однако когда Андрей Андреевич нанес визит госпоже Шток, та заявила, что
иначе как от себя Анюту замуж не отпустит, раз она сирота и столько лет у
нее живет. И пошла речистая немка объяснять, что у нее не как у других, а
совсем как пансион, что сама учит девиц не только белошвейному делу, но и
готовить кушанья, а муж ее - желающих чистописанию и арифметике, и что по
случаю свадьбы любимой подруги каждая девушка захочет что-нибудь
сготовить, хотя, конечно, все будет под ее присмотром.
Жандр слова не мог вставить. Едва сумел выторговать, что винную часть
берет на себя - дюжину игристого для поздравления молодых, лафит для дам -
его назвала сама Амалия Карловна, и ром для гренадер - не ставить же им
водку!
- Вот, братец мой, недаром она Шток зовется - разом все наши
поползновения отбила. Осталось нам только о своих туалетах думать, чтобы
перед модистками лицом в грязь не ударить, - шутил Жандр, рассказывая
Иванову о своем визите.
Зато гренадеру за дни, оставшиеся до свадьбы, дел выдалось немало.
Квартиру нанял на Мойке, напротив задов Конюшенного здания, во дворе, на
третьем этаже. Сторона солнечная и по другую сторону флигель двухэтажный.
Места на двоих довольно - две комнаты и кухня с русской печкой. На дворе
от хозяина сарайчик, в нем три сажени березовых дров от прежних жильцов,
которые тут же сторговал. Для обстановки полковник приказал выдать два
стола, две кровати, четыре стула, диван, две табуретки и лавку, шкап и
комод. Всё под масляной краской, но новое, и разом перенесено в квартиру
молодых будущими шаферами-гренадерами.
Потом по списку, составленному Варварой Семеновной, покупал венчальные
кольца, медные подсвечники, ложки, вилки, тарелки, миски, чугуны, горшки,
ухват, рукомойник, ведра, корыто, ушат. Перечислить все можно скоро, а
попробуй-ка между дежурствами и караулами все выбрать, купить и переносить
к месту. Да еще вечером забежать на Пантелеймоновскую и от суженой тоже
снести в новое жилье то зеркальце и подносик, то пару утюгов, то занавески
кисейные на окна, то, наконец, перину с подушками.
Накануне венчания, в субботу, отпущенный из роты на неделю Иванов
провел полдня в новой квартире. Вытопил печи, вымыл полы, сходил
выпариться в бане; возвратясь домой, блаженно подремал часок на диванчике,
подмостив еще конногвардейскую спальную принадлежность, а как стало
темнеть, отправился в Графский трактир, куда позвал на мальчишник четырех
шаферов и взводного Тарана. Ели жареное мясо и гуся, выпили полтора штофа
перцовки - благородно, рюмочками. Все вели себя чинно и только
раскраснелись да Павлухин прочел такие вирши:
Нас собрал сюда Иванов
На мальчишник удалой,
Уподобяся барану,
Направляясь на убой.
Вот чудак - в солдатской доле
Надевает сей хомут
И своею доброй волей
Деве в руки сует кнут.
Выпьем, братцы, за здоровье
Александра молодца,
Что горячею любовью
Наши радует сердца.
Но уж чтоб потом не охать,
К командиру не ходить
Синяки казать и крёхать,
Будто с бабой тяжко жить...
Савелий продолжал бы и дальше, таких строчек он мог наболтать без
счету, но Варламов дернул его за локоть и сказал:
- Полно тебе, сорока! Сам знаешь, что не к месту плетешь.
А ты, Александра, расскажи толком, как все было, а то от девок
полковницких дошло, а небось мы поближе тебе будем.
И еще раз перерассказал Иванов их с Анютой историю.
Гренадеры слушали тихо, крякали и качали полуседыми головами, а когда
принялись за чай со сладкими пирогами, то Тимофей Таран сказал Иванову за
всех:
- Да, брат, тебе точно суженая вышла, и что ее беречь сумеешь, мы на то
надеемся...
На Мойке, прощаясь, долго обнимались - всех стало развозить. Наконец
гренадеры пошли к Мошкову, а Иванов завернул в ворота. Открыл дверь своим
ключом и не стал высекать огонь, чтобы зажечь свечу. Раздевшись, на ощупь
лег на диванчик под старое одеяло, что чуть не перешло Полякову, и в
тысячный раз подумал: "Да не сон ли?.." Но сунул руку под подушку, нащупал
платок с завязанными обручальными кольцами. Вот же они! Выходит, верно
сказала одиннадцать лет назад Дарья Михайловна, что "в сорочке родился". В
боях не убит, Вейсман и Эссен не заколотили, в роту особенную попал и
всего удивительней - встреча с Анютой... Будто и про нее Дарья Михайловна
говорила, что сыщет-таки суженую...
Следующий день прошел как в чаду. Только ранним утром было похоже на
обыкновенную жизнь - мылся, брился и одевался, будто в дворцовый караул,
только фабриться не стал - умный Таран накануне отсоветовал. А потом все
делал по подсказке, хотя, кажись, заранее от людей вызнал и твердил, как
урюк.
Скудный свет серого дня в окнах придворно-конюшенной церкви.
Благолепно-равнодушное лицо и отчетливый голос священника, басовые
перекаты восклицаний диакона. Их облачения, фиолетовые, в золотых крестах,
вспыхивают отблесками свечей, плавающих в кадильном дыму. И рядом -
профиль Анюты над бледно-кремовым, в мелкую сборку воротничком белого
платья, ее розовое ушко и разгоревшаяся щека, темные ресницы потупленных
глаз.
Потом стол, сверкающий глянцем скатерти и посудой, расставленный в
комнате, где работают обычно мастерицы. По одну сторону - они с Анютой,
щека которой вдруг закрылась от него фатой, а напротив - ряд почетных
гостей: Андрей Андреевич в мундире, а справа - в синем бархатном платье
Амалия Карловна, по другую сторону от нее полковник наливает вина Варваре
Семеновне в вишневом шелку и соболях, в то время как на ее тарелку с
другой стороны что-то подкладывает поручик Лаврентьев. А слева от Андрея
Андреевича - кругленькая полковница в голубом бархате с жемчугом рядом с
господином Штаком в рыжем завитом парике, которому что-то басит капитан
Лаврентьев, - офицеров посоветовал пригласить Качмарев. Рядом с Анютой -
обходительный фельдфебель Митин, рядом с женихом - унтер Таран, и дальше -
по два гренадера-шафера и пятый - Варламов. Концы стола пустые, около них
поминутно мелькают барышни-модистки в разноцветных нарядах, все, кажись,
красотки так раскраснелись и стреляют в гостей глазами. Они не садятся,
хотя приборы там накрыты, а подают, подкладывают кушанья, меняют тарелки.
Речи - пожелания молодым дружной жизни - сказали, вставши с мест,
Андрей Андреевич и полковник. При упоминании, как и где молодые нашли друг
друга, мадам Шток, полковница и Варвара Семеновна, как по команде,
заморгали глазами.
Потом гости закричали: "Горько!" - и Анюта впервые подставила ему губы,
от которых не успела как следует отвести фату.
Крики повторились, и тут уж он расчувствовал, какие они теплые и
мягкие. Потом Иванов пил и ел, что ему накладывали и подливали соседи и
барышни-модистки, с удовольствием поглядывая на свою и на Анютину руки со
сверкающими кольцами.
Когда все сидевшие на почетной стороне перешли в гостиную пить кофей и
двери туда прикрыли, а за стол присели мастерицы, стало куда шумней.
Подзадоренный товарищами Савелий, уже давно беззвучно шевеливший губами,
встал с рюмкой в руке и произнес:
Ото всех от гренадеров
Поздравленье приношу.
Против правды не грешу,
Ты служил нам всем примером;
На дежурстве кошкой ходишь,
В карауле львом глядишь,
В ремесле досуг проводишь
И в положенный час спишь.
С молодой твоей женою
Мы желаем много лет
Жить в согласии, в спокое,
Вдоволь пирогов, каклет
И заслуженных тобою
Офицерских еполет...
Все гости наполнили рюмки и снова закричали: - Горько!
Когда молодые поцеловались, Анюта сказала шепотом:
- Ах, миленький мои, какие они смешные все и добрые!..
"Миленький мой"! - возликовал про себя Иванов. Ведь этак впервой его
назвала.
И вот поднимаются по лестнице, едва освещенной сальной свечой в фонаре.
Впереди Варламов и Таран несут корзины с подарками. Они навеселе, и Анюта
хотя не говорит, но Иванов чувствует, что тревожится, как бы не обронили
кран от красивого самовара, подаренного Качмаревъши, и еще пуще - не
двинули бы об стену коробушку, в которой чайная посуда - подарок
подруг-мастериц.
Как один счастливый день, пролетели пятеро суток, оставшихся от
недельного отпуска молодого. Но и будни, начавшиеся за ними, оказались
совсем не похожи на всю прошедшую жизнь Иванова. Радостно было на рассвете
нести из "своего" сарайчика вязку дров и, войдя в кухню, увидеть Анюту уже
перед печкой, жарящей на шестке блины или яичницу. Радостно в вечерних
сумерках, стоя рядом у окошка, смотреть на зарю, гаснущую за белыми от
снега крышами, над которыми вздымаются столбики дыма. А потом, уже при
свече, сидя за щетками, исподволь поглядывать, как проворная Анютина игла
простегивает матрасик из пакли, крытый синим плисом, которым придумала
покрыть сиденье деревянного диванчика, или как, уже при двух свечах, сведя
от внимания брови, кроит заказ Амалии Карловны.
Да разве можно перечислить всё, что радостно делать и видеть людям,
которые после многих лет тоски и одиночества наконец-то нежданно обрели
друг друга! Радостно в будни и еще радостней в праздники. Радостно, когда
за окошками солнце и когда всё застлала метель. Радостно днем и ночью от
одного ощущения, что наконец-то вместе. В эту зиму Иванов впервые в жизни
часами бездельничал, просто глядя на свою жену и беседуя с ней, и не корил
себя за безделье. Надо, надо было его душе напитаться досыта любовью, этой
истинно живой водой.
8
Только раз в эту зиму, уже в феврале 1830 года, было нарушено обыденное
течение их жизни. Нарушено всего на один день, но о нем Иванов вспоминал
потом целых шесть лет.
Отправляясь на службу во дворец, Иванов обязательно заходил в роту.
Идучи в караул за ружьем, стоявшим в пирамиде, и за патронной сумой, раз
требовалось от ворот на канавку идти к Комендантскому подъезду строем. А
когда шел на дежурство, полагалось сменить уличные сапоги на мягкие,
которые должны быть сухими и чистыми при вступлении в наряд.
Во всех случаях Иванов оставлял свою шинель на вешалке Варламова и на
дежурство перебегал через двор в эрмитажное здание, по залам которого
проходил на пост.
Однажды, сменившись в четыре часа с дежурства, он, чтобы переобуться и
надеть шинель с фуражкой, зашел в роту, где в этот час было пустовато и
тихо. На табурете у кровати Карпа лицом к входной двери сидел молодой
крестьянин, который встал при появлении Иванова. Унтер рассмотрел русые
волосы, курчавую бороду, карие глаза, свежие щеки. Широкоплечий, рослый.
Одет в голубую домотканую рубаху, кубовые штаны, заправленные и валенки.
Армяк, шапка и кушак лежали на кровати Варламова.
- Не узнаете, знать, дяденька Александра? - спросил он густым голосом,
радостно ударившим в душу гренадера.
- Никак, Михаиле?
- Я самый...
Иванов обнял и поцеловал племянника, забыв, что испачкает его фаброй.
Какие же крепкие плечи ощутил под руками!
- Откуль ты взялся? - спросил дядя, вглядываясь в новое и такое
знакомое обличье. Как раз таким начал помнить отца и таким старший брат,
отец Михаилы, провожал его, рекрута.
- Пять дён, как приехали с Микитой Савельевым. Барин за добром послал,
что сродственница по духовной отказала.
- Век не слыхивал, чтоб родня его тут жила, - удивился гренадер.
- Может, и он про ее забыл, да бумага пришла. Вот и снарядил нас
приказчик Петр Яковлевич с собой ехать о двух дровнях.
- У вас и приказчик ноне завелся? Давно ли?
- Как барина паралик хватил, а Кочеток в бега ударился.
- Кочет сбег? Ну и дела!.. Да ладно, скажи скорей, как дед с бабкой,
твои отец с матерью, тетка да Степанида?
- Все живы-здоровы. Кланяться наказывали да сказать, что за тебя бога
молят.
- Ну и ладно. Так обряжайся-ка да идем ко мне на квартиру. Я ведь ноне
женатый, тут не живу.
- Сказывали Карп Васильевич, допреж как им куда-то уйтить. Да можно ли
мне, мужику простому, к тебе-то? Не заругает жена твоя? Верно,
по-господски живешь?
- Ну тебя, пентюх! Надевай армяк, говорят.
Великое счастье мужу, хотя владеющие им часто того не замечают, когда
во всем можно верить в жену, знать, что с ним единомысленна. Анна
Яковлевна и бровью не повела, когда привел гостя в домоткани, не зная еще,
что близкий родич.
Встретила приветливо, мигом поставила тарелку, пригласила мыть руки,
садиться и подала ужин. А как услышала, что мужу родной племяш, издалека
приехавший, то, мигом накинувши на кухне салоп, выбежала на угол за
свежими булками и кренделями. Когда же вернулась и увидела, что муж ставит
самовар, то взялась колоть сахар. И все у нее споро, опрятно, весело.
Когда отпили чай, Михайло перечел, какое добро отказала Ивану Евплычу
вдовая скопидомная тетка, что из того приказчик распродал по соседям, а
что велел увязать на дровни - всё больше одежу, шубы, меха да сбрую.
Рассказывал, как с первого дня просился сходить к дяде, да другой возчик
простыл в дороге, все на печи охал, на постоялом, где пристали, а Петр
Яковлич наказал неотлучно быть при конях и поклаже.
А ноне Никита с печи наконец-то слез, вот и отпросился сначала в баню,
а потом царскую роту искать. Видел, как ихних четверо в золотой одеже да в
шапках мохнастых таково ладно во дворец прошагали. А завтра уж и трогаться
им в Козловку.
- А кто же добро до вашего приезда берег? - спросил Иванов.
- Двоих дворовых последних барыня при нем оставила в домишке, который
сымала. Братанов двух годами ей вровень.
Они всё и сберегли до недоуздка последнего.
- А теперь куда же те старики денутся, как вы уедете? - спросила Анна
Яковлевна.
- В Козловку свезем. Они при том пожитке барину отписаны.
- Ремесла, видно, какие знают? - предположил гренадер.
- Один кондитер, сказывает, а другой за птицей певчей раньше ходил.
Барину нашему оба как есть без надобности.
- Так что ж они там делать станут? - сокрушалась хозяйка. - Им бы тут
лучше куда наняться да оброк платить.
- Стары, никто не возьмет, - уверенно сказал Миша. - Свезем уж. Сами
хотят в епифанску земельку схорониться, раз оттуда мальцами взяты в
барынином приданом...
- Ах, бедные старики! - качала головой Анна Яковлевна.
- А как же Кочет сбежал? - спросил Иванов.
- Прошлу весну барина паралик хватил, - начал рассказ Михайло, - вот и
послал в самую Тулу за лекарем каким-то именитым. Денег сто рублев дал,
чтобы того сряду привезть.
На что скупой Иван-то Евплыч, а тут не жалел. А Кочет и сгинул...
- Так не пешой же пошел? На конях, поди, поскакал за лекарем? - перебил
гренадер.
- Вестимо, на паре самолучшей и в бричке. А недели через три лошадей
загнанных тех из-под Мценска полиция привела да полета рублей с барина за
привод слупила. Откуда ж попали под Мценск? Разве туда ему на Тулу дорога?
Вот и смекают мужики, что сбег куда далече, раз барин, заступник его, при
смерти лежал, да и деньги сверх ста рублей лекарских все, какие скопил у
Ивана Евплыча, тоже с собою прихватил.
А лошадей загнал да под Мценском бросил, новокупленных перепрягши. Кто
ж его, вора, знает, что удумал. С деньгами ведь все можно.
- А откуль известно, что деньги скопленные с собой взял?
- Барин сам до каморки его дополз, всю обшарил. Да еще табатерку и
перстень золотой с подызголовья взял.
- Какой каморки? - удивился Иванов. - У Кочета изба своя...
- Продал ее лет, никак, пять да к барину под бок перелез.
Видно, страх его брал, что мужики спалят и на трубку свалят, которую и
ночью, бывало, на крыльцо курить выходил. Да еще глохнуть стал, прослушать
боялся, как вороги подберутся...
- А как же барин без тульского лекаря обошелся?
- С нашим, епифанским фершалом. Крови ему полну лоханку в тот раз
отворили. А тульского лекаря будто Кочет сам барину нахваливал, чтобы без
дрязгу отпустил далече отъехать, розыску сряду не объявлял... Отлежался.
Рука тряпкой висит, ногу волочит, а в дому по-старому куролесит.
- А скажи, Михайло, послать деду с тобой денег? Надобно, поди. Вот ты,
гляжу, без тулупа зимой.
- Есть у меня, дяденька, тулуп справный, да все мне как летом тепло. А
застыну, на дровнях сидевши, так пробегусь рядом и разом нагреюсь. Про
деньги, ежели сказать, то малость деду пошлите, чтоб праздник старому
сделать. Прежние все помалу на хозяйство перевел. А много не нужно. И так
барин с приказчиком богатеями водят. Ведь и сюда оттого нарядили, что кони
у нас хороши. Ну, и я на других не кивал, раз тебя да город столичный
поглядеть обнадежился.
- Когда ж завтра едете?
- Со светом. Как к ранней заблаговестят.
- И подарков никому купить не сумею, - пожалел Иванов.
- Дозвольте я кой-чего соберу для женского пола из того, что мне
подружки надарили, - предложила Анюта.
- Собери, чего тебе не жалко, - согласился гренадер.
Когда хозяйка вышла, взяв одну из свечей, Михайло сказал вполголоса:
- Видать, добрую душу сыскали. Другая баба за окруты с жадности
задавится.
- Добрей нет человека, - так же негромко ответил Иванов. - Ну,
рассказывай. Все не разделившись живете? Тесно ведь.
- Все вместе. Дом с твоих денег новый срубили, прежнего просторней, а
делиться дед не велит, раз земли у нас всего одиннадцать десятин на
двенадцать душ, с детьми считаючи.
- А слыхал ли, почем душа крепостная у вас ноне ходит?
- Ежели на вывод аль еще как семьями продаю
...Закладка в соц.сетях
