Жанр: Электронное издание
BOGATSTV
... свойственную ему чистоплотность. Неякин тихо
выбрался из-за печки и еще тише спросил:
- Который час?
- А зачем тебе знать? - грустно ответствовал Плакучий.
- Да так... интересно.
- Ну, девятый. А нам с того ни легше.
Все явственно слышали, как шлепнулся внизу барон, соприкоснувшись с
мостовой. Но ни единого стона не донеслось с улицы, отчего присутствующие в
трактире решили, что барону амба - как лягушке.
Наконец Неякин исполнился волевым решением:
- Пойду-ка я... гляну, что с ним.
Вскоре он возвратился, пребывая в прострации.
- Вдрызг? - спросил его Плакучий. Неякин с трудом пролепетал:
- Его... не стало.
- Куды ж эта гнида подевалась-то?
- Стекла лежат. А барона нету...
Один из гостей трактира высунулся в окно:
- Верно! Не видать паразита.
Исполатов допил шампанское и сказал:
- Не туда смотрите! Что вам далась эта улица?
- А куды ж нам глядеть? - удивился Плакучий.
- Гляньте дальше - из бухты исчезло и "Редондо"... Кажется, я начинаю
верить в чудеса, - закончил траппер, честно расплачиваясь с трактирщиком за
выбитые стекла.
В торбасах и фраке, твердой поступью он спустился во двор. Иногда ему
казалось, что, если случится нечто, тревожное и размыкающее его с пропащим
прошлым, тогда жизнь, еще необходимая ему, станет нужна и другим...
Где-то на окраине Петропавловска завели граммофон, и до Исполатова
донесло хрипловатый басок певицы Вари Паниной:
Стой, ямщик!
Не гони лошадей,
Нам некуда больше спешить.
Нам некого больше любить.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
КАМЧАТКА - ЛЮБОВЬ МОЯ
Люди с большим самообладанием могут творить чудеса, тогда как слабая
воля исполнителей и недостаток настойчивости в значительной степени убавят
результат.
Адмирал С. О. Макаров
ПРЕЛЮДИЯ ВТОРОЙ ЧАСТИ
Андрей Петрович был заранее уверен в победе русского оружия, и тут
ничего не поделаешь: русский человек от самых пеленок воспитан на вере в
непобедимость своего великого государства... Это убеждение окрепло в
Соломине после посещения им в 1902 году города Дальнего, что располагался
близ Порт-Артура. Архитектор показывал ему места среди новостроек,
отведенные для плавательных бассейнов, площадки для игры в теннис и
роскошные кегельбаны. Андрея Петровича тогда же удивило в планировке города
заведение обширного зоопарка. В самом деле, когда строят вольеры для тигров
и озабочены покупкою павлинов - это убеждает лучше пушек, глядящих с
бастионных парапетов в безбрежие океана.
А теперь, читатель, представим громадные пространства от Читы до
Владивостока (по долготе) и от Николаевска до Порт-Артура (по широте).
Мысленно рассредоточим на этой необозримой территории 90000 солдат,
расставим по холмам 148 пушек и выставим в кустах[8] пулеметов.
Много это или мало?
Да ведь это просто ничтожно... Именно с такими ничтожными силами Россия
встретила вероломное и хорошо подготовленное нападение самураев.
Русско-японская война исторически еще слишком близка нам, и порою кажется,
что в ней все уже давно выяснено. Но это только кажется...
Для любого русского человека всегда останется неприятным вопрос: почему
Россия потерпела поражение от Японии? Говорить о том, что, мол,
государственный строй царизма был прогнившим и потому армию разбили, - это
еще половина объяснения, ибо, как доказал опыт истории, прогнившие
политические системы способны иметь победоносные армии.
Вопрос о поражении в войне с японцами слишком жгуч для национальной
гордости великороссов. Именно поэтому разгром империалистической Японии в
1945 году был воспринят советскими людьми как закономерная расплата за
неудачу своих отцов и дедов. Никто не спорит - да, война была одинакова
чужда и русскому, и японскому простому народу. Но русская дипломатия
уклонялась от войны, а японская военщина, вкупе с токийскими политиками,
войну развязывала. Разгулявшемуся от легких побед над китайцами и корейцами
самурайскому духу стало тесно на островах - Япония, вступая в рискованное
единоборство с Россией, воевала, по сути дела, за право разграбления Китая,
за подчинение Кореи, за ослабление русской конкуренции на берегах Тихого
океана. Токио играл ва-банк: в случае японской победы Россия теряла большую
долю своего международного престижа, а империя микадо безоговорочно вступала
в ранг ведущих мировых держав...
Но все-таки почему Россия не стала победительницей?
Три воинских эшелона в сутки, которые могла пропустить по рельсам к
океану Великая Сибирская магистраль, - вот едва ли не главная причина
поражения. Отличная кадровая армия России даже не была стронута с западных
рубежей, сдерживая угрозу возможного нападения двух заклятых врагов -
Германии и Австрии! На полях Маньчжурии воевали главным образом солдаты,
наспех взятые из запаса, и малоопытные казаки сибирских соединений;
прославленная русская гвардия в бои брошена совсем не была... Мне думается,
что это и есть вторая причина всех фронтовых неудач.
Но героизм русских воинов того времени воспет в песнях, которые вошли в
боевой репертуар нынешних солдатских ансамблей. Щемящие вальсы-прощания до
сих пор волнуют нас так, будто мы снова на гулких морозных вокзалах
провожаем своих сестер и братьев на желтые сопки Маньчжурии, на зеленые
берега Амура... Небывалая стойкость русского воинства истощила Японию до
крайности, она была уже близка к поражению, когда Портсмутский мир спас ее,
наложив пятно на знамена боевой славы России!
Однако, читатель, сейчас еще лето 1904 года - денно и нощно по стыкам
рельсов Сибирской магистрали стучат колеса воинских эшелонов: это наши деды
и прадеды едут погибать под Инкоу и Ляояном, многие из них потонут в плеске
холодного океана... За два года войны через пламя сражений в Маньчжурии
прошли полтора миллиона русских воинов (включая сюда убитых и выживших).
Японской армии помогала близость метрополии, превосходство ее флота на
морских коммуникациях. Но японская армия, уже основательно измотанная, не
могла выделить войск для захвата Камчатки, именно поэтому в Токио целиком
рассчитывали на гарнизоны Шумшу и Парамушира; самураи уповали на те
полмиллиона иен, что были собраны для предателя Губницкого, дабы он
подготовил в Петропавловске "мирное положение". Попросту говоря, японцы
платили Губницкому за то, чтобы он устранил на Камчатке возможность любого
народного сопротивления.
Теперь мы вернемся к полету из окна барона фон дер Бриттена - агента
американского, а не японского!
В загадочном исчезновении барона не было даже ничтожной доли мистики.
Два американских матроса с транспорта "Редондо" как раз в тот момент
подходили к трактиру Плакучего, дабы основательно выпить и закусить
чем-нибудь солененьким. Вдруг над ними со звоном лопнуло оконное стекло, и,
осыпая матросов осколками, на землю ляпнулся курляндский барон, потомок
рыцарей-крестоносцев. Увидев представителя Камчатской компании в таком
жалком виде, матросы мигом подхватили его и скрылись за домом Плакучего.
- Скорее на "Редондо", - велел барон матросам.
На ногу ему был наложен гипс, барон умолил капитана на всех оборотах
следовать в Сан-Франциско - этим и объясняется почти молниеносное
исчезновение из Петропавловска самого барона и транспорта "Редондо". По
прибытии в Америку фон дер Бриттен был доставлен в госпиталь, откуда он дал
срочную телеграмму в Петербург на имя министра внутренних дел. Барон
депешировал самому Плеве, что на Камчатке воцарилась зловещая анархия, все
жители, благодаря усилиям начальника уезда, поголовно вооружены, а
ненормальное состояние Соломина угрожает серьезными последствиями той же
Камчатке...
Бриттена посетил в госпитале Губницкий, который не очень-то
посочувствовал коллеге.
- Когда выкидывают из окна, - сказал он (на основании богатого
жизненного опыта), - всегда можно успеть вцепиться в подоконник и устроить
гвалт на всю Одессу. Хорошо, что это случилось с вами не в Америке, а на
Камчатке, где самый гигантский небоскреб имеет всего два этажа. Но ваша нога
дорого обошлась нашей компании. Капитан "Редондо" выжал из машин максимум
возможного, отчего в бортах расшатались заклепки, протекли сальники гребных
валов, а в котлах перегорели трубки. Пароходная контора представила мне
крупный "чит".
Бриттен проглотил упрек и сказал, что его телеграмма к министру Плеве,
пожалуй, догонит ту полетучку, которую отправили в Петербург петропавловские
купцы, взбесившиеся от ревностного усердия Соломина.
- Он и правда сумасшедший? - спросил Губницкий.
- Глупостей от него я не слышал. Но Соломин человек нервный,
задерганный и постоянно возбужден, разговаривает на повышенных тонах. Он
даже хотел посадить меня в карцер.
- И почему же не посадил?
- Я на него цыкнул...
Губницкий выразил сожаление, что пароход "Сунгари", имевший предписание
из Владивостока о снятии Соломина с должности, почему-то (почему?) не зашел
в Петропавловск, и это спутало все карты в дальнейшей игре.
- Сейчас, - сообщил Губницкий партнеру, - японцы, наверное, уже
высаживаются на Охотском побережье. Для них вооружение камчадалов явится
неприятной новостью, и я уверен, что они сразу дадут Соломину хорошего
пинка.
Бриттен решил поспорить:
- На ту ли лошадку вы поставили? Неужели вы думаете, что будущее на
Тихом океане принадлежит Японии, а не Штатам? Эта война с Россией так
обескровит Японию, что ее финансы еще не скоро обретут устойчивость на
мировом рынке. В соревновании с Россией: японцев надолго не хватит - они
выдохнутся.
На прощание барон коснулся руки Губницкого:
- Мой добрый друг, выручите меня! Я как-то не сообразил, что дал в руки
Соломину материал для обвинений против меня. Если вас занесет в
Петропавловск, сразу изымите из канцелярии протокол, составленный с моих
слов... У меня была высокая температура, и я не помню, что там сгоряча
наболтал!
После ухода Губницкого барона навестили в палате цветущий молодой
человек с очаровательной барышней - это были наследники бывшей американской
фирмы Гутчисон и Ке, которая еще в давние времена приложила к горячему телу
Камчатки, вроде кровососущих пиявок, свои грабительские фактории.
- Ничего утешительного для вас я не привез, - сказал Бриттен
американцам. - Мне сломали только ногу, но вам проломили бы и головы...
Камчатка одинаково не приемлет ни японцев, ни американцев. Сейчас самое
лучшее - выждать официальной реакции на камчатские дела из Санкт-Петербурга!
Петербург казался расплавленным от летней жары и даже пустынным -
жители спасались на дачах Лигова, Вырицы и Мартышкина. По булыжным мостовым
имперской столицы сухо и звонко громыхали телеги ломовых извозчиков,
дворники с утра до вечера поливали раскаленные плиты панелей, городовые
спасались от жары частым употреблением копеечного пива "тип-топ" марки
завода "Невская Бавария".
Бригген не ошибся: полетучка камчатских торговцев и его телеграмма
достигли Петербурга почти одновременно. Сообщение о сумасшествии Соломина
оказалось на столе, за которым восседал пасмурный человек в черном
камгаровом сюртуке, делавшем его похожим на строгого лютеранского пастора,
готового в любой момент прочесть суровую аскетическую проповедь.
- Что тут? - спросил он секретаря, не читая бумаг, а лишь указывая на
них длинным перстом с белым ногтем.
- К усмотрению вашего высокопревосходительства... Это был министр
внутренних дел Плеве (он же и член Особого комитета по делам Дальнего
Востока). Совиным взором Плеве вчитался в бумаги. Изящно изогнувшийся
секретарь добавил, что в дополнение к полетучке и телеграмме Бриттена вчера
телефонировали в министерство с Галерной улицы - из правления Камчатского
акционерного общества.
- Мандель и Гурлянд просили ваше высокопревосходительство покончить с
пагубной практикой, когда психически не проверенных людей посылают
начальствовать на Камчатку. Конечно, нельзя ожидать, чтобы там началась
революция, но барон Бригген своими глазами видел вооруженное ополчение.
Известие о народном ополчении обескуражило Плеве:
- Какое еще ополчение? Никто из подданных не вправе браться за оружие
без высочайшего на то рескрипта... Черт знает чем это кончится! С этой
Камчатки мы не имеем гроша ломаного, одни неприятности...
Плеве крякнул, машинально протянув над столом руку.
Секретарь вложил в нее большой зеленый карандаш. Плеве наложил
резолюцию, чтобы камчатского начальника Соломина, впавшего в
умопомешательство, немедленно удалили из Петропавловска... Секретарь
оказался прозорливее министра:
- Но практически удалить его невозможно. Пока не закончилась война, мы
не имеем связи с Камчаткою, а наши корабли перестали бывать там из-за
японских крейсеров.
Плеве отбарабанил по столу великолепный каскад мотива из "Прекрасной
Елены" Оффенбаха.
- В таком случае, - указал он, - телеграфируйте в Сан-Франциско прямо
на имя Губницкого, чтобы он при первой возможности выехал на Камчатку и сам,
со свойственной ему энергией, во всем разобрался. Я давно знаю господина
Губницкого за исполнительного чиновника. А основанием для снятия Соломина и
разоружения жителей пусть служит телеграмма от моего имени...
Через полтора месяца министр Плеве будет разорван на сто кусков
эсеровской бомбой, что впоследствии дало Соломину повод перекреститься с
большим облегчением:
Бог шельму метит... так ему и надо! Но в это время "Вихрь, вызванный
взмахом сабли", уже - надвигался на пустынные берега Камчатки.
ЯПОНЕЦ ИЗ САКАИ
Соломин догадывался, что Исполатов - это тот самый ларчик, который
отпирается не сразу. Как-то вечером они разговорились по душам, и траппер
вскользь обронил:
- А ведь у меня когда-то было много золота...
Он показал лишь крупицу его. Самородок не больше наперстка. При этом
загадочно усмехнулся:
- Вот и все, что осталось на память...
Андрей Петрович хотел поймать его на слове:
- О чем же она, эта ваша память?
Но траппер ушел от прямого ответа:
- У каждого из нас есть нечто такое, что приятно вспоминать, но еще
больше такого, что мы хотели бы навсегда забыть...
Весь день дымили камчатские вулканы, закат наплывал зловеще-багровый,
отблески его, словно отсветы далеких пожаров, блуждали за окнами. Андрей
Петрович заговорил о другом:
- Я столь часто разлаивал Губницкого в прессе, но ни разу лично его не
встречал... А вы?
- Он же торчал на Командорах, а Командоры взаимосвязаны с Камчаткой. Я
раза два повидал этого паршивца.
- И что же он собой представляет?
Траппер прищелкнул пальцами:
- Если вы когда-нибудь видели вытащенного из бездны осьминога, то,
надеюсь, вам удалось встретить его упорный немигающий взгляд. Я бы не
сказал, что натолкнуться на такой взгляд было весьма приятно! Вот у
Губницкого, если вам угодно знать, нечто подобное во взоре... А почему вы
спросили меня о нем?
- Так. Вспомнился... Я вам честно сознаюсь, - добавил Соломин, - что я
почему-то боюсь появления Губницкого на Камчатке. Сам не знаю, отчего так.
- Предчувствие?
- Называйте как угодно... Исполатов, помолчав, проговорил:
- Вообще-то я вас понимаю. Губницкий по натуре злодей, словно сошедший
со страниц старинных трагедий. Любой порядочный человек всегда бессилен
против злодейства. Подлецов можно побеждать лишь ответной подлостью, но на
это не всякий способен, и подлецы всегда учитывают чужое благородное
бессилие... Потому-то, - неожиданно сказал Исполатов, - я и люблю оружие:
взятый на мушку подлец напоминает мне раздавленную жабу!
Вскоре урядник Сотенный застал камчатского начальника в ужасной
растерянности.
- Миша, у меня неприятность, - сообщал Соломин. - Я, кажется, как и ты
раньше, потерял ключ от сейфа с казною.
- Ая-яй! Я-то на шее его таскал, а вы где?
- В кармане. Может, думаю, вроде тебя, грешного, захлопнул дверцу, не
посмотрев, а ключ внутри и остался...
- Хоть бы он треснул, этот сундук! - сказал урядник. - Я мучился с ним,
теперь вам мука мученическая... Позвать Папу?
- Да уж зови... без Папы не обойтись.
Но Папы-Попадаки дома не оказалось. Только тут сообразили, что его
давненько не видать в городе.
- Куда же он, окаянный, делся?
Наняв понятых, Соломин свернул замок на дверях дома Папы-Попадаки,
надеясь, что обнаружит внутри гигантские залежи камчатских бобров. Но, увы,
в доме спекулянта ни одной пушинки не отыскалось.
- Не убийство ли с ограблением? - задумался Соломин. - Этого мне еще не
хватало... И сейфа некому открыть!
Он повидал Расстригина.
- Серафим Иваныч, ты же с Папой пил вместе и закусывал. Уж, наверное,
знаешь, где он, сукин сын, затаился?
- Эва! - отмечал Расстригин, прижимая ко лбу пятак. - Да он и со мною
не попрощался... Сам не ведаю, куда задевался. Я так думаю, что он всех
бобров на "Редондо" перетаскал потихонечку, с ними и в Америку смотался.
- Возможно, ты прав. А чего пятак держишь?
- С мадамой сцепился, с Лушкой.
- Ну-ну, развлекайся и дальше...
Вернувшись в канцелярию, Соломин сказал Блинову:
- Кажется, я вспугнул Папу раньше времени, вот он и удрал в Америку.
Ему разве Камчатка была нужна? Ему бобры снились. Жалею, что не удалось его
под статью подвести - он даже пол у себя в доме подмел, ничего не осталось.
Вечером ключ нашелся. Соломин обнаружил его у себя в комнате - он лежал
почему-то посреди сковородки.
- Фу, - сказал Андрей Петрович, проверив наличность кассы, - слава
богу, а то я перепугался. Этот ящик - прямо как заколдованный. А ключ от
него - хоть к себе привязывай...
В эти дни Егоршин поймал первого японца.
Петропавловск за последнее время преобразился: жители заметно
подтянулись, на шапках мужчин сверкали жестяные кресты ополченцев, никто не
расставался с оружием. Боевые дружины охотников, привыкших пользоваться
винчестерами, очень быстро овладели новым оружием. Самые работящие с утра до
ночи гомонили на японской шхуне, где плотничали и такелажничали, помогая
прапорщику Жабину привести корабль в походное состояние...
Камчатка, окрепнув изнутри, была готова к обороне!
Егоршин доложил о поимке японца:
- Сам навстречу мне из кустов вылез и улыбается. Глянь, он и сейчас
улыбки мне строит...
- И не сопротивлялся? - спросил Соломин.
- А зачем это ему? Я же говорю - улыбается. Ежели человек ко мне с
улыбкой, так и я со смехом. Подошел к нему и поздоровкался: "Валяй, аната, в
гости ко мне..."
Андрей Петрович оглядел солдата японской армии. Это был уже немолодой
человек, тощий и высокий, обмундирование на нем добротного качества, но уже
сильно потрепанное. Соломин отсчитал зверобою два рубля одной мелочью.
- Своди его в трактир к Плакучему, покорми. Можете даже выпить, но
только не напивайтесь. Потом посади в карцер. Мне сейчас заниматься с ним
некогда. Да передай Сотенному, чтобы приставил казака для дежурства при
карцере. Егоршин шлепнул японца по плечу:
- Пойдем, аната, нас бутылка заждалась...
Соломин поделился с Исполатовым:
- Откуда этот солдат мог появиться на Камчатке? Ведь не с неба же он
свалился.
Блинову он наказал:
- Пусть ваш Сережа спросит пленного, каким макаром его сюда занесло.
В полдень Сережа ему доложил:
- Японец сказал, что приплыл с Шумшу, приплыл сам.
- Не верю, это разведка, - решил Исполатов.
- А как он ведет себя?
- Улыбается.
- Скажи какой весельчак попался! Ну, ничего, - произнес Соломин, -
посидит в карцере - станет серьезнее...
Было уже поздно, Андрей Петрович собирался на покой, когда его навестил
дежурный казак:
- Япошка-то стучит, просится.
- Так выпусти. Не я же его выводить буду.
- Он не за этим. Он до вас нужду имеет.
Соломин поставил на плиту чайник.
- Ладно. Давай его сюда...
На пороге неслышно возник японский солдат.
- Вы меня не узнали? - спросил он по-русски.
Соломин всмотрелся в плоское лицо японца:
- Нет.
- Можно мне говорить по-английски?
- Если вам так удобнее, то пожалуйста. Но отвечать стану по-русски, ибо
английский понимаю, но говорю на нем плохо.
- Благодарю. Я одно время служил уборщиком мусора в типографии газеты,
которую вы издавали в Благовещенске.
- Это было давно, - сказал Соломин.
- А я давно жил в России... Однажды вы оказали мне добрую услугу. Меня
это еще тогда удивило - я человек для вас чужой и незначительный, а вы
отнеслись ко мне очень хорошо. Неужели так и не вспомнили меня?
- Не могу.
- Но добрые поступки не забываются, - продолжал японец. - Я узнал вас
сразу, едва меня представил вам этот смешной старик, который часто
улыбается... Я долго прожил среди русских людей, был официантом, кочегаром,
стирал белье во Владивостоке и торговал в Хабаровске свежими огурцами.
Русские люди никогда не сделали мне зла. и я воспитываю своих детей в
глубоком почтении к России.
Андрей Петрович придвинул солдату стул.
- Садитесь. Вы желаете что-либо сообщить мне?
- Я желаю лишь предупредить вас, - ответил японец, - и вы оцените мой
поступок, если будете заранее знать, что я уроженец города Сакаи провинции
Ицуми.
Эта география ничего не объяснила Соломину, а потому японец счел нужным
задержать его внимание на истории:
- Сакайцы еще в древности были врагами самураев. Вы, наверное, не
знаете, что именно в Сакаи родилась "чайная церемония" - тядо, о которой
европейцы так много пишут, но никто не догадывается, что в замедленном ритме
чаепития таится глубокий политический смысл...
- Извините! У меня как раз закипел чайник, - спохватился Соломин. - Я,
конечно, не могу устроить вам чайной церемонии, но чашку чая дам с
удовольствием... Одну минутку!
Отхлебнув чаю, японский солдат продолжал:
- В церемонии тядо сакайцы хотели выразить протест против алчности и
жестокости самураев. Мы изобрели такие маленькие чайные домики, попасть
внутрь которых самурай мог только ползком, унижая свое высокомерие. Но
лазейки были устроены настолько искусно, что свои меч и щит самурай должен
был оставить на улице... Когда это не помогло, а республике Сакаи грозило
уничтожение, многие сакайцы сделали себе харакири!
Способы борьбы жителей Сакаи с самураями выглядели чересчур наивно, но
надо было уважать чужие обычаи.
- К сожалению, - ответил Соломин, - я впервые слышу о вашем
замечательном городе, но я желаю его жителям свободы и счастья... Так о чем
вы хотели меня предупредить?
Перебежчик сказал, что на острове Шумшу-Сюмусю сформирован отдельный
кадровый батальон, вооруженный отличным оружием.
- А я, старый сакаец, верный заветам предков, не желаю самураям победы
над вашей армией.
Соломин знал о патриотизме японцев, об их нежной любви к вишневой
родине, и потому последние слова солдата произвели на него очень сильное
впечатление.
- Вы удивлены? - спросил сакаец. - Но ведь все в мире объяснимо. Если
Япония победит вас, это будет не только победа Японии над Россией - в Токио
придут к власти тигры в мундирах. Это опасно... для таких японцев, как я!
Япония, если она сейчас победит, сочтет себя чересчур сильной страной, и она
уже никогда не сможет жить в мире с соседями. Поколение отцов будет готовить
войну, чтобы поколение детей могло воевать, а внуки, зачатые в перерывах
между битвами, сочтут смерть за микадо делом чести - и так продолжится без
конца...
Не постучавшись, вошел дежурный казак.
- Вы тут чаи гоняете, а мне что делать?
- Иди домой и ложись спать, - разрешил Соломин. - Ты больше не нужен.
Это не такой японец, чтобы его охранять.
Потом он спросил сакайца, насколько хорошо владеет японским будущий
драгоман Сергей Блинов.
- Я говорю по-русски лучше, нежели он по-японски, но юноша еще слишком
молод, и если приложит немало стараний, то будет иметь в жизни много успехов
на радость своим родителям.
Соломин оценил вежливость ответа и снова завел речь о гарнизонах
островов Шумшу и Парамушир.
- Да, - подтвердил японец, - там только и ждут боевого приказа... Я
считаю себя хорошим патриотом, но лейтенант Ямагато считает меня скверным
солдатом. Сакайцу в моем возрасте невыносимо больно терпеть истязания от
самурая.
- В чем же вы провинились?
Японец попросил у Соломина еще чашку чая.
- За время жизни в России я заметил, что русские люди относятся к
своему царю безо всякого почтения. Вам ничего не стоит поставить горячий
утюг поверх обложки журнала, на которой нарисован портрет вашего государя.
Когда возникает надобность, русские спокойно отрывают кусок от газеты,
употребляя его даже в том случае, если на нем изображена красивая
императрица. У нас в Японии такое невозможно! На днях я случайно положил
солдатский календарь на стол, не заметив, что изображение микадо оказалось
перевернутым кверху ногами. Лейтенант Ямагато подверг меня жестокому
наказанию, после чего я сел ночью в первую же лодку и приплыл к вам на
Камчатку.
Чай был выпит. Соломин принял решение:
- Я не вижу смысла интернировать вас до конца войны. Какой же вы
пленный? Скорее вы наш гость... В городе вам тоже нечего делать. Мало ли что
может случиться с Петропавловском! Завтра утром будет подвода в деревню
Мильково, я напишу старосте записку, и вы поезжайте туда. Мильково далеко от
моря, люди там небедные, и любая семья возьмет вас к себе...
Сакаец отвесил Соломину церемонный поклон.
- Желаю вашей армии, - сказал он на прощание, - победить наших
самураев, чтобы Я
...Закладка в соц.сетях
