Жанр: Электронное издание
STARCOOL
... Пер. И я вдруг
заметил, что во всем зале совета царит полная тишина. Все смотрели на
наш столик. И, вероятно, слышали всю беседу!
— Только под вашу ответственность, Пер...
Голос раздался совсем рядом. Но говорил тот узколобый человек, что
беседовал с Маленьким Другом, лежа на диване.
— Разумеется, — так же как Ане, ответил Наставник.
— Решение принято, — Биг кивнул мне. — Ник, если Дальней Разведке
потребуются твои консультации, мы обратимся за помощью.
— Да, — прошептал я. — Конечно.
— Удачи, — пожелал Биг.
Пальцы Наставника легли на мое плечо.
— Никки, идем. Не стоит задерживать Совет.
Я встал, кивнул Ане. Старая женщина была явно недовольна решением, но
все же улыбнулась мне. Словно по обязанности.
Все?
Все!
На меня уже никто не смотрел. Нет, любитель полежать на диванчике
провожал меня задумчивым взглядом. И Биг добродушно помахал рукой вслед.
— Вопрос экологической службы Западных пустынь... — разнеслось над
залом. — Запуск кварковых реакторов, осуществленный в рамках программы
Ухода, нанес серьезный ущерб реликтовым...
Голубое сияние погасило звук.
Я посмотрел на Наставника. Его лицо было очень серьезным. На лбу
выступили капельки пота.
— Могли быть куда более неприятные решения? — спросил я.
Собственный голос казался чужим. Искаженным и тихим. Помимо голубого
света здесь действовало какое-то поле.
— Да.
Мы переместились. Обратно в седьмой зал — я увидел ожидающих друзей.
— Ты рискуешь, Пер?
Наставник повернул голову. Рывком, словно разрабатывая ржавые
шарниры.
— Надеюсь, что нет.
— Что могло стать худшим вариантом?
— Нельзя долго находиться в транспортной зоне, — сухо сказал Пер.
— И все-таки?
— Санаторий, — Наставник потащил меня за собой, и я подчинился.
При других обстоятельствах я побродил бы по залам Мирового Совета.
Роспись потолков, несмотря ни на что, была очень любопытной. Да и просто
понаблюдать за посетителями казалось достойным занятием.
Но сейчас на меня слишком давило недавнее пребывание в зале
заседаний. Мы встали на свободную платформу, Катти задала курс к выходу.
— Ты чем-то смущен, Никки? — спросил Пер. Не стоило удивляться
проницательности Наставника, а возражать — тем более.
— Немного. Двумя вещами.
— Я попробую развеять твои сомнения.
— Никто не спросил моего мнения, Наставник. Совет решал, чем я буду
заниматься остаток жизни, но никто не поинтересовался моим мнением.
— Понятно, — Пер глянул на Катти, та понимающе кивнула. — Что еще?
— Не представляю, каким образом две сотни людей могут контролировать
судьбы человечества. Тем более в такой обстановке... бесконечного
чаепития.
— Два вопроса, как правило, содержат взаимный ответ, мальчик.
Я пожал плечами.
— Никки, Мировой Совет принял решение, опираясь на мнение хорошо
знающих тебя людей. Ана, Биг, я — мы достаточно ясно представляем,
какая профессия, какая судьба позволит тебе жить полноценно. Случайный
выбор жизненного пути был изжит еще в Крепостную эру, после формирования
институтов Наставничества. Сейчас наша цивилизация состоит из людей,
занимающих свое место. Понимаешь? Мировой Совет не вмешивается в мелкие
проблемы, поскольку это не нужно. Они разрешаются на уровне отдельной
личности, на уровне Наставника и подопечного. Вот почему обстановка
заседаний Совета не требует ложной торжественности и сосредоточенности.
Какая разница, как люди будут преодолевать информационный поток — сидя
перед терминалами, или попивая кофе?
Я молчал. Да, он был прав.
Но почему я не верю в правду?
— Никки, твое сознание испытало психическую регрессию, — сказала
Катти. — Бегство в детство. Ты спрятался от мира, вернувшись к
эмоциональным реакциям подростка. Все мы в детстве испытывали такие
сомнения. "Почему Наставник советует мне быть врачом, если я хочу стать
модельером? Почему Мировой Совет не начинает полномасштабных операций с
Дальними Друзьями, ведь это так интересно!" Нам пришлось повзрослеть,
понять законы развития общества, усвоить уроки истории. И все стало на
свои места.
Молчаливый Ган кашлянул и неуверенно добавил:
— Тебе придется взрослеть, Никки. Наверное, это легче будет сделать
рядом с Наставником.
Все. Мои друзья решили за меня. Согласились с Мировым Советом и
Пером. Безоговорочно поддержали их. Мелкие проблемы решаются на уровне
Наставника и подопечного, а мое мнение — это мелочь.
Нет, я ничего не имел против профессии Наставника! Как и против
профессии диспетчера энергостанции или оператора сельскохозяйственных
машин. Я не знал их минусов. А в профессии Наставника, скорее, были
сплошные плюсы.
Но дурацкая психическая регрессия заставляла меня мысленно
протестовать. Словно всю жизнь мне навязывали какие-то роли, и я был
вынужден подчиняться, а сейчас, снова, все повторяется...
Платформа остановилась у дверей первого зала. Мы пошли к выходу. Пер
поглядывал на меня, в отличии от ребят, полностью довольных принятым
решением, он чувствовал напряжение.
— А не махнуть ли нам в Матушкин Свет всем вместе? — неожиданно
спросил он. — Я поговорю, вас заменят на работе.
— Наставник, это здорово! — воскликнула Катти.
— Никки будет очень полезно ваше общество, — продолжал рассуждать
Пер. — Вы с Тагом уже неплохо ему помогли. Если еще и Упрямец Ган
подключится...
Ган смущенно улыбнулся.
— Решено, — бодро сказал Пер. — А, Никки?
Не надо давать лекарство насильно, Наставник... Я не сказал этого
вслух, конечно же. Но он почувствовал.
— Хочешь, побродим в парке, Ник? Или сразу отправимся в интернат?
Не надо сластить пилюли, Наставник. Это не та свобода выбора, о
которой я мечтаю.
— Здесь слишком сумрачно, Наставник, — ответил я. — Лучше
отправимся в Матушкин Свет.
Кабины как транспорт — это очень удобно. Даже странно, что в моей
душе не осталось никаких приятных ассоциаций связанных с ними. Может
быть, нечасто доводилось пользоваться?
— Вторая кабина интерната Матушкин Свет, — сказала мне Катти. --
Давай. Учись.
Мне предоставили право первому пройти сквозь пространство. Я
оглянулся на Пера, тот закивал.
Ну ладно.
Я коснулся терминала, уже привычно ощущая вязкую массу коллоидного
активатора. А если отправиться в другую кабину? Куда-нибудь на
побережье, к морю? Вот удивятся мои друзья, не найдя...
_Уточните пункт назначения._
— Вторая кабина интерната Матушкин Свет, — пробормотал я. Испуг был
внезапным, и очень обидным. Нет, не гожусь я на роль возмутителя
спокойствия.
_Входите._
Синяя вспышка под ногами. За мутными стенами цилиндра, казалось,
ничего и не изменилось.
_Выходите._
За дверью тоже был парк. Но совсем другой. Вокруг статуи Наставника в
Служении все казалось слишком правильным, аккуратным, выровненным,
окультуренным. Прямые дорожки, невысокие, стриженные деревья. А здесь --
настоящая чаща. Много реликтовых елей, с синеватыми иголками в руку
длинной. Заросли можжевельника. Одна-единственная, посыпанная песком
тропинка, уходящая в лес. Воздух — густой от смолистого запаха
деревьев, живой.
Мне вдруг стало легко.
Я отошел от кабины, огляделся. Вдали, там, куда вела тропинка,
проглядывали светлые стены зданий. Тишина, лишь легкий стрекот в кустах.
То ли насекомое, то ли птица — подсознание ничего не подсказало. Из
кабины пока никто не появлялся, может быть возникла заминка, может быть
— мне разрешили побыть одному.
— Здравствуйте.
Я оглянулся — из кустов проглядывала детская мордашка.
Перепачканная, и любопытная.
— Привет, — сказал я. — Выбирайся.
— А вы один прибыли?
— Нет, с друзьями и Наставником.
Мальчик покосился на кабину. Решил:
— Тогда я побегу.
Пожав плечами я сказал:
— Ну, беги.
Но мальчишка медлил.
— Я занятия пропускаю! — выпалил он наконец, явно в восторге от
собственной смелости.
— Молодец, — искренне похвалил я.
Кажется, он растерялся. Помедлил, потом кусты зашуршали, и между
деревьями мелькнула маленькая, улепетывающая фигурка.
Да, великолепный из меня Наставник. Как из песка посох...
Ну куда же я могу деть свои примитивные, ненормальные реакции?
Сквозь пластик кабины пробился свет. Дверь открылась, вышел Пер.
Пристально посмотрел на меня:
— Ты один здесь?
— Да, — не колеблясь солгал я. Так беззаботно, что Наставник,
похоже, поверил.
— Узнаешь что-нибудь, Никки? Сердце отзывается?
— Нет. Но мне здесь нравится.
— И то хорошо, — вздохнул Пер. Подошел ко мне. Походка у него и так
была бодрая, молодая, а сейчас — вообще стала пружинистой, энергичной,
словно сосновый воздух влил в него силы. — Тебе не могло не понравится,
Никки.
Из кабины вышла Катти, потом Таг, потом Ган. На их лицах появлялся
такой восторг, что мне стало завидно.
— Я год здесь не была, — воскликнула Катти. — Ребята, все как
раньше! Даже у стрекотунчика гнездо на прежнем месте!
Покосившись на кусты я попытался разглядеть гнездо неведомого
стрекотунчика, но так ничего и не высмотрел.
— Сейчас хорошее время, — сказал Пер. — У маленьких --
послеобеденный отдых. У старших — занятия или _подготовка-к-труду_.
Никого не побеспокоим.
Мы пошли по тропинке. Я замечал, что все поглядывают на меня, словно
ждут, что свершится чудо, и я воскликну "Помню! Вот дерево, на которое
мы лазили в детстве! Вот куст, о который исцарапался Ган!"
Можно, в общем-то, что-то подобное сказать. Наверняка окрестности
кабины служили местом детских игр, пряток, здесь сооружали тайные домики
и прятали секретные записки. Мальчик, карауливший у кабины случайных
гостей, был тому отличным доказательством. Но мне не хотелось лгать,
даже ради удовольствия друзей.
Они и сами скажут все, что я мог бы придумать.
— Никки, ты помнишь, мы тут играли в Регрессоров! — сказал Таг. --
Ты прятался в засаде, и сбил арбалетной стрелой берет с Гана! Катти
потом за тобой полдня гонялась по парку!
— И догнала? — заинтересовался я.
Таг вздохнул.
— Вроде бы, да... Катти, ты ведь его догнала?
— И едва не утопила в озере, — мрачно сказала Катти. — Что на тебя
тогда нашло, Ник, ты же всегда в играх был осторожным!
— У Никки от природы склонность к импульсивным поступкам, — обронил
Наставник через плечо. — Я долго учился гасить эти порывы.
Они еще о чем-то болтали. Вспоминали какие-то игры, состязания, обиды
и примирения, происходившие вот тут... вон там... поодаль...
поблизости...
Но мне эти воспоминания не давали ничего, кроме грусти.
Детство и юность — украдены. Настоящее — сплошные загадки. Будущее
— в тумане.
Я так стремился на Родину! Я надеялся, что она вернет мне меня
самого. Но чудес не бывает. И этот мир, такой добрый и благоустроенный,
такой теплый и радостный — чужой для меня.
Чужой навсегда.
Деревья расступились, мы вышли к зданиям интерната.
Первым моим впечатлением был покой. Здания — очень старые, сложенные
из шершавого камня, когда-то, наверное, белого, а сейчас потемневшего.
Стены оплетены вьюнками, сквозь зеленые стебли, усыпанные мелкими
оранжевыми цветами, проглядывают желтые, высохшие. Рядом с окнами, почти
все из которых открыты нараспашку, стебли вьюнков казались какими-то
подерганными, с ободранными листьями и цветами. Понятненько...
— Я любил выбираться ночью из интерната через окно? — спросил я, ни
к кому конкретно не обращаясь.
Ган и Таг смущенно переглянулись.
— Мы все это любили, — признался Ган. — Ты вспоминаешь?
— Сомневаюсь, — сказал я.
Вдоль стен были разбиты клумбы. На них как раз возилась стайка
малышей в трусиках и маечках. Выдергивали сорную траву, поливали цветы
из маленьких леек. Увидев нас они прервали свою _подготовку-к-труду_ и
загалдели. В первую очередь их восторг относился к Наставнику Перу, но и
нам досталась своя порция "здравствуйте!" и "вы надолго приехали?"
Пера мгновенно облепил десяток детей. Он стоял, гладя растрепанные
головки, серьезно отвечая на какие-то вопросы, сам расспрашивая малышей.
Это было очень трогательно. Только какой-то маленькой девочке не хватило
места рядом с Наставником, и она крутилась вокруг, стараясь попасть под
касание ласковых рук Пера. Потом, сообразив, что к Наставнику ей не
пробиться, остановилась и обиженно, насуплено, посмотрела на нас.
Я, в общем-то, никакого значения своему поступку не придал. Просто
улыбнулся малышке и погладил по голове.
Какое-то мгновение девочка недоуменно смотрела на меня. Потом
прижалась к ноге, словно требуя новой ласки.
От Пера стали отлипать малыши и пробиваться ко мне.
Мы с Наставником молча смотрели друг на друга.
— Это будущий Наставник Ник, — громко сказал Пер. — А теперь — за
_подготовку-к-труду_! Вы же хотите, чтобы ваши Наставники гордились
вами?
Мимо неохотно расходящихся детей мы прошли к входу в здание.
— Ты станешь хорошим Наставником, — тихо сказал Пер. — Не
сомневаюсь, через десять-двадцать лет ты будешь в Мировом Совете.
Только... не спеши.
— Я не спешу.
— Ты очень эмоционален, Никки. Ты молод и энергичен. Но тебе еще
предстоит учиться.
— Я знаю.
В интернате были обычные двери, а не тепловые завесы. Все здесь
дышало стариной. Толстые ковры на полу, картины на стенах — не такие
эпические, как в залах Совета, а обычные красивые пейзажи. Потертые
кресла в вестибюле. Неизменные экраны с терминалами. В закутке у входа,
под старинным, надраенным медным колоколом, стоял маленький мальчик.
Наверное, это был какой-то ритуальный пост, он даже не шелохнулся при
нашем появлении, лишь едва заметно скосил глаза, стараясь разглядеть
гостей.
— Привет... Лотти, — с едва уловимой заминкой сказал ему Наставник.
Мальчик заулыбался.
— Здравствуйте, Наставник!
— А с гостями кто будет здороваться? — укоризненно спросил Пер.
— Здравствуйте! — воскликнул мальчик.
Мной все сильнее и сильнее овладевало ощущение нереальности
происходящего.
Это — не мой дом!
Я не мог расти здесь!
Под дозированной лаской Наставников, выдергивая сорняки на грядках,
выбираясь по ночам из окон в коротких поисках свободы... это не я! Не я!
Мы поднимались по широкой лестнице, где золотистые прутья прижимали к
ступеням протертую дорожку, здоровались с детьми, моющими окна и полы на
этажах.
Гигиена. Я понимаю.
— Вон дверь нашей комнаты, Никки! — воскликнул Таг. Мне даже
показалось, что от волнения он готов схватить меня за руку. Катти
глянула на дверь без особых эмоций, Ган флегматично кивнул.
— Вначале ко мне, — покачал головой Пер. — Посмотрим, где вас
можно поселить. Может быть... — он не докончил.
Наставник жил на четвертом этаже. Мне показалось, что ему не очень-то
легко подниматься по лестнице, но здесь лифтов вообще не было.
— Входите, ребятишки, — отпирая касанием ладони свою дверь сказал
Пер. — Входите.
Комната была большая и светлая. Вот и все, пожалуй, что можно сказать
о ней. Узенькая кровать, прибежище аскета, огромный экран терминала, два
кресла у стола, полки с книгами и вещами... Мое жилище казалось
уменьшенной копией этой комнаты.
Впрочем, одно отличие нашлось. Свободная от мебели стена была пестрой
от крошечных фотографий. Они были раскиданы без особого порядка,
группами по четыре-пять. Детские лица.
Много подопечных вырастил Наставник Пер.
Я замер у стены, скользя взглядом по улыбающимся детским лицам,
надеясь — и боясь, узнать свое.
Но вначале я увидел маленького Тага. В детстве он был более
светловолосый, но я его узнал. Гана тоже, без труда. В этой группе
фотографий остались еще два мальчика. Один — ярко-рыжий, веснушчатый,
про таких говорят "Матушка их любит", улыбающийся во весь рот.
— Инка? — спросил я.
— Инка, — тихо подтвердил Наставник. — Он погиб... остался там...
прикрывая Уход.
— Таг мне рассказывал, — кивнул я.
Значит вот это — я?
Кажется, единственный не улыбающийся ребенок на всей стене.
Насупившийся, даже напряженный.
Вряд ли Наставник не мог улучить другой момент, чтобы снять мое
изображение. Видно, это показалось ему более правильным, правдивым.
— Я всегда был такой серьезный? — спросил я.
— Как правило, — согласился Наставник. — Даже когда проказничал.
Он еще мгновение смотрел на фотографию Инки, потом отошел к
терминалу. С нарочитой бодростью воскликнул:
— Значит так, двенадцатая группа! Вы в гостях у интерната на трое
суток!
— Ура, — серьезно сказал Ган.
— Гостью из... э...
— Седьмая группа, Наставница — Сени Аруано, — напомнила Катти.
— Гостью из седьмой группы это тоже касается.
— Ура, — согласилась Катти.
— Временную работу вам найдем, — Пер вздохнул. — Медобследование
никогда лишним не будет, лекция ребятишкам о чужих формах жизни — тоже.
Ну а тебе, Ган, придется порыться в наших управляющих системах.
— Все то же старье стоит? — солидно поинтересовался Ган.
— А нам сверхбыстрые системы ни к чему, в общем-то, — пожал плечами
Пер. — Так, где бы вас поселить...
Он коснулся терминала. Экран засветился.
— Ваша комната занята, — с сожалением сказал Наставник. — Ох, ну и
бардак у этой группы...
Я сделал несколько шагов к столу.
На экране была узкая, длинная комната. Вид сверху. Четыре кровати, на
двух — раскиданная одежда. Брючки, рубашки, белье. Продырявленный
камешек на нитке. Изображение все время двигалось, наплывало, отступало,
в него попадали стены, дверь, окна, словно камера жадно и пристально
вглядывалась в чужой дом. Вот хищный быстрый наплыв — раскрытая
тетрадка. Камера скользнула вдоль строчек, разворачиваясь, чтобы удобнее
было читать. Кажется — стихи.
— Их Наставник... по-моему, Дон...
Пер покосился на меня.
— Что с тобой, Никки?
Я молчал.
— Кстати, первый тест, — старик заулыбался. — Как бы ты справился
с этой ситуацией и приучил ребятишек к порядку?
Изображение опять сменилось. Камера заглянула в санитарный блок,
неодобрительно задержалась по скомканных и брошенных в угол носках...
— В первую очередь я бы не подглядывал в чужие комнаты, — прошептал
я.
Наступила мертвая тишина.
— Это не чужая комната, Никки! — отчеканил Наставник. — Это
подопечные нашего интерната.
— Они знают, что за ними наблюдают?
— Разумеется! Разумеется, нет!
Камера брезгливо заглянула в унитаз и поплыла прочь из санитарного
блока.
— Это гнусно, — сказал я. Оглянулся, ища в лицах друзей поддержки.
Нет, не дождусь.
— Что гнусно, Никки!? — возмущенно воскликнул Пер. Дряблое
старческое лицо задрожало в немом возмущении. — Гнусно — не позволить
малолетним сорванцам смыться из интерната на космодром? Гнусно --
пресекать недостатки в самом начале? Гнусно — увидев, что дети болтают
заполночь, включить инфралучи и дать им выспаться перед новым чудесным
днем?
Меня чуть наизнанку не вывернуло. Руки задрожали.
Вот теперь я верю, что страдал импульсивностью...
— Гнусно следить, — сказал я. — Гнусно следить и повелевать.
Строить знания на обмане. Доброту — на доверии.
— Ты не прав, Никки, — мрачно сказал из-за спины Ган.
— Нельзя так, Ник! — примиряюще поддержал его Таг. — Извинись...
Мне — извиняться?!
Лишь Катти молчала...
— Когда ты станешь Наставником, — прошептал Пер, — ты поймешь...
— Я не буду шпионить!
— Тогда ты не сможешь помочь детям.
— Тогда я не буду Наставником!
Старик затряс головой.
— Опомнись, мальчик! Я ручался за тебя перед Советом!
— Зря!
— Ты же знал, что вся территория интерната наблюдается! Все это
узнают, становясь взрослыми! Все понимают, что это нужно!
— Я — не все!
— Если бы Сени Аруано не проследила за девочками, одевающими кукол,
и не помогла Катти осознать ее талант врача и художественную
бездарность, Катти сейчас была бы никому не нужным, мучающимся
собственным бессилием, модельером! — рявкнул Наставник. Перевел
дыхание. — Если бы я не читал твои юношеские стишки, ты вырос бы
никчемным поэтом! Читал бы на площадях... — он наморщил лоб, — "Тысячи
птиц летят на огонь, тысячи слепнут, тысячи бьются, тысячами погибают
птицы, тысячи трупиков остаются..."
— Раз это так бездарно, — очень спокойно спросил я, — почему вы
помните их до сих пор?
— Это мой долг — помнить все неудачи подопечных!
— Я тоже помню, — неожиданно сказала Катти. — Как сейчас помню,
как ты читал, Никки... "И смотритель не может все это стерпеть, не может
смотреть, как гибнут его любимцы. "Да пропади оно пропадом!" — он
говорит. И гасит маяк. И маяк не горит. А в море корабль налетает на риф
— корабль, плывущий из тропических стран, корабль, везущий тысячи птиц,
тысячи птиц из тропических стран. Тысячи тонущих птиц."
— Ерунда, — резко сказал Наставник. — Катти помнит, потому что
твои отношения с ней всегда были излишни эмоциональны. Но ведь никто
этому не препятствовал! Вы были признаны гармоничной парой, и на все
ваши детские шалости...
— Вы подлец, Наставник, — сказал я. И ударил его по щеке.
Несильно.
Без желания причинить вред этому старому человеку.
Но в полной уверенности, что приходит момент, когда легкий удар по
щеке заменяет долгие и сумбурные выражения неприязни.
Пер шатнулся, словно я бил в полную силу. Прижал ладони к лицу.
А мои руки заломили за спину.
Я оглянулся — Таг и Ган держали меня, неумело, но старательно. Куда
подевалась их неприязнь к прикосновениям!
— Не стоит, — сказал я. — Больше я его бить не собираюсь.
Но они не отпускали.
Мне хватило бы пары секунд, чтобы вырваться. Раскидать их, причинить
сильную боль и повреждения.
Но я не собирался драться с друзьями, даже если они не правы.
— Тысячи тонущих птиц... — прошептала Катти, медленно отступая в
угол комнаты. — Тысячи тонущих птиц...
Наставник отнял руки от лица. Щеки у него раскраснелись, но не от
удара, а от волнения, равномерно. Румянец ему даже шел.
— Ты моя самая большая неудача, Никки, — сказал он.
— Я единственный из твоих подопечных, кто остался человеком, --
ответил я. Подумал, и поправился: — Стал человеком. Вопреки.
— Никки... — выдохнул под моим ухом Таг. — Проси прощения, Никки!
— Тебе обеспечен санаторный режим, Ник, — сказал Наставник. --
Пожизненный санаторный режим.
— Я обдумаю эту перспективу, — пообещал я.
— А мне — позор... — Пер опустил глаза. — Позор на старости
лет... на весь остаток жизни...
— И этот вопрос я постараюсь решить, — сказал я. Холодное бешенство
судорогами сводили мышцы. Мне казалось, что стоит Тагу и Гану схватить
меня покрепче, попытаться ударить, и что-то произойдет. Что-то страшное
и манящее одновременно...
Но они просто держали меня. Два моих несчастных друга, на глазах
которых свершилось чудовищное кощунство.
— И смотритель не может все это стерпеть... — произнесла в
отдалении Катти. Засмеялась захлебывающимся, плачущим смехом.
* Часть четвертая. ЧЕЛОВЕК.
Глава 1.
Камера совсем маленькая. Четыре на четыре шага. У Алари было
просторнее.
Да еще половину места занимает кровать.
Даже ходить невозможно. Встать, развернуться, отжаться от пола...
Снова лечь. Правда, говорят, что это недолго. Решение будет принимать не
Мировой Совет. Это ведь мелочь. Решение примет Наставник Пер. Быстро и
справедливо. Другие Наставники подтвердят или изменят приговор.
Мне сообщат о результатах.
Самое смешное, что это называется _покаянием Наставника_.
Я формально невиновен. Я лишь плохо воспитан.
На стене экран, но он не работает. Терминала нет.
Четыре на четыре шага, а если не ходить по кровати — то два на
четыре.
Но говорят, что это недолго...
Экран засветился, когда я валялся на кровати, глядя в серый потолок с
единственным тусклым плафоном. Как предусмотрительно, даже в интернате
есть вполне надежная тюрьма. Только называется она — изолятор...
— Я виновен в неудачном воспитании Ника Римера...
Покосившись на экран я отметил, что Наставник Пер и впрямь выглядел
несчастным. Как мне объяснили, трансляция будет идти для всех
Наставников Родины. Они извлекут полезные уроки из рассказа Пера...
— Нет ничего страшнее, чем подопечный, поднявший руку на
Наставника... — полушепотом сказал Пер. — Каким может быть его
следующий поступок? Унизить женщину? Ударить ребенка?
— Врешь, скотина, — равнодушно сказал я экрану.
Но Пер меня не слышал. Сейчас, во всяком случае. Я находил
мстительное удовольствие лишь в том, что позже он просмотрит запись.
Наверняка меня снимают.
— По мнению врачей Ник Ример страдает от психической регрессии,
вызванной амнезией, — продолжал Пер. — Он вернулся к эмоциональным
реакциям ребенка. Но и это не оправдывает меня. Значит, слишком поздно я
откорректировал те ненормальные стороны его личности, которые привели к
беде. Импульсивность, нетерпимость, самоуверенность...
Я засмеялся. Может быть теперь детей станут отдавать в интернаты еще
раньше?
— Я прошу наказания для себя, — произнес Пер. — Наказания...
общепланетного порицания. Прошу снисхождения к своему ученику...
перевода его на санаторный режим неопределенной длительности.
— Меняю санаторий на порицание, — сказал я. — Фарисей...
Наставник на экране склонил голову. Он ждал.
— Решение принято, — произнес женский голос. — Наставник Пер, ваша
работа признана неудовлетворительной. Вам дается возможность искупить
свою вину работой в интернате "Белое море".
— Спасибо, — прошептал Пер.
— Подопечный Ник Ример, ваше пов
...Поділитися у соцмережах
