Жанр: Электронное издание
Ushi
...поступил мудро, мудро. Иногда и принципы не всегда
подгаживают.
Услышав мои шаги, она не повернула головы, но я услышал вздох облегчения. Не
умеют эти высоколобые притворяться. Учиться им еще и учиться, как говорил дедушка
Ленин, все равно таких лохов никто на работу не возьмет.
- У меня на душе неспокойно, - сказала она тихо. - Вон ее дом, почему-то шторки
закрыты, как на ночь...
- Спит? - предположил я.
- Сейчас узнаем.
На крыльце пластиковый пенал с утренней газетой, две бутылки свежего молока, кочан
капусты и набор кремов для лица, рук, ног, век, носа, щек, от морщин и для дерьмолифтинга,
от целлюлита и для омолаживающего эффекта, для жирной, средней, полусредней и
полулегкой кожи лица, а также грязь для вызывания румянца.
Торкесса сказала дрожащим голосом:
- Неладно.
- Просто спит, - предположил я. - Женщины и кошки могут спать до обеда. Потом
пожрут и опять спать.
- Грубый ты...
Я сильным ударом ноги распахнул дверь, прыгнул, кувыркнулся, держа пистолет в
готовности для выстрела, снова кувыркнулся, быстро осматривая комнату. За три кувырка
все схвачено, четвертым я влетел во вторую комнату, пистолет в обеих руках. Палец на
спусковой скобе, нервы в боевой готовности, над головой что-то шевельнулось, я
моментально послал туда пулю. Раздался гортанный вскрик, на землю шлепнулся
окровавленный ком мяса, величиной с бывшего попугая, а разноцветные перья продолжали
кружиться в воздухе, как сказано в императорско-самурайской хокку из Золотой Книги
Изящной Поэзии: "Кружатся перья, ну и хрен с ними".
В третьей комнате подозрительная тишина, я за три кувырка преодолел ее по
диагонали, сшибив по дороге стол. За спиной закачалась огромная ваза на тонкой подставке,
но я уже в красивом кувырке влетел в четвертую комнату. В голове слегка как у Хлестакова,
даже как у Нагульнова в начале коллективизации, но пальцы пистолет сжимают, словно
билет МММ в период расцвета строительства вне-египетских пирамид. Я прыгнул через
спинку дивана, почему это он посреди комнаты, ах да, домашний кинотеатр, долби сурроунд,
аквариум на той стороне, допросить бы рыб, говорят, что специалисты умеют извлекать
информацию из их глаз, там все записывается, как на многослойном дивидишнике.
В восьмой комнате я едва не выстрелил в проем распахнутой двери, мелькнула тень,
кувырком ушел в сторону, пистолет наготове, от другой двери донесся голос:
- Гакорд, это я, Лилея!
Она вошла опасливо, я кувыркнулся из-за кресла, спросил быстро:
- Ничего подозрительного?
- Нет, - ответила она. - Разве что подвал чересчур велик...
Я прыгнул через софу, перекувыркнулся под столом и, на секунду замерев с
пистолетом на изготовку, кувыркнулся через подставку для лазерных дисков.
- А чердак?
- Ты и это знаешь? - удивилась она. - Да, есть и чердак. Туда металлическая дверь,
замаскированная под дерево из дуба. А ты чего кувыркаешься?
- Мы же в логове врага, - объяснил я. - Как же иначе?.. Это инстинкт. Это больше чем
инстинкт. По-иному я просто не могу.
- Ты прирожденный воин, - произнесла она с уважением.
- Ага, - ответил я и кувыркнулся, это в самом деле сильнее меня, организм чувствовал,
что мы во вражеском доме, как же - Англия, прихвостень заокеанской Империи Зла, и
кувыркался, избегая возможных выстрелов. И хотя умом понимаю, что в этой комнате уже
точно никого, можно бы и по-человечески, но организм предпочитает слушаться старшего в
доме, то есть инстинкта. - На чердак не ходи, там ее спальня. И вообще это не чердак, а
мансарда. С окнами во все стену, чтобы света много, художники всегда селились в
мансардах.
Она насторожилась:
- Почему нельзя туда, если там ее спальня? Ты там оставил свои трусы?
- Ты их еще не видела, - огрызнулся я. - Но если настаиваешь, я покажу, что они все
еще на мне...
- Не настаиваю, - поспешно сказала она, - а мечтаю!
- В другой раз, - сказал я, - когда сам решу! Эти вопросы у нас решают мужчины.
- Буду покорно ждать, - ответила она. - А почему нельзя на чердак?
- Потому, - сказал я зло, - что она лежит в луже крови на кровати! Чуть наискось, одна
рука закинута за голову, волосы в красивом беспорядке по всей подушке, кровь все еще
течет из ужасных ран, но она мертва. Мы не успели. Кровью пропитано все ложе, красная
струйка медленно сбегает по дальней ножке, там уже небольшая лужица.
- Откуда ты все знаешь?
- Эх, дорогая... Видела бы ты столько, сколько перевидал я!
Она распахнула хорошенький ротик, губы стали пухлыми и сочными, а большие
невинные глаза растопырились до размеров суповых тарелок.
- Ты?.. Когда ты успел? У нас на планете живут дольше.
- Жизнь меряется не длиной, - изрек я, - а наполнением. Возвращаемся, нас ждет
машина. Или ты хочешь, чтобы и мы не успели?
Она выбежала из дома с такой скоростью, словно на ней горело платье. Когда я
подошел к машине, она уже смирненькая рядом с креслом водителя, руки на голых коленях,
взгляд вперед, вылитая монашка. Мотор тихонько заурчал, я снял с ручника и разрешил
машине везти нас по проселку в направлении автострады.
- Везде застой, - прошептала она потерянно, - деградация... все превратились в
мыслящие растения, но и тогда страдают, потому что корни повреждают почву... И только
вы, земляне, отважно и беспечно идете дальше. Как? Как вам это удается?
Я угрюмо промолчал. Пока что еще держимся, но многие не решаются на действие, ибо
невинные дети с чугунными слезинками швыряют их на чашу весов с такой силой, что
трясется земля. А также наливается странной силой этот непостижимый бред, как "а кто
решать будет?", "а судьи кто?". И вот уже наши богатыри: Муромец, Супермен, Бэтмен,
Зигфрид, Роланд и тысячи-тысячи других - сидят в паутине, не решаясь сделать движение.
Их едят вши, по ним ползают черви и гусеницы, но зато о них неграмотные поселяне
говорят, что были сильными, а теперь стали умными. Правда, говорят с брезгливым
уважением, детей не подпускают близко, чтобы не стали такими же... мудрыми.
- Тогда понимаю, - пробормотал я, - почему у нас в стране, вообще на планете,
столько несуразицы... Кто, как не инопланетяне, придумали такие дикости, что ни в одни
земные ворота... я говорю о демократии, непротивлении злу насилием, политкорректности,
всеобщих выборах, долларе... Черт, много вы тут дров наломали, идиоты с высшим
образованием!
Она пробормотала виновато:
- Но вы все равно устояли.
- Ничего себе, устояли!
- Ты бы видел, до чего эта демократия довела нас! Мы к ней позже пришли, потому и
падение было... с более высокой горы. И куда болезненнее.
По обе стороны проплывали зеленые поля, все расчерчено на абсолютно ровные
квадратики, индивидуалисты проклятые, нет на вас колхозов. В синем небе парит
жаворонок, как он сюда залетел, перебежчик проклятый, гад, даже птицам нельзя доверять.
Я взглянул на часы, сказал веселее:
- Не хнычь, прорвемся. Забудь о цивилизации, думай о своем домике. Надеюсь, те
умники, что состряпали для нас твое наследство, что-нибудь придумали поумнее. Мы явимся
и постараемся понять, что же хотят из-под нас.
По сторонам все пока нормально, машины попадаются редко, это не улицы большого
города, где сплошной поток в любое время суток. Время от времени обгоняем сверкающие
новенькие машины молодоженов, вместительные бьюики семейных пар с детьми. Даже
суровые джипы всякий раз остаются позади, ибо едут по-европейски, а я по-русски, что
значит, на предупреждающие знаки обращаю внимания не больше, чем... ну, чем у нас
комильфо.
Торкесса забеспокоилась, указала глазами на огромный грузовик зловеще черного
цвета. Тот прет, как и мы, нарушая правила обгона, превышая скорость, но я отмахнулся:
- Он уже занят.
- Кем?
- Видишь красный опель?
- Да, я там видела милую такую пару. Наверное, недавно поженились...
- Так вот этот грузовик охотится за ними, - сообщил я.
- Охотится?
- Да. Не знаю, то ли столкнуть с обочины возжелал, то ли пугает, я заскучал и не
досмотрел, какие-то потуги на психологизм, а я сторонник экшена... и вообще люблю
погони и мордобои... когда не меня бьют, понятно. Это так приятно, когда бьют, так
успокаивает! Мол, что в сравнении с этими убийствами вопли моего шефа, что пригрозил
всего лишь уволить, когда сплошь и рядом бросают в яму с крокодилами, под асфальтовый
каток, стреляют, сжигают, расчленяют, топят в кислоте...
Еще час двигались на приличной скорости по добротному полотну шоссе, я начал
смутно тревожиться, не одной дорогой жив человек, вот уже скоро полдень, а ничего не
произошло, это опасно, значит, вот-вот стрясется что-то огромное, а я, как Поликрат,
предпочел бы отвести беду, теряя что-нить по мелочам, ну там корабли в бурю, армию или
даже дорогой перстень.
Торкесса начала ерзать рядышком, облизывать губы, что с каждой милей становятся
все пунцовее, пухлее, зовущее. Быстрый, как огонек, кончик ее языка то и дело высовывается
между вспухших от прилива крови губ, вызывая вполне понятные ассоциации. Наша жизнь
состоит вроде бы из серых одинаковых дней, когда мы каждое утро встаем сонные, на ощупь
ползем в ванную и туалет, опорожняемся, чистим зубы, завтракаем, потом добираемся на
работу, там тоже несколько серых одинаковых часов, затем точно так же обратно, пивка
перед жвачником, а затем и в постель. И так каждый день, каждый день, а что-то необычное
случается даже не раз в год, а гораздо реже, но если оглянуться на эту самую жизнь, то с
удивлением обнаруживаешь, что она состоит как раз из этих необычных дней: когда ты бил
или тебя били, когда спускался от чужой жены по водосточной трубе, когда ограбили в
темном переулке или когда выиграл сто баксов в лотерею... И вся предыдущая жизнь
насчитывает всего несколько дней, какую хрень ни нес бы вконец обнаглевший календарь.
Так что на могилках правильно писать: "Прожил двадцать дней", "Прожил семь дней и
двенадцать часов"... И была бы масса таких пескарей, что померли, вовсе не рождаясь на
свет.
Торкесса продолжает ерзать, расстегнутая на груди рубашка медленно сползает,
обнажая там дальше ослепительной белизны кожу. Я крепился, терпел, а когда стало
невмоготу, бросил раздраженно:
- Убери зеркальце!
Она посмотрела удивленно:
- Какое?
- Которым пускаешь зайчики, - огрызнулся я. - Я могу не туда руль повернуть.
Она гордо улыбнулась, спустила рубашку еще ниже, обнажив могучие для такого
хрупкого тела груди. Странно, за ночь они как будто стали еще на треть крупнее. Из редких
встречных машин одобрительно свистели, торкесса самодовольно улыбалась, кончики
грудей заалели ярче, заострились, глядя вперед вызывающе и дразняще.
А минут через двадцать, подумал я мрачно, когда я совсем начну пускать слюни, тут-то
и начнется стрельба, попытки столкнуть нас с обрыва, бросить в салон гранату, подшибить
из противотанкового орудия... Хотя нет, двадцать минут - это в прошлом, сейчас все
ускорено, а любой женщины только коснись - тут же начинает дышать чаще, извиваться,
тереться передком, вскрикивать, охать, и все это еще до того как, что значит, темп наш
ускорился. Значит, и...
Я резко повернул руль вправо, избегая лобового удара о выметнувшийся навстречу
огромный КамАЗ с надписью "Париж - Дакар - Мекка". Нас обдало гарью, дымом, на зубах
заскрипел сухой горячий песок. В зеркале заднего вида стремительно удалялось массивное
желтое тело, похожее на ядовитую осу размером с космический корабль.
- Начинаем, - сказал я с удовлетворенным вздохом. - От сердца отлегло...
Глава 11
Кровавый закат медленно тускнеет, бледный диск луны постепенно наливается ярким
нещадным светом. У меня по шкуре пробежали мурашки, седалищный нерв начал подавать
сигналы. Торкесса развернула карту, возбужденно взвизгнула:
- Еще поворот... Та-ак... Вот он, смотри!
На темно-синем небе, где проступили первые звезды, прорисовывается пологий холм, а
там темнеет массивное здание. Свет не горит, я даже не смог определить, сколько там
этажей, дорога настолько узкая, что едва не обдираю бока о каменную кладку. Включил
фары, при их ярком свете вокруг сразу стало чернильно-темным, двигаюсь с отчаянной
решимостью, как летящая галактика на краю расширяющейся вселенной, с каждым
мгновением ожидая вмазаться харей в твердое. Торкесса верещит над ухом и руководит,
руководит, а как руководит женщина - понятно, а когда руководит красивая, то ваще.
Два узких снопа света прыгают, будто машину бросает на океанских волнах. Мотор
начал подвывать от негодования. Я переключил сцепление, прем наверх, затем снова по
горизонтали, далекий свет фар уперся в массивные решетчатые ворота. За ними угадывается
широкий плоский, как бильярдный стол, двор, а далеко в глубине высится особняк. Два
этажа, если не ошибаюсь, достаточно широких, привилегия богатых.
Воздух прохладный, торкесса зябко ежится в моей рубашке. Дом похож на коршуна с
распущенными крыльями.
Я в самом деле ощутил себя мышью на голом месте, хотя голым не назовешь: везде
высоченный бурьян, дикие кусты, как татаро-монгольская орда, поднимаются на холм,
окружают особняк, едва не карабкаются на стены. А кое-где и карабкаются: с левой стороны
густые плети дикого винограда полностью закрыли стену, спрятав даже окно, лезут на
крышу, а там, не в силах зацепиться, в злом бессилии размахивают темными космами.
Цокольный этаж, похоже, выстроили римляне, а то и бритты или кельты короля
Артура, но уже следующий этаж почти в викторианском стиле, а последний - так и вовсе как
будто из рук самого Корбюзье, странные такие навороты, будто архитектор накурился или
пообщался с черными магами. Если основание и цокольный из массивных глыб, то второй,
который викторианский, облицован весьма, даже очень весьма, третий же вообще непонятно
из чего, словно из темной эпоксидной смолы.
Торкесса сказала тихим голоском:
- Это... он...
Зябко застегнула рубашку до самого горла, я сказал хмуро:
- Сиди, я посмотрю, как они открываются.
Конечно же, выскочила следом, на воротах ни замка, ни засовов, зато сбоку калитка,
тоже заперта. Я рассердился, толкнул створки ворот, и они... плавно пошли в стороны.
Торкесса радостно взвизгнула, меня же осыпало морозом.
- Не ндравится мне такое, - сказал я. - Дистанционное управление? Или ворота вообще
без запоров?.. И то, и другое хреново.
Она терпеливо ждала, пока я загонял машину во двор, что значит трусит, в пещере и то
пошла гонять летучих мышей, я напрасно пытался как-то закрыть ворота, створки послушно
сходились и расходились от малейшего толчка. Ладно, с этим разберемся утром, я сел за
руль и долго ехал через ночь к зданию, где и остановил перед главным входом. Торкесса
выскочила, не захлопнув дверцу, торопливо позвонила в большой старинный колокольчик.
Конечно же, никто не отозвался.
- Пусто, - сообщила она мне новость.
Я пошарил по карманам, если герой в самом деле герой, а не лох, у него всегда
найдется отмычка, проволочка, скрепка, шпилька, кредитная карточка, а у меня по мере того,
как я обшаривал все карманы, набралось этих всевозможных открывашек две пригоршни, а
мог бы навыковырять и больше, если бы обыскал еще и кроссовки.
Дух мой воспарил, чего-то да стою, сунул спичку в замочную скважину, звонко и
совершенно неслышно защелкали многочисленные замки, втягивая стальные язычки взад.
Дверь дрогнула и чуть приоткрылась.
- Здорово, - прошептала торкесса.
- Элементарно, - пробормотал я. - Это если бы дом горел, а в нем верещал ребенок,
тогда пришлось бы повозиться.
- Почему?
- Темнота, - ответил я с жалостью.
Она раскрыла ротик, а я потянул дверь, почти не удивился, когда массивная створка
послушно подалась, открывая такой же темный, как и снаружи, холл. Нет, еще темнее, здесь
все-таки луна... кстати, полнолуние, если не ошибаюсь. И пятница сегодня, только не могу
вспомнить, какое число.
Торкесса сказала за спиной жалобно:
- А мы не вторгаемся в... чужую собственность? Я не уверена, что... я вообще сейчас
уже ни в чем не уверена!
- Да, - ответил я. - Но прокурор никогда не выпишет нам ордер на обыск. Или же даст
сроку сорок восемь часов, а тут управиться бы за восемь с половиной недель...
Она спросила непонимающе:
- А при чем здесь сорок восемь часов?
- Для драйва, - объяснил я.
Она не поняла, спросила шепотом:
- А если хозяйка нас застукает?
- Прикинемся простыми грабителями и ворами. В этом случае нам всего лишь
придется заняться с нею любовью. Так всегда делается.
Она зябко поежилась.
- А вдруг там слонопотамная женщина?
Я предупредил:
- Именно такие любят выдавать себя за школьниц. А мы должны верить, поняла?
- Да, но...
- Но трахаться придется, это тебе не групповуха, когда можно сачкануть.
Она замялась:
- Но если ты не заметил еще, я все-таки сама женщина...
- Все женщины, - сказал я твердо, - лесбиянки. Все-все. Исключений нет. Так что не
сачканешь... Но не жмись, если ты женщина, то все женщины всегда испытывают оргазм.
Неважно, если это даже на пляже прямо на песке. Ничуть не мешает, сам видел.
Она подумала, сказала нерешительно:
- А может... проще ее убить?
- Зачем?
- Да так, женщин не жалко. По статистике, их все равно больше.
Похоже, ей вовсе не хотелось проникать со мной в этот особняк, который по
документам уже принадлежит ей, но по виду живет сам по себе. В определенных случаях,
если кто-то куда-то заходит, неважно кто и так же неважно - куда, это обязывает к
определенному поведению. А если в особняке одинокая женщина, то другого истолкования
быть не может, если там не самые что ни есть общечеловеки.
- Это твой особняк, - напомнил я, - а ты - хозяйка! Не жмись, если тут есть слуга или
домоправитель, то уволим к такой маме, чтоб не спал по ночам, урод.
Наконец-то мои пальцы, шарящие по стене, нащупали выключатель. К счастью, он
сработал и как включатель, все-таки Англия, щелкнуло, весь холл залило ярким светом.
Наши привыкшие к скудному свету глаза жалко заморгали. Торкесса закрылась руками,
словно и здесь из пещерного зева навстречу выметнулась стая здоровенных, как кабаны,
летучих мышов. Стены помещения отделаны старым мореным дубом, посредине массивный
стол и двенадцать стульев, а в дальнем углу широкая и тоже деревянная лестница
приглашающе зовет на второй этаж.
- Ты ищи туалет, - предупредил я, - он где-то внизу, а я взгляну, что там наверху.
- Только ничего не сопри, - сказала она мне в спину.
Я уже на верхней площадке остановился, поискал, что сказать, но своих мыслей не
отыскалось, что и понятно, я ж современный крутой пацан, а ничего подходящего с
anekdot.ru на язык не прыгнуло. Обидевшись, надо подписаться еще на пару рассылок,
потащился по ступенькам на второй этаж, пистолет в руке, готовность номер один, сейчас я
злой, мне лучше не попадаться, как пьяному братану Вовочки.
На втором этаже широкий холл, несколько красиво обитых дверей. Я потрогал ручку
первой, заперто, а ключа у меня, ессно, нет. Дверь же выглядит толстенной, словно ведет в
Форт Нокс. Я примерился, ударил ногой, даже без разбега, дверь легко распахнулась, кого-то
убив на той стороне. По крайней мере, послышался стон... нет, в самом деле послышался, в
комнате пусто, это мои натянутые нервы шуршат и стонут. Прекрасный особняк и
прекрасные здесь двери: тонко настроенные на отсутствие / присутствие ключа в моих
карманах. Есть ключ - дверь тверже танковой брони, нет - меняет молекулярную структуру
стали на картон.
На цыпочках подкрался к двери, осторожно выглянул. Вдали мелькнула слабая полоска
света. Если не ошибаюсь, там кабинет. Кабинетом он должен быть уже по той веской
причине, что, именно проникая в кабинет, никто не закрывает за собой дверь. И когда
неторопливо роется в сверхсекретных документах, просматривая их в ящике стола, в сейфе,
то дверь обязательно приоткрыта, а из нее красиво струится луч достаточно яркий, чтобы,
значитца, я не щелкал спросонья хлебалом и не прошел мимо.
Ну ладно, я не все, когда проникну я, за собой буду закрывать на все ключи, задвижки
и засовы, а то еще и припру шкафом, да чтоб обязательно стул ножкой в дверной ручке,
самое простое - самое надежное!
Я осмотрелся в полутьме, напрасно щупал стену в поисках выключателя, не отыскал,
догадался:
- Значит, это кухня!
Послышалось кокетливое цоканье каблучков, это торкесса, прошла в дальний конец,
дернула за ручку. Из холодильника хлынул свет. Десяток решетчатых полок, лишь на одной
сиротливо сгрудилось с полдюжины банок пива.
- Неужели и здесь жил полицейский? - удивился я.
- А что не так? - обиделась торкесса. - Моя бабушка не могла быть полицейским?
- Могла, могла, - поспешно заверил я. - Наверное, в таможенной полиции?
- Почему в таможенной?
Я вспомнил размеры особняка, когда наблюдали с улицы, сказал дипломатично:
- Да там свои особенности... И возможности...
- Какие?
- Ну, таможня - это структура, которая не столько дает добро, сколько отбирает.
Медленно выбрел на веранду, воздух свежий, прохладный, осмотрелся, но что увидишь
в такой тьме, кроме темного неба с очень редкими и мелкими звездочками, взгляд упал на
длинный ящик, очень уж знакомый по очертаниям. Откинул крышку, ну, конечно же,
снайперская винтовка с оптическим прицелом, новейший ракетный гранатомет, два ящика
патронов, с десяток пистолетов...
Для пробы вытащил снайперскую винтовку и посмотрел через оптический прицел.
Торкесса шумно сопит рядом, толкается и пытается хотя бы залезть мне под рубашку, мол, у
нее замерзли руки. Я стойко пресекал, хотя лапки у нее в самом деле заледенели, но,
возможно, умеет понижать температуру, женщины - животные хитрые, а пусти за пазуху,
ухом не успеешь моргнуть, как уже начнет выяснять, пользовался ли блендомедом и не я ли
позировал Фаберже.
- Красиво, - признал я. - В смысле, окрестности.
Через прицел для ночного слежения прекрасно видно, как далеко-далеко танцует с
волками, время от времени оглядываясь на чернокожую красотку и всякий раз хватаясь за
пистолет, человек с крупной бляхой на груди. Я увеличил изображение, проступила эмблема
налоговой полиции. Другой, длинноволосый, в длинном до пола плаще, идет с мечом в руке,
поглядывая по сторонам исподлобья. Время от времени вскидывал руки к небу, его
пронизывали ветвистые молнии, он извивался и красиво кричал под неслышимую здесь
музыку Фредди Меркури.
Чуть в сторонке толпой идут люди в черном, в черных очках. Отсюда не видно, но мне
показалось, что у них таблички на груди, а там что-то про благородных киллеров,
влюбившихся в жертв, но рассмотреть не успел, по середине шоссе промчался на коне, паля
из старинных наганов, человек в широкополой шляпе. При каждом выстреле взрываются
машины, почтовые ящики, а в стенах домов появляются дыры, словно туда угаживают
крылатые ракеты.
Еще толпами двигаются закутанные в белые ленты из серого полотна странные люди,
очень медленные и торжественные, словно на похоронах президента. Никто из них не
смотрит вверх или по сторонам, все двигаются одинаково, как клоны, торжественные и
печальные.
Торкесса сопела рядом, толкалась, наконец спросила таинственно:
- Да что высматриваешь?
- Фабрику, - буркнул я. - Заброшенную фабрику или завод. Желательно
металлургический. Мы на таком были, помнишь?
- Да, но...
Она поперхнулась, побледнела. Я хмуро кивнул:
- То-то и оно. Если не обнаружу, то, боюсь, идеальное место для выяснения, кто есть
ху, перенесется в наш особняк. После металлургического завода он на втором месте по
условиям.
Она сказала с надеждой:
- А как насчет свалки? Гигантской свалки брошенных и заброшенных автомобилей и
грузовиков? Я подумал, кивнул:
- Молодец, умница. Признаю, на первом месте - заброшенный металлургический
завод, на втором - автосвалка, на третьем - заброшенный особняк...
- Так вот, - сказала она с торжеством, - здесь совсем близко такая свалка! Огромная,
там автомобили в пять этажей.
В прицел наконец попались огоньки. Сперва почудились свечи в руках черных
монахов, потом вроде бы волчьи глаза оборотней, но наконец сообразил, что вижу огни
газосварки и автогена. Гигантская свалка работает круглые сутки, но нас вряд ли туда
понесет, так что эту ночь мы в сравнительной безопасности.
Я опустил ствол, рассматривал человека на темной улице. Вниз и по бокам
компьютерного окуляра бегут зеленоватые цифры, показывая с точностью до миллиметра
меняющееся расстояние, скорость и направление ветра, температуру, давление, высоту над
уровнем моря, есть ли у объекта бронежилет, каков его статус, рейтинг, кровяное давление,
быстро пересказывая досье сперва из открытых источников, потом из закрытых, а затем из
самых секретных.
Торкесса охнула, глаза быстро бегают по скупым строкам, извещающим, что это вышел
на прогулку следователь-маньяк, он в детстве отравил всех одноклассников, сыпанув
синильной кислоты в общий котел. Просто чтобы проверить, в самом ли деле все умрут
прямо в бойскаутском пионерлагере у прощального костра. И вот теперь, став взрослым, он
со сладким щемом в сердце вспоминал старое доброе детство, прощальные песни у костра,
расстегнутую блузку пионервожатой и выглядывающие верхушки сочных грудей, пищащих
девчонок, которых зажимали в темноте, потную плоть поварихи, что зазвала его в
предпоследнюю ночь на кухню и прямо у кипящих кастрюль показала, что надо делать с
женщиной... И вот сейчас, в последнее воскресенье августа, как все последние годы, он
чувствует страстное желание отравить те же самые сорок два человека. Но детей столько в
одном месте не отыскать, потому он совершает подобные воспоминания детства в
многолюдных кафе, казино, в парках и на митингах.
Это все списывалось на экстремистов: исламистов, коммунистов, зеленых, русскую
мафию, курдов и снова русских, уже просто русских.
Я старательно поймал его в перекрестье прицела. Торкесса испуганно схватила меня за
руку. Я поспешно напряг бицепс под ее тонкими теплыми пальцами, да видит, что у меня
там эти, мышцы.
- Ты что? Будешь стрелять?
- Нет, - съязвил я, - пошлю ему привет. Со смещенным центром тяжести. Прямо в
череп.
- Но как же... без санкции прокурора...
- Когда власть бездействует, народ вправе брать власть в свои руки, хоть эт
...Поділитися у соцмережах
