Жанр: Электронное издание
BOGATSTV
...пония никогда не желала войны!
Но теперь, после всего им сказанного, это пожелание прозвучало вполне
обоснованно и вполне логично.
За окном пролился шумный освежающий ливень.
Начиналось лето... Но пока держался снежный наст, камчатские
добровольцы, каюры и охотники, успели проделать колоссальную работу.
Благодаря их доблести и отваге, их непомерной выносливости Камчатка за
кратчайший срок была полностью оповещена об угрозе нападения, все население
вооружилось, готовое к отпору любых посягательств.
Воздадим же должное и собачьим упряжкам - их не жалели в это трудное
время. Следы собачьего трудолюбия запечатлелись на снегу красными
отпечатками окровавленных лап.
История часто возносит хвалу людям.
Но зато история редко чтит заслуги животных.
А ведь они всегда рядом с нами!
...Под большим впечатлением разговора с японским перебежчиком Соломин
утром сказал Сотенному:
- Японцы-то, Миша, кажется, придут.
- Пусть идут, - отвечал казак.
И ОНИ ПРИШЛИ
А вы совсем забыли про Гижигу, - напомнил траппер.
- Нет, я не забыл о голоде на Гижиге, до которой от Петропавловска
больше тысячи верст. Но пока держался наст, все упряжки были заняты развозом
оружия. А теперь, когда наста не стало, до Гижиги можно добраться с помощью
святого духа.
- У вас, я вижу, дурное настроение?
- Господин Исполатов, давайте говорить честно. Почему вы не совсем со
мной откровенны? Скажу вам больше: этот дурацкий самородок золота, который
вы мне на днях показали, не выходит у меня из головы. Откуда он у вас?
Вулканы сегодня уже не дымили.
- Конечно, - ответил Исполатов, - в моем пиковом положении удобнее
всего было бы представить дело таким образом, будто я нашел золото здесь же,
на Камчатке. Но я лгать не желаю - да, жизнь крепко покрутила меня по
Аляске.
- Что вы там делали?
- Поверьте - что хотел, то и делал...
Сунув руки в карманы затасканных замшевых штанов, прошитых не нитками,
а сухожилиями оленя, траппер вдруг разговорился:
- Между прочим, один аляскинский инженер рассказал мне за выпивкой
гипотезу о "золотом человеке". Вы не слышали о ней? Это интересно...
Оказывается, голова этого "человека" покоится на Аляске, он широко раскинул
руки по нашей Колыме и Чукотке, туловище разлеглось по Сибири, а ноги
упираются в Уральские горы. Если эта гипотеза справедлива, то наша Россия,
потеряв с продажей Аляски только голову, имеет в своих просторах всего
"золотого человека"... Вот перекопаем всю Сибирь-матушку, - закончил траппер
с недоброй улыбкой, - и тогда нужники на вокзалах Сызрани и Пропойска будут
украшены писсуарами из золота самой высокой пробы... Не верите?
- Это было бы ужасно, - ответил Соломин.
Он и раньше предполагал, что на душе траппера немало таинственных
темных пятен. Сейчас он спросил вроде небрежно:
- Надо думать, вы были на Клондайке во время тамошней "золотой
лихорадки"?
Исполатов охотно пошел на откровенность:
- Ну, Клондайк... Стоит ли он доброго слова? Там было гораздо легче
намыть ящик золота, нежели стать богатым и при этом не околеть. С ружьем
ложились, с револьвером вставали. Если после захода солнца стучались в двери
моей лачуги, я сначала стрелял в дверь, а уж потом спрашивал: "Кто там?.."
Это была не столько золотая, сколько кровавая лихорадка! Вы даже не
представляете, до какой свирепости может дойти культурный человек, обуянный
жаждою наживы.
- Вы принадлежали к их числу?
- Да как вам сказать...
Последняя фраза траппера осталась незаконченной. Соломин пытался
мысленно представить себе хронологическую канву жизни Исполатова: "золотая
лихорадка" на Аляске вспыхнула в 1896 году, а траппер был осужден... "Когда
же? И как он вдруг очутился на Клондайке?"
- Двадцать пять долларов за банку пива! - вдруг захохотал Исполатов. -
Женщины брали за визит горстями золота...
С гораздо большей симпатией он рассказывал о самой Аляске, по которой
немало поездил, о ее жителях:
- Страна забытой русской истории! Однажды я ночевал в индейской
деревне. Там жили странные индейцы с голубыми глазами, все белокурые.
По-русски никто не понимал. Но зато собирались в вигваме вождя, где висела
икона Николы Чудотворца, и молились, как молятся у нас где-нибудь в
Торжке... Я удивился. Оказалось, что это потомки русских американцев,
перемешавшиеся за два столетия с индейцами и уже забывшие русский язык. В
довершение всего одна прекрасная индианка пустила меня по матери, не понимая
смысла ругательства, а лишь запомнив словосочетание, дошедшее до нее из
прошлых столетий от давно угасших предков. Наконец, в Ситхе я встретил
старца, деда которого сослали на Аляску за участие в пугачевском восстании.
Старик ни слова не знал по-русски, но перед смертью отчетливо произнес
по-английски: "Ah, Samara, dear russian river" ("Ax, Самара, милая русская
река")...
Траппер всегда поражал Соломина неожиданностью своих поступков. Вдруг
он заторопился, собираясь в дорогу:
- Да будет позволено мне, вашему подследственному арестанту, отлучиться
из Петропавловска на денек-другой?
- А куда же?
- В бухту Раковую... в лепрозорий.
- Помилуйте, зачем вам это нужно?
- Там есть одна женщина, которая давно смотрит на меня не так, как
смотрели другие женщины...
В дверях он задержался, прикрыв глаза ладонью.
- Я стал хуже видеть, - сказал Исполатов. - Этот ваш знакомый, Фурусава
или Кабаяси, ударил меня крепко. Я так и не понял - чем, но, кажется,
растопыренными пальцами. Прямо в глаза, будто воткнул в них вилки. Я пошел.
Всего доброго...
К ночи прибыла полетучка от дружинников с западного берега Камчатки.
Безграмотно, но зато достоверно они сообщали Соломину, что заставы в устьях
рек Охотского побережья уже имели несколько боевых стычек с японцами. Ни
единой рыбешки им поймать не дали, а все попытки высадиться на берег
отражены с немалым для неприятеля уроном. При этом сожжено несколько
японских шхун...
Вот они, дальневосточные Сцилла и Харибда: на севере острова Шумшу
вознеслась скала Кокутан, а за Курильским проливом, в котором плещутся
морские бобры и где лосось спешит в Охотское море, виднеется с Кокутана его
камчатский собрат - приземистый мыс Лопатка... Извечно глядя друг на друга,
они никогда не сближаются, а сейчас даже враждебны!
Был уже конец мая - время туманов и ненастий...
Лейтенант Ямагато, в коротком халате-юкатэ, связав в пучок волосы на
затылке, позвал со двора артиллерийского поручика Сато, хорошо знавшего
приемы кендо. Они заняли боевую позицию, держа в руках фехтовальные
бамбуковые палки, и стали наносить один другому мощные трескучие удары. Сато
получил три раза по щее и не однажды по черепу, но сам мог похвалиться
только одним ударом - по запястью руки лейтенанта. Турнир на палках-кендо
оживил Ямагато после ночи, проведенной неспокойно: шаловливые островные
крысы, бегая по одеялу, часто будили его.
Ямагато хорошо знал, когда Япония нападет на Россию, и с февраля 1904
года рыбаки и солдаты в гарнизоне Шумшу привыкли видеть его непременно в
мундире, при сабле. Впрочем, у Ямагато не было хорошей связи с метрополией,
как не было ее и у русских на Камчатке. Зато японский гарнизон на Курильских
островах имел большое преимущество перед русскими - их поддерживал флот
микадо, а русская Сибирская флотилия была связана боями, постоянно
возникающими на громадных пространствах от острова Цусима до Лаперузова
пролива. Полуостровное положение Камчатки, лишенной даже малой поддержки с
моря, делало ее сейчас совершенно беззащитной...
Ямагато посетил солдатский барак, в котором сидели остриженные солдаты;
под руководством токумусот- (старшего фельдфебеля, державшего когда-то в
Николаевске-на-Амурс клинику массажа) они зубрили хором:
- Япона микадо - холосо, русики царик - не холосо. Этот земля -
уважаемый япона, япона солдат стреляй, русики музик - бегай домой. Кто не
понимай - того уважаемый покойник...
Ямагато дал токумусоте указание, чтобы солдаты произносили фразы
гораздо энергичнее:
- Русские очень боятся громкого крика. Это потому, что в России так
принято, чтобы начальство кричало. Если вы станете говорить с ними тихо, они
вас не поймут!
Большинство солдат гарнизона Шумшу и Парамушира уже побывали на
собственных похоронах. Идущий на войну японец заранее считает себя
исключенным из числа живых, так же к нему относятся и его близкие. Офицеры
внушали: нет большей чести, чем отдать жизнь за микадо, и только плохой
солдат возвращается с войны невредим, - значит, он плохо любит императора!
Потому-то, провожая сыновей в армию, родители заранее устраивали им
церемонию похорон, в которой солдаты (еще живые) слышали загробные
напутствия...
Из барака Ямагато прошел к дисциплинарному столбу, на котором с вечера
висел солдат, едва касаясь земли кончиками пальцев ног. Утренняя роса
сверкала на травах и елочках Шумшу, она же густо выпала за ночь на одежде
японского воина. Вина солдата была ужасна - в его ранце фельдфебель
обнаружил стихи поэтессы +сано Акико, которая с небывалым мужеством активно
выступала против войны с русскими:
Ах, брат мой, слезы я сдержать не в силах:
Не отдавай, любимый, жизнь свою!..
И что тебе твердыня Порт-Артура?
Пускай она падет или стоит веками...
Что рыскать тебе в поле, как зверью?
Не отдавай, любимый, жизнь свою!
Ямагато ослабил веревки, и солдат со стоном опустил ступни ног на
прочную землю. Лейтенант сделал неуловимый для глаза "полет ласточки" -
палец самурая вызвал в теле воина страшный взрыв боли в области
поджелудочной железы.
- Обещаю, - сказал Ямагато, - что я дам тебе случай исправить свои
преступные заблуждения. Будь же счастлив погибнуть в первом бою на берегах
Камчатки..
После этого он велел отвязать его от столба. Над морем вставало солнце,
между Кокутаном и Лопаткой продували промозглые сквозняки. В полдень с
Камчатки вернулась промысловая шхуна под названием "Стыдливый лепесток
одинокого лотоса"; паруса шхуны были в солидных прорехах, словно русские
стегали по ним из пулеметов. Старый шкипер, почтительно приседая, доложил,
что Камчатка встретила их огнем.
- Где остальные экипажи? - спросил его Ямагато.
- Пожалуй, они уже никогда не вернутся...
Ямагато понял, что престиж "защитника северных дверей" можно спасти
оперативной высадкой десанта на Камчатке. Шкипер предостерег его, сообщив,
что в устьях камчатских рек выставлены патрули, и потому высаживаться лучше
в безлюдных местах. Ямагато развернул карту, проследив взглядом будущий
путь: от Кокутана к северу - в Охотское море, вплоть до самой Озерной, возле
которой размещалась деревня Явино.
- Здесь очень много коров, больших и жирных, которые волочат вымя по
земле, - сказал самурай. - Солдатам давно уже тошно от рыбы, и они очень
обрадуются свежей говядине.
Шкипер напомнил, что в этих краях южной Камчатки русские мужики
выделывают такое количество вкусного масла, что им даже смазывают тележные
колеса, чтобы они не скрипели.
- Но сами никогда не едят масло без хлеба.
- Да, - согласился Ямагато, - они все едят с хлебом.
Он вызвал токумусоте, приказал улучшить в гарнизоне питание. Затем
пригласил Сато на чашку китайского чая высшего сорта "прелестные брови
девочки, оставшейся сиротою". Лейтенант велел поручику еще раз проверить
вооружение. Ночью на мысе Кокутан был разожжен маяк, в сторону огня летели
из мрака ночные птицы, и, ослепленные, они разбивались, ломая хрупкие крылья
о гудящие линзы рефлекторов. Под утро вокруг маячной башни стало белым-бело
от сотен и тысяч погибших птиц. Но яркий свет с острова Шумшу не вызвав из
темени Охотского моря ни одной шхуны - они погибли...
Ямагато хлебнул русской водки, а солдатам позволил заполнить фляги
сакэ. Батальон был построен перед казармой. Каждому десантнику выдали в
дорогу по коробочке, сплетенной из тонкой щепы; внутри были красиво уложены
кусочек рыбы, горсть вареного риса, яичный омлет и пучок сельдерея. Ямагато
перед строем произнес воинственную речь, а солдаты кричали "банзай".
Лейтенант разрешил им писать последние письма домой. "Мы еще живы..." - так
начинались послания на родину. Потом паруса наполнились свежаком, флотилия
тронулась на Камчатку.
Возглавлял десант сам Мацуока Ямагато, имевший на поясе самурайскую
саблю и ручную бомбу весом в четыре фунта. Конечно, лейтенант не мог
предполагать, что судьба этой бомбы забавно переплетется с судьбою самого
Губницкого... Солдаты затянули древнюю песню самураев:
В бурном море - трупы качаются,
В диком поле - трупы валяются.
Листья сакуры - тоже увянут.
Все живые - мертвыми станут.
Охотское побережье Камчатки - не приведи бог: то скалы, то трясина, в
которую только ступи, потом ног не вытянешь, а сапоги в ней оставишь. В
некоторых местах долины прибрежья занесло вязким илом, поверх которого на
протяжении многих столетий океан, разбушевавшись, выбрасывал миллиарды рыб.
Разлагаясь, это клейкое рыбное месиво насквозь пропитало почву; очень
толстый слой черного, как нефть, перегноя (кстати, драгоценного для
земледелия!) заливал побережье, в него-то и вляпался японский десант...
Высадка была неудачна по той причине, что японцы искали участок берега
непременно безлюдный. С большим трудом выдираясь из трясины, которая властно
хватала за ноги, десантники все-таки выкарабкались на сухое место. Покрытые
черной пастой, источавшей резкий запах гниения, японцы шумно дышали, сидя на
опушке леса, в волнении озирая широченные заливные луга и высокие
заснеженные горы Камчатки.
Как ни безлюдна эта страна, но из зелени густого орешника их разглядели
глаза деревенского мальчика. Это был пастушонок из деревни Явино; хлопая
бичом, он сразу же погнал стадо обратно домой...
- Дядя Петя, - сообщил он старосте, - а тамотко, близ Озерной, -
много-много не наших вылезли. Вылезли и сидят, все в грязи по уши. Ничего не
делают, тока разговаривают. А у них знамя само-то беленько, а посередке -
шарик красненький.
Староста сообразил, кто это там ничего не делает а только
разговаривает. Он побежал не куда-нибудь, а прямо к дому вдовы явинского
почтальона, которая недавно овдовела вторично. Сгоряча схватил бабу за
волосы, стукнул ее об стенку.
- Иде японец-то твой? Не знаешь? - спросил он. - Видать, пригляделся,
как мы живем тута в благодати, да на Шумшу смылся? А теперича привадил к
нашему порогу грабителей... Я тебе, сучке такой, все патлы повыдергаю!
Оставив воющую от страха бабу, которая и сама не ведала, куда подевался
сначала муж-почтальон, а потом приблудившийся с моря японец, староста
кинулся к явинскому дьячку, велел тому бить в колокола не жалеючи, чтобы
звоны услышали люди даже на дальних выпасах... Возле лавки собрался народ.
Староста объявил: пусть каждый хватает все, что есть самое дорогое в доме, -
надо немедля уходить в горы.
- Имею на то предписание от начальника уезда.
- А стрелять-то рази не будем? - спрашивали его.
- Стрелять погоди. У японцев наверняка пушка. Он тебе так пальнет, что
башка на пупок завернется... Чай, в Петропавловске не дурнее нас с тобой и
знают, что делать.
Взять в горы скотину явинские не могли, оставили ее в деревне. Не
прошло и получаса, как все крестьяне - с бабками и детьми, неся на себе
поклажу, - тронулись прочь из родимого селения в сторону синевшего вдали
горного хребта Кима. Слов нет, жаль было оставлять живность, жалко (до слез
жалко!) и домашнего барахла, что за один годок снова не справишь.
В лесу сделали первый привал.
- Все здеся? - спросил староста.
- Пересчитайтесь.
Недосчитались вдовы явинского почтальона.
- Во подлая! - стали дружно бранить бабу. - От мира отбилась, знать,
дурное удумала... с японцем осталась! Отойдя в сторонку, мужики-охотники
порешили:
- Надо бабу или сюды притащить, или прикончить, чтобы она, курвища, не
сказала японцам, кудыть мы подались всем миром.
Бросили жребий: выпало вернуться в Явино парню по имени Помпеи; не
прекословя, он взял в руки ружье и спросил:
- У кого пули надпилены?
Охотники на моржей всегда надрезали пули напильником, делая их
разрывными - со страшной убойной силой, способной сокрушить мощные черепа
морского зверя. Ему дали такую пулю.
- Хватай бабу за волосья и тащи к нам, - наставлял парня староста. -
Ежели зарыпается, шваркни по ней и дуй обратно.
- Ладнось, - ответил Помпеи и побежал...
Он скоро достиг Явина и уже был близок от дома вдовы почтальона, когда
со стороны околиц показались японские солдаты, шагавшие напрямик по
свежевскопаным грядкам огородов. Без предупреждения они открыли огонь из
карабинов, и бедный Помпеи, кружась под пулями, вскрикивал от каждого
попадания:
- Ой!.. Ах!.. О-о!..
Падая наземь, парень пустил разрывную пулю в чистое небо и, суча
ногами, затих посреди деревенской улицы, в пыли которой бродили равнодушные
ко всему куры.
Вечером лейтенант Ямагато с помощью поручика Сато стали допытываться у
вдовы явинского почтальона, куда делся тот молодой японец, что жил у нее, и
почему он не встретил десант возле деревни Явино. Замучив пытками невинную
женщину, самураи приступили к ужину... В этот тихий и благодатный камчатский
вечер, под трескучее пение кузнечиков в высоченной траве, японцы поедали
сметану и лакомились говядиной.
Над колокольнею прозрачной от ветхости старинной церквушки Явина
развевался японский флаг. А при въезде в деревню лейтенант Ямагато укрепил
столб, на котором приколотил доску с широковещательной надписью:
СМЫСЛО НА ЭТОЙ ТЫНЬ ПИСАНИ СЛОВ:
ИМЕННА ЭТОТ ЗЕМЛЯ УЖЕ ПРИНАДЛЕЖАЛ-
СЯ ЯПОНИЮ - ПОЭТОМУ КТО ТОГО ТРОГАЕТ ЭТО ТЫНЬ БУДЕТЕ УБИТА КОМАНДИР
ЯПОНСКИ ВОЙСКИ
Но в Петропавловске еще ничего не знали...
К ИСПОЛНЕНИЮ ДОЛГА
В эту же самую ночь, на другом краю Камчатки, в душной погибели
черемухи, красивая камчадалка Наталья Ижева отдалась любимому... Потом, лежа
в мокрой траве, долго плакала. Лепрозорий не был отгорожен от мира забором,
можешь бежать куда глаза глядят, но бежать было некуда!
- Не плачь и верь мне, - сказал траппер Наталье. - Ты сама знаешь, что
я давно смотрел на тебя совсем не так, как смотрю на остальных людей... Не
плачь, не плачь, я что-нибудь придумаю. Здесь жить не останемся.
- Где же? Где же нам жить?
- О-о, ты еще не знаешь, как широк этот мир...
Утром огородник Матвей, догадываясь, где всю ночь до зари пропадала
Наталья, строго выговорил Исполатову:
- Нехорошо поступаешь, Сашка... неладно.
Исполатов смазывал "бюксфлинт". Он сказал:
- А ты, старче, не суйся не в свое дело.
Для верности траппер стукнул трехстволкой об пол, и опять (как тогда!)
что-то тихо и внятно щелкнуло. Исполатов не думал, что у Матвея по-прежнему
острый слух.
- Опять у тебя? - показал он на ружье. - Смотри, доиграешься, что тебе
башку оторвет. Или закинь свой трояк на болото, или исправь курки... Я же
слышал: у тебя опять сбросило!
- Да, Матвей, - подавленно ответил траппер. - Это на картечном стволе.
Но в пулевых еще ни разу сброса не было...
- Взял девку, - продолжал свое огородник, - и без того богом обиженную,
задурил ей голову. Конечно, Наташке жить бы да жить, но... лучше оставь ее.
Не береди души девкиной! Ты погулял, собачек запряг, и до свиданья, а ей -
хоть на стенку полезай.
- Не бубни. Надоело, старик.
- Старик... А тебе сколько вжарило?
- Тридцать восемь.
- Ото! После сорока на погост быстро поскачешь.
Исполатов ответил с угрожающей расстановкой:
- Ты ведь не спрашивал меня, что дальше будет.
- А что будет-то? Ни хрена уже не будет.
- Так ведь не закончится. Я человек цельный.
Прокаженный взял со стола стакан:
- Эвон посудина... Она цельная, покедова я не кокну ее. А про человека
сказать, что он цельный, нельзя. Никто ж не видит, сколько трещин в душе у
каждого! Ох, Сашка, я ведь про тебя все знаю... Бить бы тебя, да сил у меня
не стало.
- Меня уже били, Матвей, а что толку?
- Опять в город? - спросил огородник.
- Да, надо...
- Не обидь Наташку-то.
- Никогда!
Наталья проводила его по глухой звериной тропе.
- Только не брось меня, - взмолилась женщина. Он поцеловал ее в
прекрасные раскосые глаза.
- Мне с тобою еще здорово повезет, - сказал траппер. И ушел - бесшумно,
словно зверь, ни разу не оглянувшись.
Плачущая камчадалка вернулась в лепрозорий.
- Привыкай, - сказал ей Матвей.
Он появился в Петропавловске как раз в тот день, когда прибыл гонец с
полетучкой от явинского старосты.
Мужик толковый, - хвалил старосту Соломин. - В напрасный бой
ввязываться не стал, а - исправно отвел жителей в горы Кима...
Это где такие? - Андрей Петрович посмотрел на карту. - Ага, вот здесь.
Что ж, теперь очередь за нами!
- Не забывайте про Гижигу, - напомнил траппер.
- Я только и думаю, как выбить японцев с Камчатки и как доставить
гижигинцам продовольствие...
Если в прошлую навигацию проникнуть на Гижигу кораблям не позволила
сложная ледовая обстановка, то в этом военном году (даже при условии, если
ветры отожмут ледяной припай к югу) японцы русских кораблей на Гижигу не
пропустят.
- Вам приходилось когда-либо голодать?
На этот вопрос траппера Соломин сказал:
- Честно говоря, ни разу в жизни. Однако не подумайте, что сытый
голодного не разумеет. Я сам душою изнылся, но затрудняюсь в выборе средств.
Не ждать же нового наста!
- Если только морем, - подсказал Исполатов.
- Но как же нашему кораблю пронырнуть между Лопаткой и мысом Кокутан?
Японцы заметят и сразу потопят шхуну.
- А вы поговорите с прапорщиком Жабиным...
Андрей Петрович навестил в гавани японскую шхуну, которая по весне
обрела вполне божеский вид. Попрыгав на пружинистой палубе, тиковый настил
которой напоминал певучие клавиши пианино, он сказал прапорщику:
- Вы бы хоть название кораблю придумали.
Жабин был занят делом: с помощью трех отставных матросов, живших в
Петропавловске доходами с огородов, он обтягивал по борту упругие штаги,
крепившие мачты. Ответил так:
- Я вам любое название с потолка возьму. Хотя бы и "Камчатка" - для
конторы Ллойда мы ведь все глубоко безразличны!
Они прошли в рубку, где от японцев еще сохранилась традиционная
простота "ваби-саби" - здесь ничего не было лишнего. Не было даже стола и
дивана, только лежали циновки-татами, здесь же свалены карты, скрученные в
рулоны. Лишь в углу торчала одинокая табуретка, явно принесенная с берега.
- Это мой престол, - показал Жабин. - Садитесь.
- Нет уж, прошу вас... Вы устали больше меня.
Концом костыля прапорщик ткнул в карты:
- Вся наша навигация. А компасик я достал. Правда, паршивенький,
девиация не уничтожена, и боюсь, что вместо норда он станет показывать всем
нам год рождения микадо...
Соломин рассказал о высадке японского десанта.
- Для вас это неожиданно?
Нет! Урядник уже выехал в Мильково, там собран очень боевой отряд из
мужиков-- ополченцев, из охотников-инородцев...
Надо, - сказал Соломин, - думать о помощи явинцам, ведь они там с
детьми и бабками утащились в горы, а такого цыганского житья им долго не
выдержать.
- Что вы намерены предпринять?
- Ясно одно: японцев на Камчатке стерпеть нельзя.
- Так-так, - сказал Жабин...
В разрезе рубахи на груди гидрографа Соломин разглядел моряцкую
татуировку, в окружении якорей и голых русалок красовались слова: "Боже,
храни моряка!" Опираясь на костыль, прапорщик в волнении пересек каюту по
диагонали.
- На Руси всегда так, что клин клином вышибают. Японцы десант
выбросили, знать, и нам десантировать надобно. Это очень хорошо, что
урядника на Мильково отправили. Мишка Сотенный - парень деловой, а
мильковская дружина может идти прямо на Явино.
- Там же бездорожье, - напомнил Соломин.
- Ерунда, здесь к этому привыкли, и покажи им дорогу, так они еще
удивляться станут. А вот из Петропавловска надобно срочно двигать ополченцев
морем - тоже к Явину!
- Как же вы мимо Шумшу через пролив проскочите? На мысе Кукотан, если
верить слухам, выставлены пушки.
- Пусть это вас не тревожит, - ответил Жабин. - Я ведь все-таки старый
гидрограф, не одну собаку съел на этом деле. Выждем негодной погодишки,
чтобы проливы заволокло туманцем, и проскочим в море Охотское, как рыбки!
- Тогда, - спохватился Соломин, - если уж вы попадете в Охотское море,
то, высадив десант возле Явина, сможете плыть и далее - до самой Гижиги?
- Конечно! - охотно согласился Жабин.
Соломин торопливо загибал пальцы:
- Я могу отпустить на Гижигу сколько угодно муки, дам несколько бочек
масла... плиточный чай, табак, порох...
- С грузом-то еще лучше идти - не так болтает. Охотское море
безбалластных коробок не терпит - бьет их так, что даже гвозди из бортов
выскакивают, словно пули.
- Вы меня так выручили. - Соломин расцеловал прапорщика. - А вам разве
не страшно? - спросил он его.
- На то и море существует, - отвечал Жабин, - чтобы сидящие на берегу
его боялись. Готовьте десант, свозите товары. Страшно будет потом! Когда
война закончится...
Радостный, Андрей Петрович вернулся в канцелярию, и здесь Блинов вручил
ему японскую прокламацию:
- Вот какие открыточки получать стали... Ямагато призывал население
Камчатки присягнуть на верность японскому микадо, за что сулил всяческие
блага. Но закончил свой призыв словами, очень схожими с надписью на той
доске, которую он
...Закладка в соц.сетях
