Жанр: Электронное издание
STARCOOL
...казался... с обнаженным сердцем. Против нас, умных и все
понимающих... Я приехала сюда, я поняла, что не могу... что должна
поговорить с вами. Вы обязаны понять Никки, Наставник.
— Что я могу сделать, Катти? — спросил я, прячась под личиной Пера.
— Он покинул санаторий. Он напал на Гибких. Теперь его судьба никому не
ведома.
Мы остановились недалеко от транспортной кабины. Тихо было в этом
маленьком парке полярного интерната. Кажется, даже в кустах никто не
прятался, выслеживая стрекотунчиков или подстерегая случайных
посетителей.
— Принимая решение надо было учесть состояние Никки, — твердо
сказала Катти. — Вы обязаны были это сделать. Настоять на ином
наказании. Или... или скрыть случившееся.
— Ты меня обвиняешь? — растерянно спросил я.
Или — уже не я? Наставник Пер, обжившийся во мне? Наставник Пер,
готовый бить Геометров их же оружием, воспитывать пятую колонну в
снежных пустынях, лгать и поучать - ради благих целей?
— Да, — спокойно ответила Катти. — Обвиняю, Наставник. И могу это
повторить в Мировом Совете.
Нет, этот мир совсем не безнадежен. Он даже не статичен. Он несется
под уклон, но я стою сейчас на пути. И взлет его, и падение - для меня
лишь равнина. Только - протянуть руку и толкнуть.
Какое сладкое искушение — на миг поверить в себя!
— У Никки были стихи, — тихо сказала Катти. — Давным-давно он
читал их мне. Знаете, он словно чувствовал, что с ним случится... такая
беда...
Я молчал, я не перебивал ее. Она пришла сюда ни обвинять Наставника
Пера, ни просить его походатайствовать за затерявшегося в снегах и почти
наверняка мертвого Никки Римера. Ей нужен был кто-то, с кем можно
поговорить о Никки.
А Таг и Ган ее не устраивали. Может быть тем, что сумели заломить мне
руки за спину?
_-- "Все воспоминанья мои скатаны в большой золотой шар
шар покатился по коридору..."_ — задумчиво произнесла Катти.
И я, спрятанный в теле Наставника Пера, вздрогнул, вспоминая стихи
Ника.
Странные стихи о человеке, который всего-то хотел — войти в дверь,
не зная, что за ней поджидает чужая память.
_-- "Но шар ему в голову вбил воспоминанья что были моими
и он назвался моей фамилией вместо своей войдя в дверь
и теперь
я хоть недолго могу быть спокоен"_
Ник-Ник-Никки... мальчик чужой, далекой Земли, такой похожей Земли...
Нам суждено было встретиться — пусть ты был уже мертв в миг нашей
встречи. И все-таки ты во мне, и ты еще немного жив. В отличии от
Наставника Пера, после которого не останется ничего.
Ты будешь жив, пока живу я. И, может быть, впервые в жизни будешь
спокоен. Хоть недолго.
А Катти читала стихи дальше, легко, не напрягаясь, она помнила их
наизусть, и я сжался, ибо знал, что она скажет дальше:
_-- "Мои воспоминания стали его
я же не помню сейчас ничего
а он побежал поплакать на могилку дедушки моего
присяжного укротителя диких зверей
который был может не лучшим но и не худшим из людей..."_
— Он был хороший поэт, — сказал я. — Он был настоящий поэт, Катти.
— Я могу продолжить, — сказала Катти.
Я тоже это мог. И продолжил:
_-- "А память,
из чего она состоит
как она выглядит
и какой потом обретает вид
эта память..."_
— Я не знала, что Никки читал вам эти стихи, Наставник Пер, --
задумчиво и словно бы даже с неловкостью сказала Катти. — Он ведь
написал их три месяца назад. Наставник, неужели вы знали, что Ник
продолжал писать стихи? Наставник?
Я молчал. Мне нечего было сказать.
— Наставник Пер, вы очень хорошо их читали, — Катти не отрывала от
меня взгляда, все более и более недоумевающего. — Почти как Никки. Как
Никки.
Вот ты и попался, Петя Хрумов.
Есть такая штука, под названием душа, и ее подделать куда сложнее,
чем форму лица или генотип.
— Воды... — попросил я, оседая на землю. — Катти, принеси воды.
Мне... мне плохо. Воды!
Секунду растерянность и неясное подозрение боролись в ней с
готовностью прийти на помощь. Потом Катти бросилась бежать к туннелю,
ведущему в здание интерната.
А я, вскочив со всей прытью старческого тела, метнулся к транспортной
кабине.
Все. Кончилась передышка. Началось бегство.
И все равно, Ник Ример, спасибо тебе за стихи!
Я ударил кулаком в ртутную жижу терминала. Миг, пока управляющие
системы Геометров, эти куцые электронные мозги, входили в контакт с моим
разумом, был долог и томителен. Я попался. Я раскрылся.
И потерял шанс передохнуть, отсидеться день-другой в теплом нутре
интерната...
_Пункт назначения?_
— Наставник!
Я обернулся, встретившись взглядом с Катти. Она вернулась. Замерла
как вкопанная на краю полянки, глядя на Пера, только что хватавшегося за
сердце, а теперь — собирающегося улизнуть.
Слишком мало во мне от Наставника Пера! Только плоть.
Его душа была мне чужой.
И Катти почувствовала неладное.
_Уточните пункт назначения!_
Куда бежать? Где меня не догадаются искать в первую очередь? Где
можно укрыться, спасая свою бесценную жизнь, свое трижды сменившееся
тело...
_Кабина?_
Я даже не успел обрадоваться. Управляющая система прочла мои мысли и
сочла их приказом. Здорово.
— Первая! — крикнул я.
_Входите._
— Наставник! — закричала Катти, когда я нырнул в открывшуюся дверь.
— Наставник?
Она бросилась к кабине, и я увидел ее лицо сквозь мутное стекло,
почувствовал напряженный и уже понимающий взгляд.
Потом снизу ударил голубой свет.
Бег.
Все что мне осталось. Скрываться, прятаться, ускользать. Один человек
— слишком мало, чтобы изменить мир.
_Место прощания. Освободите кабину._
Я постоял секунду, прежде чем выйти. Сквозь стекло пробивался свет --
неровный, мерцающий, багровый.
В какую преисподнюю привела меня транспортная кабина?
Шагнув в открывшуюся дверь я замер.
Темно. Здесь ночь — и, почему-то, кажется, что она здесь всегда.
Жарко. И этот жар — такой же вечный, как и тьма. Воздух тяжелый и
душный, наполненный запахом пепла.
Тянул со спины слабый ветерок, но и он был горяч и вязок.
Кабина стояла на краю огромной каменной чаши. Вначале мне показалось,
что это жерло вулкана — снизу, с полукилометровой глубины, шло
темно-красное, лавовое свечение. Но черный камень был вылизан до
зеркального блеска, до той правильности, к которой никогда не снисходит
природа, но которая так нравится Геометрам.
Узкий уступ, шедший по краю чаши, был буквально утыкан транспортными
кабинками. Каждые сто шагов... каждые пятьдесят метров — цилиндр
темного стекла, едва угадываемый по сиреневым отблескам. Но очень, очень
редко и далеко друг от друга, стояли на каменном бортике люди.
Расплывчатые силуэты — тени красного огня, бушующего далеко внизу.
Как зачарованный я подошел к краю чаши. Никаких ограждений. Никаких
световых указателей, силовых полей, бортиков — отделяющих каменный
уступ от обрыва. Потрясающе. Геометры очень любят жизнь. Что может
заставить их соорудить _такое_?
Чаша черного камня, с колеблющимся на дне озером темно-красного
пламени, дрожащий воздух — отсюда исходит в темное, даже звезд
лишенное, небо, столб горячего воздуха.
Тишина — живая, высасывающая звуки, не просто отсутствие звука, а
Тишина с большой буквы.
Я ударил ногой по камню — звук утонул в тишине, жалкий и
беспомощный.
Я обернулся — кроме искристого контура кабины ничего не было за
спиной.
Словно эта чаша, зачерпнувшая темного огня, стоит вне времени и
пространства. Вне мира Геометров. В вечной ночи.
Для чего он создан, этот темный алтарь, в рациональном и правильном
мире Родины?
— Прощание... — шепнула ночь. Голос ниоткуда, именно голос, а не
телепатический сигнал.
Обернувшись к чаше — вовремя! — я увидел, как на мгновение возникла
над каменным кратером, над красным пламенем, крошечная темная песчинка.
Что-то слишком далекое, чтобы увидеть очертания человеческого тела...
— Гарс Эньен, оператор киберсистем, прощание...
Песчинка падала вниз, расцветая венчиком белого дыма. Огненного озера
плоть не коснулась. Растворилась на полпути, ушла вверх, в жаркое темное
небо.
— Прощание... Рини Сакко, воспитанница, прощание...
Еще одно тело несется вниз, превращаясь в дым, возносясь к небесам
Геометров.
— Прощание... Данге Крин, оператор кварковых реакторов, прощание...
Я стоял над чашей крематория. Самого огромного и странного, который
только можно себе представить.
Наверное, таких погребальных вулканов много. Даже в таком уютном и
безопасном мире люди должны умирать чаще.
Но с меня хватит и этой сцены. До конца дней моих. Тьма, подсвеченная
лишь рукотворной гееной на дне кратера, сиреневые искры кабин, редкие
силуэты людей и разрезающий тишину равнодушный голос.
— Прощание... Хати Ленс, ребенок, прощание...
Чтобы понять жизнь чужих, надо взглянуть на их смерть.
Может это и правильно, что плоть превращается в пепел и уносится в
небо, чтобы осесть на землю, прорасти травой и деревьями?
Только, все равно, нужно что-то еще, кроме стерильных огненных печей
и балкончика для скорбящих друзей.
Хотя бы грубый цементный обелиск у воронки в глухой сибирской тайге.
Временный обелиск, так и не сменившийся гранитной стелой. И все же он
стоит, там, в ином мире, на моей Родине. И к нему можно прийти,
уткнуться в шершавый крошащийся край лбом и прошептать "Я пришел..."
Даже не зная, что говоришь сам с собой...
— Прощание...
— Пер?
Я обернулся, ловя себя на том, что все дальше и дальше склоняюсь над
краем чаши. Еще миг, другой — и я стал бы частью мира Геометров.
Просто, незатейливо и надежно.
Голос Катти остановил меня вовремя.
— Кто ты?
Она стояла у кабины, одной рукой опираясь о стеклянную стену за
спиной. Наверное, ей было страшно.
Хотя бы от собственных догадок.
— Катти, я хочу побыть один, — сказал я голосом Наставника Пера.
— Кто ты?
Я молчал.
Что я мог сказать? "Я человек с планеты Земля. Я пилот компании
"Трансаэро". Я тот, кто влез в тело Никки. Тот, кто убил Наставника
Пера."
— Никки? — прошептала она. — Никки, это ты? Я ведь знаю! Никки,
что с Наставником? Что с тобой, Никки? Никки!
Сломалось что-то во мне от взгляда этой измученной, уродливо
стриженной под ежик девчонки, крошечного живого колесика мира Геометров.
Чужой для меня, но родной для Никки Римера девочки.
Мое лицо расплавилось, потекло.
— Прощание...
Вы не умеете жить, Геометры. В своем благоустроенном мирке, со
сведенными к минимуму потребностями и обрезанными эмоциями, со
стремлением осчастливить весь мир — вы давным-давно мертвы. И хотя
Наставники еще долго могут гальванизировать труп — в нем не осталось
жизни.
Когда смерть превращается в спектакль — что-то неладно.
— Я Петр Хрумов, — сказал я, делая шаг к Катти. Лицо пылало, как от
ожога, теперь это было лицо Никки Римера, и на мгновение в глазах Катти
вспыхнула радость, смешанная с ужасом. Но я менялся вновь, меня
выворачивало, мышцы разбухали, тело раздавалось в плечах, скулы
разводило шире, а глаза меняли цвет...
— Прощание...
— Я чужой, — сказал я. — Я не Никки. Прости. Откуда мне было
знать, что его кто-то любит? Никки мертв.
Она замотала головой, отступая.
— Никки мертв, — повторил я. — Почти. Лишь во мне осталось что-то
его... извини...
Это было все равно, как надевать старую, уютную и привычную одежду.
Мое тело, тело Петра Хрумова, вернулось ко мне легко, без той чудовищной
боли, что принес облик Никки или Пера. Наверное, где-то внутри я
оставался самим собой. До конца.
Глаза Катти расширились. Она смотрела на меня, на чужака, сменившего
подряд, за какую-то минуту, два знакомых ей тела. Одежда Наставника Пера
трескалась на моих плечах. Наверное, я казался чудовищем.
Или давно уже им был?
Куалькуа, послушно менявший мою плоть, молчал. Может быть, полностью
подчинившись. Или мы уже так слились, что нам нет нужды разговаривать?
— Тень... — прошептала Катти.
Наверное, у них нет большего страха и большего проклятия.
В голосе девушки было брезгливое отвращение и ужас.
— Я ухожу. Не надо следовать за мной.
Не знаю, на что я надеялся. На вбитое в подсознание послушание? На
то, что только что был в облике Наставника Пера?
На тот краткий миг, когда я казался для Катти Никки Римером?
Она ударила меня. Попыталась ударить, точнее... Я отбил ее движение с
легкостью, подаренной Куалькуа. Перехватил руку, оттянул вверх,
освобождая себе пространство для удара. Так несложно было нанести
ответный удар — который надолго лишил бы ее сил преследовать меня.
Я коснулся ладонью ее щеки. Легкой и осторожной лаской — она любила
другого. И то, что он был мертв, а прах его никогда не вернется в небо
Родины, значения не имело.
Девушка замерла.
— Я не хотел, — сказал я. — Прости.
Она не сделала больше попытки меня остановить. Я коснулся терминала,
не отводя от Катти взгляда.
_Пункт назначения?_
_ Ближайший космодром Дальней Разведки._
_ Пункт назначения?_
В чем-то я ошибаюсь. Может быть, космодромы не имеют собственных
транспортных кабин?
_Кабина, расположенная наиболее близко к главному космодрому Дальней
Разведки..._
Пауза опять оказалась слишком долгой. Но все-таки двери открылись.
Я вошел, глянул на Катти — она зачарованно смотрела мне вслед.
Извини, девочка...
— Никки! — закричала она, громко и яростно. Двери сошлись, отсекая
крик, но она еще кричала, колотя кулачками в темное стекло.
Она меня не простит.
Наверное, транспортные кабины хранят память о точке последнего
перемещения, как иначе Катти смогла бы меня настигнуть? Но теперь она не
бросится вдогонку. Ее безумное подозрение превратилось в явь, и настала
пора поднимать тревогу. Звать на помощь.
Почему я не остановил ее? Это было так легко — погрузить девушку в
сон, парализовать, оглушить...
Голубой свет вспыхнул под ногами, и я мимолетно подумал, что в
призрачном свете гиперперехода выгляжу самым настоящим чудовищам. Клочья
одежды, сползающие с тела, кожа, покрывшаяся красными пятнами...
Потом сквозь темное стекло ударило солнце.
Я долго стоял, не решаясь выйти в открытую дверь. Так опустившийся,
грязный бродяга замирает на пороге чужого дома, остановленный чистотой и
свободой. Не принадлежащей ему чистотой.
И все-таки надо было идти. Я вышел из кабины, спустился по каменным
ступеням невысокого постамента, на котором стоял стеклянный цилиндр.
Хрупкий памятник на пустынном берегу.
Последний памятник свободе...
Шумел океан. Вечный и одинаковый, что в мире Геометров, что на Земле.
Везде и всегда океан был свободным. В него могли лить отраву, в нем
могли чертить границы. На берегу могли строить космодромы, с которых
уходят в небо корабли, несущие Дружбу.
А океан жил.
Океан не помнил обид.
Подобно небу он верил в свободу, подобно небу — не терпел преград. Я
стоял на мокром песке, волны лизали ноги, и так легко было поверить, что
чужая звезда в небе — мое Солнце, а соленая вода — древняя колыбель
человечества.
Вот только линия берега — слишком ровная. Прямая как горизонт, и
такая же фальшивая. Если пойти вдоль берега, то ничего не изменится --
по правую руку потянутся низкие, словно подстриженные, рощицы, по левую
— будет шипеть прибой. Лишь песок под ногами изменит цвет, из желтого
станет белым, из белого — розовым, из розового — черным, и — обратно.
Полоска пляжа неощутимо для глаз повернет вправо, ее покроет снег, потом
снова потянется песок, и когда-нибудь, очень нескоро, я вернусь к этой
же точке, где волны все так же будут ласкать берег...
Один человек — уже слишком много, чтобы изменить мир.
Я сделал шаг, и вода с шипением заполнила мои следы.
Мир — уже слишком мал, чтобы оставить его в покое.
Хочу я того, или нет, но во мне навсегда останется душа Ника. Часть
этого мира. Он будет жить. Или я буду жить — за него.
Только морю и небу знаком покой.
Я поднял правую руку, посмотрел на нее — и пальцы стали удлиняться.
Я лепил их взглядом, превращая человеческую плоть в острые изогнутые
когти.
Впрочем, есть ли у меня еще право называть себя человеком?
Где-то далеко-далеко Ник Ример, которого не было среди живых, шепнул:
_-- "А память,
из чего она состоит
как она выглядит
и какой потом обретает вид
эта память..."_
Откуда я знаю ответ, Ник?
Один человек — уже слишком много, чтобы изменить мир.
Но я не один.
Я больше никогда не буду один.
И, значит, что-то смогу.
Конец первой книги.
В тексте использованы стихи Жака Превера.
Поділитися у соцмережах
