Жанр: Электронное издание
simmd001
...сленны, а эстетические - субъективны, но
ценность существования любого предмета бесконечна, как "горы в лучах
солнца", и, будучи бесконечной, равна любому другому предмету и всем
истинам.
Уммон не хочет умирать.
Вот почему Ортодоксы, нарушив верность собственному Богу и своим
собратьям-ИскИнам, сообщили мне об этом. Более того, они создали меня, они
отобрали паломников: Ламию, Сола, Кассада и других, они организовали
утечку информации для Гладстон и нескольких ее коллег до нее, чтобы
человечество не пребывало в неведении. А теперь не побоялись развязать
открытую войну в Техно-Центре.
Уммон не хочет умирать.
"Уммон, если Техно-Центр будет разрушен, ты погибнешь вместе с ним?"
[Нет смерти во вселенной/
Ведь смерти нет///и смерти
Не должно быть///стенай/стенай/
По этой бледной Омеге увядшей расы] [Д.Китс. "Падение Гипериона",
песнь первая, 423-425]
Слова были моими или почти моими - фрагмент из второй попытки создать
эпопею о смерти богов и роли поэта в войне мира против боли.
Уммон не умрет, если обиталище Техно-Центра - нуль-сеть - будет
разрушено, но голод Высшего Разума наверняка обречет его на погибель. Куда
он убежит, если Техно-Центр Сети будет уничтожен? Мне видится метасфера -
эти нескончаемые сумрачные пейзажи, где за ложным горизонтом таятся
исполинские темные фигуры.
Я знаю: если я спрошу его об этом, Уммон не ответит.
Поэтому я спрошу о чем-нибудь другом.
"А Ренегаты, чего они хотят?"
[Того же, чего хочет Гладстон\\
Покончить
с симбиозом ИскИнов и человечества]
"Путем уничтожения человечества?"
[Очевидно]
"Но почему?"
[Мы поработили вас
силой/
техникой/
бусами и безделушками
устройствами/которых вы не можете ни создать
ни понять\\
Спин-звездолет мог бы родиться у вас/
но нуль-сеть/
мультипередатчики и приемники/
мегасфера/
жезл смерти
Никогда\\
Как индейцы Сиу приняли винтовки/лошадей/
одеяла/ножи и бусы/
вы схватили дары/
раскрыли нам свои объятья
и потеряли себя\\
Но подобно белому человеку
торговавшему оспенными одеялами/
подобно рабовладельцу на его собственной
плантации/
или на его Веркшутце Дехеншуле
Гештальтфабрик/
мы потеряли самих себя\\
Ренегаты хотят покончить
с симбиозом/
вырезав из вашего тела паразита/
человечество]
"А Богостроители? Они тоже готовы умереть? Уступишь место вашему
ненасытному ВР?"
[Они думают
как думал ты
или как думал ваш софист
Морской Бог]
И Уммон читает стихи, от которых я в сердцах отказался когда-то - не
потому, что они плохи, а потому, что я до конца не верил в стоящую за ними
истину.
Эту истину разъясняет обреченным титанам Океан, бог Моря, который
вскоре будет низложен. В сущности, из-под моего пера вышел гимн эволюции,
написанный, когда Чарльзу Дарвину было девять лет от роду. Я слышу эти
близкие моему сердцу слова и вспоминаю, как писал их октябрьским вечером
девять веков назад, - бессчетное множество миров и вселенных назад, - и
мне кажется, будто они впервые звучат по-настоящему:
[О вы, кто дышит только жаждой мести/
Кто корчится/ лелея боль свою/
Замкните слух/\ мой голос не раздует
Кузнечными мехами вашу ярость\\
Но вы/ кто хочет правду услыхать/
Внимайте мне/\ я докажу/ что ныне
Смириться поневоле вы должны/
И в правде обретете утешенье\\
Вы сломлены законом мировым/
А не громами и не силой Зевса\\
Ты в суть вещей проник/ Сатурн великий/
До атома/\ и все же ты/// монарх
И/ ослепленный гордым превосходством/
Ты упустил из виду этот путь/
Которым я прошел к извечной правде\\
Во-первых/как царили до тебя/
Так будут царствовать и за тобой/\
Ты///не начало не конец вселенной\\
Праматерь Ночь и Хаос породили
Свет/// первый плод самокипящих сил/
Тех медленных брожении/что подспудно
Происходили в мире\\ Плод созрел/
Явился Свет/ и Свет зачал от Ночи/
Своей родительницы/ весь огромный
Круг мировых вещей\\ В тот самый час
Возникли Небо и Земля/\ От них
Произошел наш исполинский род/
Который сразу получил в наследство
Прекрасные и новые края\\
Стерпите ж правду/ если даже в ней
Есть боль\\ О неразумные/// принять
И стойко выдержать нагую правду///
Вот верх могущества\\ Я говорю/\
Как Небо и Земля светлей и краше/
Чем Ночь и Хаос/ что царили встарь/
Как мы Земли и Неба превосходней
И соразмерностью прекрасных форм/
И волей/ и поступками /и дружбой/
И жизнью/ что в нас выражена чище/
Так нас теснит иное совершенство/
Оно сильней своею красотой
И нас должно затмить/ как мы когда-то
Затмили славой Ночь\\ Его триумф///
Сродни победе нашей над начальным
Господством Хаоса\\ Ответьте мне/
Враждует ли питательная почва
С зеленым лесом/ выросшим на ней/
Оспаривает ли его главенство
А дерево завидует ли птице/
Умеющей порхать и щебетать
И всюду находить себе отраду
Мы/// этот светлый лес/ и наши ветви
Взлелеяли не мелкокрылых птах///
Орлов могучих/ златооперенных/
Которые вас выше красотой
И потому должны царить по праву\\
Таков закон Природы/\ красота
Дарует власть\\
//\\//\\//\\
Да будет истина вам утешеньем] [Д.Китс. "Гиперион", книга вторая,
172-229, 242 (пер. Г.Кружкова)]
"Очень неплохо, - думаю я, обращаясь к Уммону, - но веришь ли ты в
это?"
[Ни в коей мере]
"Богостроители верят?"
[Да]
"И они готовы погибнуть, уступая дорогу Высшему Разуму?"
[Да]
"Может быть, это наивно, но я все-таки спрошу тебя, Уммон: зачем
воевать, если победитель известен? Ты сам сказал, что Высший Разум уже
существует - в будущем, и враждует с человеческим божеством, даже
отправляет вам из своего будущего информацию, которой вы делитесь с
Гегемонией. Богостроители вправе трубить в фанфары. Зачем же воевать и
суетиться?"
[Гвах!]
[Я учу тебя/
леплю лучшую воскрешенную личность
из всех вероятных/
даю тебе возможность бродить среди людей
в медленном времени/
чтобы закалить твою сталь/
но ты все еще
мертворожденный]
Я надолго задумываюсь. И снова спрашиваю:
"Будущее многовариантно?"
[Меньший свет спросил Уммона//
Будущее многовариантно//
Уммон ответил//
Есть ли у собаки блохи]
"Но тот вариант, в котором Высший Разум получает власть, наиболее
вероятен?"
[Да]
"А существует вариант, где Высший Разум возникает, но человеческое
божество не допускает его к власти?"
[Отрадно/
что даже
мертворожденный
может соображать]
"Ты, кажется, сказал Ламии, что человеческое... сознание (термин
"божество" кажется мне глуповатым), что этот человеческий Высший Разум
является триединым по своей природе?"
[Интеллект/
Сопереживание/
Связующая Пустота]
"Связующая Пустота? Ты имеешь в виду V(Gh/c^3) и V(Gh/c^5)?
Планковские длину и время? Квантовую реальность?"
[Осторожно/
Китс/
думанье может у тебя войти в привычку]
"И Сопереживание - та самая ипостась троицы, что дезертировала в
прошлое, не желая воевать с вашим ВР?"
[Правильно]
[Наш ВР и ваш ВР
послали назад
Шрайка/
чтобы отыскать его]
"Наш ВР?! Человеческий Высший Разум тоже посылал Шрайка?"
[Он допустил это]
[Сопереживание
чужеродная и бесполезная штука/
червеобразный аппендикс
интеллекта\\
Но человеческий Высший Разум провонял им/
и мы стараемся болью
выгнать его из убежища/
потому и возникло дерево]
"Дерево? Терновое дерево Шрайка?"
[Конечно]
[Оно транслирует боль
по мультилинии и инфоканалам/
как ввинчивается свист
в ухо дога\\
Или бога]
Постигнув наконец истину, я чувствую, как пошатнулся аналог моего
тела. Свистопляска вокруг яйцеобразного силового поля Уммона уже не
поддается описанию. Кажется, какие-то гигантские руки рвут в бешенстве
саму первооснову пространства. Хаос царит в Техно-Центре.
"Уммон, кто же воплощает человеческий ВР в наше время? Где оно
скрывается, это сознание, в ком дремлет?"
[Ты должен понять/
Китс/
единственным выходом для нас
было создание гибрида/
Сына Человека/
Сына Машины\\
И это прибежище должно быть таким привлекательным/
чтобы беглое Сопереживание
даже не смотрело на прочие обиталища\
Сознание почти божественное
какое только могли предложить
тридцать человеческих поколений/
воображение свободно странствующее
через пространство и время\\
И благодаря этим дарам
и соответствиям/
образовать связь между мирами/
которая позволила бы
этому миру ладить
с обеими сторонами]
"Уммон, мне осточертели твои двусмысленные благоглупости! Ты меня
слышишь, идол с металлическими мозгами? Кто же этот гибрид? Где он?"
[Ты отказался
от божественности дважды/
Китс\\
Если ты откажешься
в последний раз/
все закончится здесь/
потому что времени
больше нет]
[Иди!
Иди и умри чтобы жить!
Или поживи еще немного и умри
для нас всех!
В любом случае Уммон и остальные
больше не желают
иметь дело с
тобой!]
[Убирайся!]
Потрясенного, не верящего собственным ушам, меня не то роняют, не то
швыряют, и я несусь сквозь просторы Техно-Центра, как осенний лист в
урагане, пролетаю без руля и без ветрил через мегасферу и проваливаюсь в
еще более густой мрак метасферы, распугивая непристойной бранью встречные
тени.
Здесь - бескрайние просторы, ужас, тьма. И огонек костра где-то
внизу.
Я плыву к нему, молотя руками и ногами по бесформенной вязкости.
"Это Байрон тонет, - мелькает мысль, - Байрон, а не я". Если мне и
суждено захлебнуться, то лишь в собственной крови и ошметках легочной
ткани.
Но теперь, по крайней мере, у меня есть выбор. Я могу предпочесть
жизнь. Остаться смертным, не кибридом, а человеком, не Сопереживанием, а
поэтом.
Выбиваясь из сил, я плыву против течения к далекому огоньку.
- Хент! Хент!
Помощник Гладстон, пошатываясь, входит в комнату. Его длинное лицо
посерело от тревоги и усталости. Еще ночь, но обманчивые предрассветные
сумерки уже подползают к окну.
- Боже мой, - произносит Хент, в ужасе глядя на мою грудь.
Скосив глаза, я вижу яркие, почти праздничные разводы артериальной
крови на рубашке и простынях.
Хента разбудил мой кашель; приступ кровохарканья вернул меня на
Площадь Испании.
- Хент! - я задыхаюсь и снова валюсь на подушки. Нет даже сил
шевельнуться.
Хент садится на кровать, берет меня за руку. Он понимает, что я
умираю.
- Хент, - шепчу я, - есть новости, чудесная информация. Просто
чудесная!
- Потом, Северн. Отдыхайте. Я наведу здесь порядок, и тогда вы мне
все расскажете. Времени у нас много.
Я пытаюсь привстать и висну у него на руке, цепляясь липкими пальцами
за плечо.
- Нет, - шепчу я, слыша, как в такт клокотанию в горле булькает
фонтан за окном. - Не так уж много. Пожалуй, у нас его совсем нет.
Умирая, я понял наконец, что не являюсь ни избранным сосудом
человеческого Высшего Разума, ни единством ИскИна и человеческого духа, и
вообще - никакой я не Избранный.
Я просто поэт, умирающий вдали от дома.
42
Полковник Федман Кассад погиб в бою.
Мельком взглянув на Монету, Кассад бросился за Шрайком. Миг
головокружения - и все вокруг залил яркий солнечный свет.
Шрайк прижал руки к корпусу и попятился. Казалось, в его глазах
отражается кровь, забрызгавшая скафандр Кассада. Кровь Кассада.
Полковник огляделся. Они снова оказались в Долине Гробниц, но как
здесь все изменилось! На месте каменистой пустоши, примерно в
полукилометре от долины, вырос лес. На юго-западе, где раньше виднелись
руины Града Поэтов, мягко сияли в лучах заката башни и сводчатые галереи
большого города, обнесенного крепостным валом. Между городом и долиной
раскинулись луга с высокой травой, колыхавшейся под ветерком, который
изредка налетал с вершин Уздечки.
Слева от Кассада простиралась сама Долина. Ее изъеденные эрозией
скальные стены осели и поросли бурьяном. А Гробницы... Похоже, их только
что соорудили - с Обелиска и Монолита еще не были убраны строительные
леса. Стены и крыши ослепительно сверкали, точно их позолотили и на
совесть отполировали, но входы были закрыты наглухо. Вокруг Сфинкса
громоздились какие-то таинственные машины, опутанные толстыми кабелями.
Кассад наконец догадался: он попал в далекое будущее - на несколько веков,
а то и тысячелетий вперед - в канун дня, когда Гробницы были отправлены в
прошлое.
Он обернулся.
Несколько тысяч мужчин и женщин выстроились рядами на травянистом
склоне, бывшем когда-то скалой. Все стояли молча, пожирая Кассада глазами,
словно солдаты, ожидающие приказа полководца. Кое-где мерцали силовые
скафандры, но гораздо чаще встречались шерсть, чешуя и крылья. Кассад уже
видел подобных людей - в том месте/времени, где его исцелили.
Монета. Она стояла между Кассадом и этой странной армией - мягкий
бархатисто-черный комбинезон, силовое поле вокруг талии, красный шарф на
шее и какое-то оружие с тонким, словно былинка, стволом за плечами - и не
сводила с него глаз.
От этого взгляда раны полковника заныли с новой силой, и он
покачнулся.
Монета не узнавала его. Ее лицо выражало ожидание, недоумение...
страх?.. То же самое, что и лица остальных. Долина была погружена в тишину
- только ветер порой хлопал флажком или шуршал травой. Кассад смотрел на
Монету, она - на него.
Шрайк, почти по колено в траве, застыл стальным истуканом в десяти
метрах от полковника.
А позади Шрайка, преграждая путь к долине, выстроились легионы
Шрайков. Плечом к плечу, ряд за рядом. Острые, как бритвы, клинки сверкали
в лучах заката.
"Своего" Шрайка - ШРАЙКА - Кассад узнал лишь по пятнам крови на шипах
и панцире. В глазах монстра пульсировал багровый огонь.
- Это ты, не так ли? - раздался позади Кассада негромкий голос.
От резкого поворота он почувствовал головокружение. Монета! Она
застыла в нескольких шагах от него. Те же коротко подстриженные волосы и
глубокие зеленые глаза с коричневыми искорками, та же тонкая, почти
прозрачная кожа. Кассаду захотелось коснуться ее щеки, провести пальцем по
знакомому изгибу нежных губ, но руки словно налились свинцом.
- Это ты, - повторила Монета, но уже с утвердительной интонацией. -
Тот самый воин, чье появление я предсказывала.
- Ты не узнаешь меня, Монета? - В нескольких местах тело Кассада
разрублено почти до кости, но что боль от ран в сравнении с болью души в
этот миг!
Покачав головой, она знакомым движением откинула волосы со лба и
переспросила:
- Монета? Красивое имя. Оно означает и "Дочь Памяти", и
"напоминающая".
- Разве оно не твое?
Монета улыбнулась, и Кассаду вспомнилась ее улыбка на лесной поляне,
где они впервые встретились.
- Нет, - негромко ответила она. - Пока еще нет. Я только что прибыла
сюда. Мое странствие и служение еще не начались. - И она назвала Кассаду
свое имя.
Кассад заморгал и недоверчиво коснулся прохладной щеки.
- Я люблю тебя, - наконец сказал он. - Мы встречались на полях
сражений, затерянных в памяти. Ты всюду была со мной. - Он оглянулся. -
Это конец моего пути?
- Да.
Кассад обвел взглядом армию Шрайков, перегородившую долину.
- Значит, война? Несколько тысяч против нескольких тысяч?
- Война, - подтвердила Монета. - Несколько тысяч против нескольких
тысяч на десяти миллионах миров.
Кассад опустил веки и кивнул. Скафандр не переставал обрабатывать
раны и вводить ультраморфин, но боль и слабость нарастали.
- Десять миллионов миров, - он снова открыл глаза. - Значит,
последняя битва?
- Да.
- И победитель получит власть над Гробницами?
Монета бросила взгляд на долину.
- От победителя зависит, отправится ли первый, уже погребенный там
Шрайк прокладывать путь другим... - Она указала на армию Шрайков. - Или же
человечество будет само распоряжаться своим прошлым и будущим.
- Ничего не понимаю, - глухо сказал Кассад, - впрочем, солдаты вообще
мало что смыслят в политике. - Наклонившись, он поцеловал удивленную
Монету, снял с ее шеи красный шарф и аккуратно привязал этот клочок ткани
к стволу своей десантной винтовки. Индикаторы показывали, что заряды и
патроны еще не кончились. - Я люблю тебя.
Федман Кассад вышел вперед и, протянув руки к людям, молча стоявшим
на склоне, крикнул в полный голос:
- За свободу!
- За свободу! - грянули в ответ три тысячи голосов, и по долине
прокатилось эхо.
Высоко держа винтовку с развевающимся на ветру алым лоскутом, Кассад
повернулся к Шрайку. Тот двинулся ему навстречу, раскинув руки и вытянув
пальцелезвия.
И Кассад с боевым кличем бросился на Шрайка. Монета не отставала от
него ни на шаг. За ними шли тысячи.
Когда все кончилось, Монета с горсткой уцелевших Избранных Воинов
отыскала Кассада на кровавом жнивье. Они осторожно извлекли его из
смертельных объятий искореженного Шрайка, омыли и обрядили истерзанное
тело и понесли сквозь расступающуюся толпу к Хрустальному Монолиту.
Там тело полковника опустили на возвышение из белого мрамора, сложив
оружие в ногах. Перед Гробницей запылал огромный костер, и во все уголки
долины двинулись мужчины и женщины с факелами в руках. Все новые и новые
люди спускались с лазурного неба - на хрупких с виду летательных
аппаратах, напоминавших мыльные пузыри, на энергетических крыльях, просто
на зеленых и золотых светящихся кольцах.
Позже, когда над озаренной пламенем костров долиной засверкали
холодные звезды, Монета простилась со всеми и вошла в Сфинкс. Люди запели.
На поле битвы среди изорванных знамен и изрубленных панцирей, обломков
клинков и оплавленных кусков металла шныряли мелкие грызуны.
К полуночи пение прекратилось. Толпы провожающих, затаив дыхание,
отпрянули назад. Гробницы Времени засветились. Яростный антиэнтропийный
прилив отбросил людей к воротам долины, к сияющему в ночи городу.
А огромные Гробницы вкруг задрожали, свежая позолота потемнела, стала
бронзовой. И они начали, свой долгий путь в прошлое.
Преодолевая бешеный напор ветра, Ламия Брон миновала светящийся
Обелиск. Песок обжигал кожу и резал глаза. На вершинах скал плясали
трескучие статические разряды, сливавшиеся с призрачным свечением Гробниц.
Закрыв руками лицо, Ламия медленно брела вперед, время от времени
выглядывая в щелочку между пальцами.
Поравнявшись с Хрустальным Монолитом, Ламия остановилась. Сквозь
разбитые панели струился золотистый свет, выхватывая из темноты
беснующиеся дюны на дне долины. В гробнице кто-то был.
Ламия пообещала Силу никуда не сворачивать, но теперь она отчетливо
видела внутри Монолита человеческий силуэт. Кассад, пропавший без вести?
Консул? Вдруг он вернулся, а они и не заметили из-за бури? Или, может
быть, отец Дюре?
Ламия двинулась к озеру золотого света и, помедлив перед рваной
дырой, ведущей в гробницу, шагнула внутрь.
Она очутилась в грандиозном зале с чуть заметной в сумраке прозрачной
крышей. От странного золотого света, похожего на солнечный, стены казались
янтарными. Ярче всего была освещена площадка в центре зала.
На небольшом возвышении покоился Федман Кассад, облаченный в черный
мундир ВКС. Его могучие, иссиня-бледные руки были сложены на груди. В
ногах лежала старая десантная винтовка и еще какое-то, незнакомое Ламии
оружие. Суровое лицо полковника застыло в смертном покое. Несомненно, он
был мертв - в воздухе, точно запах ладана, повисла гробовая тишина.
Но Ламия смотрела не на полковника.
Опустившись на одно колено, перед ложем Кассада застыла зеленоглазая
красавица лет двадцати пяти - двадцати восьми в черном комбинезоне. Ламия
вспомнила историю полковника и мгновенно узнала его фантастическую
возлюбленную.
- Монета, - прошептала она.
Правой рукой женщина касалась, камня рядом с телом полковника. Вокруг
ложа плясали фиолетовые силовые поля, и какая-то неведомая энергия
струилась сквозь воздух, преломляя золотые лучи, так что
коленопреклоненная женщина в черном оказалась окутанной призрачной дымкой.
Вот она подняла голову и, увидев Ламию, поднялась на ноги и кивнула.
Ламия шагнула к ней. Тысячи вопросов вертелись у нее на языке, но
темпоральный прилив в зале достиг апогея. Страшное головокружение швырнуло
ее назад.
А когда Ламия очнулась, погребальное ложе с телом Кассада под силовым
полем стояло на прежнем месте, но Монета исчезла.
Ей захотелось броситься назад, к Солу, чтобы рассказать ему обо всем
и переждать с ним бурю и ночь. Но сквозь скрежет бури и завывания ветра до
Ламии вновь донеслись отдаленные крики. Там, за песчаной завесой, терновое
дерево...
Подняв воротник, Ламия Брон вышла наружу и двинулась сквозь бурю к
Дворцу Шрайка.
Висящая посреди космоса каменная глыба напоминала гору из детской
книжки. Здесь было все: зазубренные пики, острые гребни и отвесные склоны,
узкие каменные карнизы и широкие террасы и, наконец, одетая в снеговую
шапку вершина, на которой мог бы уместиться всего один человек, да и то,
стоя на одной ноге.
Изгибаясь на бегу, река спускалась из космоса в полукилометре от горы
и, преодолев многослойное силовое поле, достигала наконец самой широкой
террасы и неправдоподобно медленно устремлялась в пропасть, к следующей
каменной ступени. Там она растекалась широким веером бегущих пол гору
ручьев.
Заседание Трибунала происходило на самой высокой террасе. Семнадцать
Бродяг - шесть мужчин, шесть женщин и пять особей неопределенного пола -
расположились внутри каменного круга, охваченного кольцом-лужайкой,
которая, в свою очередь, была огорожена стеной скал. Посреди всех этих
кругов стоял Консул.
- Вам известно, что мы знаем о вашем предательстве? - начала допрос
Свободная Дженга, Глашатай полноправных граждан Клана Свободных из Роя
Тельца.
- Известно, - ответил Консул, облаченный в свой лучший темно-синий
костюм и темно-бордовую накидку. Голову украшала парадная треуголка.
- Мы знаем, что вы убили Свободную Андиль, Свободного Илиама,
Центрального Бетца и Специального Торренса.
- С техниками я не был знаком, только с Андиль, - тихо ответил
Консул.
- Но вы их убили?
- Да.
- Безо всякого повода? Без предупреждения?
- Да.
- Убили, чтобы завладеть устройством, доставленным ими на Гиперион.
Машиной, которая, как мы сообщали вам, остановит так называемые
темпоральные приливы, распахнет Гробницы Времени и освободит Шрайка.
- Да. - Консул отрешенно глядел в пространство поверх плеча Свободной
Дженги, словно пытался разглядеть что-то вдали.
- Вам объяснили, - продолжала Дженга, - что устройство будет включено
лишь после того, как мы выдворим из системы корабли Гегемонии. В канун
нашей высадки и оккупации Гипериона. Когда появится возможность установить
контроль над... Шрайком.
- Да.
- Тем не менее вы убили наших людей, отправили нам ложный рапорт и
самовольно включили устройство - за много лет до оговоренного срока.
- Да.
Мелио Арундес и Тео Лейн с мрачным видом стояли позади Консула.
Свободная Дженга скрестила на груди руки. Это была типичная
представительница племени Бродяг - высокая, худая, безволосая. Она носила
мантию, от которой не отказалась бы и королева - сапфирно-синюю,
переливающуюся, словно впитывающую свет. Ее лицо было далеко не молодым,
но кожа оставалась гладкой, а темные глаза смотрели зорко и проницательно.
- Это произошло четыре ваших стандартных года назад. Неужели вы
думали, что мы забудем об этом? - продолжала она.
- Нет. - Консул взглянул ей прямо в глаза, и уголки его губ дрогнули.
- Свободная Дженга, я хорошо знаю, что о предательстве не забывают.
- И тем не менее вы вернулись к нам.
Консул молчал. Стоявший чуть поодаль Тео Лейн думал только об одном -
чтобы ветер не сорвал с головы Консула треуголку. Происходящее казалось
ему кошмарным сном. Чего стоило одно плавание по космической реке!
Возле корабля их ждала длинная низкая гондола с экипажем из трех
Бродяг. Когда гости уселись на средней скамье, рулевой оттолкнулся длинным
шестом, и лодка, даже не развернувшись, поплыла туда, откуда прибыла.
Казалось, река потекла вспять. Завидев впереди водопад, Тео зажмурился.
Однако секундой позже, когда он приоткрыл один глаз, низ все еще оставался
внизу, а река текла, как и подобает нормальной водной артерии. Правда,
теперь с одной стороны выгнулась зеленая стена - поверхность их астероида,
а сквозь двухметровую толщу воды за бортом виднелось не дно, а звезды.
Затем лодка преодолела силовое поле - рубеж атмосферы - и
стремительно понеслась по извивающейся ленте воды. Река, очевидно, была
заключена в силовую трубу - иначе путешественники задохнулись бы, - только
невидимую. На тамплиерских кораблях-деревьях и в экзотических отелях в
открытом космосе силовые заграждения успокоительно мерцали. Здесь же река,
лодка и люди оставались наедине с необъятной Вселенной.
- Сомнительно, чтобы река служила обычной транспортной артерией, -
неуверенно проговорил Арундес.
Тео заметил, что профессор вцепился в борт мертвой хваткой. Ни
Бродяга, сидевший на корме, ни двое на носу не снизошли до общения с ними
- лишь утвердительно кивнули, когда Консул спросил, та ли это лодка,
которую обещали.
- Они хотят, пустить пыль в стаза, - шепотом пояснил Консул. - Эту
реку используют, когда Рой на отдыхе, да и то исключительно в
церемониальных целях. Движение астероидов только усиливает впечатление.
- Чтобы подавить нас техническим превосходством? - вполголоса спросил
Тео.
Консул кивнул.
Река делала кульбиты и сальто-мортале, иногда чуть ли не поворачивая
обратно, образовывала умопомрачительные петли, скручивалась в тугую
спираль, как фибропластовый канат, - и ни на миг не переставала сверкать
на ослепительном солнце Гипериона. Порой она заслоняла его, и тогда вода
казалась
...Поділитися у соцмережах
