Жанр: Электронное издание
simmd001
...дким замечанием.
Умирая, трудно оставаться великодушным. Всю жизнь я старался быть добрым,
доброжелательным... но к чему мне это теперь, на пороге смерти, когда беда
настигла меня самого и я судорожно выхаркиваю ошметки собственных легких в
окровавленные носовые платки?
- Северн!
Нет, это не мой голос: меня трясет за плечи Хент. Он до сих пор
уверен, что это мое настоящее имя. Я отталкиваю его и снопа падаю на
подушки.
- В чем дело? Что случилось?
- Вы стонали, - говорит помощник Гладстон. - Кричали что-то.
- Кошмары. Больше ничего.
- Ваши сны не просто сны, - качает головой Хент и, подсвечивая себе
лампой, оглядывает тесное помещение. - Какая ужасная квартира, Северн.
Я кисло улыбаюсь:
- Влетает мне в кругленькую сумму - двадцать восемь шиллингов
ежемесячно. Семь скуди. Просто грабеж среди бела дня.
Хент хмурится. Резкий свет лампы еще сильнее выделяет морщины,
прорезавшие его лицо.
- Послушайте, Северн, я знаю, кто вы. Гладстон рассказала, что вы -
воссозданная личность поэта Китса. Его кибрид. Теперь ясно, что все это...
- он жестом обводит комнату, черные прямоугольники окон, наши тени,
высокую кровать, - каким-то образом связано с вашей истинной природой. Но
как? Что за игру затеял с нами Техно-Центр?
- Понятия не имею, - чистосердечно признаюсь я.
- Но это место вам знакомо?
- О да, - отвечаю я. - Еще бы.
- Расскажите о себе, - просит Хент. Его сдержанность и неподдельное
участие располагают к откровенности.
И я рассказываю ему о Джоне Китсе, поэте, родившемся в 1795 году, о
его недолгой, богатой на горести жизни, о смерти в 1821 году от чахотки, в
Риме, вдали от друзей и возлюбленной. Рассказываю о моем инсценированном
"исцелении" в этой самой комнате, о решении взять имя художника Джозефа
Северна - случайного знакомого, не покидавшего Китса до самой его смерти.
И, наконец, о кратком пребывании в Сети в качестве наблюдателя,
обреченного видеть в своих снах паломников к Шрайку и многое другое.
- Снах? - удивляется Хент. - Вы хотите сказать, что даже сейчас
видите сны о событиях, происходящих в Сети?
- Да. - И я пересказываю ему свои сновидения, связанные с Гладстон,
гибелью Небесных Врат и Рощи Богов, непонятными событиями на Гиперионе.
Хент не перестает расхаживать по маленькой комнате, меряя своей
длинной тенью голые стены.
- А связаться с ними вы можете?
- С теми, кого сижу во сне? С Гладстон? - Я на секунду задумываюсь. -
Увы, нет.
- Вы уверены?
Я пытаюсь ему объяснить:
- Меня самого в этих снах нет. У меня нет ни голоса, ни облика...
никакого способа дать знать о себе.
- Но ведь иногда вы подслушиваете их мысли?
Это так. Точнее, почти так.
- Их переживания словно становятся моими...
- В таком случае, оставьте и вы след в их мыслях. Хотя бы намекните,
где мы находимся.
- Невозможно!
Хент опускается на стул у кровати. Он как-то сразу состарился.
- Ли, - втолковываю я ему, - даже если бы я мог связаться с Гладстон
или с кем-нибудь еще, что толку? Ведь копия Старой Земли с этой
комнатушкой и фонтаном внизу находится в Магеллановом Облаке. Даже
спин-звездолету потребуется несколько сот лет, чтобы добраться сюда.
- Но можно предупредить их, - отзывается Хент. Кажется, еще немного и
он заплачет.
- Предупредить - но о чем? Все худшие предположения Гладстон
сбываются буквально на глазах. Думаете, она еще доверяет Техно-Центру?
Иначе бы нас не похитили так нагло. События развиваются столь
стремительно, что Гладстон не может с ними совладать. Никто не может.
Хент трет глаза, а потом, уткнув подбородок в сплетенные пальцы,
как-то странно смотрит на меня.
- А вы действительно воссозданная личность Китса?
Я молчу.
- Почитайте свои стихи. Или же сочините что-нибудь.
Я отрицательно качаю головой. Уже поздно, мы оба изнервничались и
устали, мой пульс все еще частит после недавнего кошмара. Я не позволю
Хенту разозлить меня.
- Давайте! - не отстает он. - Докажите, что вы улучшенный вариант
Билла Китса.
- Джона Китса, - поправляю я.
- Не все ли равно! Валяйте, Северн! Или Джон. Или как там вас еще
называют. Хоть один стишок.
- Ладно, - говорю я, не спуская с него глаз. - Слушайте.
Мальчишка озорной
Ничем не занимался.
Поэзией одной
Все время баловался.
Перо очинил
Вот такое!
И банку чернил
Прижимая
Рукою,
И еле дыша,
Помчался,
Спеша
К ручьям
И холмам,
И столбам
Придорожным,
Канавам,
Гробницам,
Чертям -
Всевозможным.
К перу он прирос
И только в мороз
Теплей укрывался:
Подагры боялся.
А летом зато
Писал без пальто,
Писал - удивлялся,
Что все не хотят
На север,
На север
Брести наугад,
На север
Брести наугад.
[Д.Китс "Песня о себе самом",
25-57 (Пер. И.Ивановского)]
- Ну, не знаю, - Хент явно озадачен. - Что-то не похоже на поэта,
прославившегося в веках.
Мне остается лишь пожать плечами.
- Вы стонали во сне. Вам опять снилась Гладстон?
- Сегодня - нет. Это был... обыкновенный кошмар. Для разнообразия.
Хент встает, берет лампу и направляется к двери, унося с собой
единственный источник света. Я снова слышу журчание фонтана на площади и
возню голубей на карнизе.
- Завтра, - примирительно произносит Хент, остановившись в дверях, -
мы попытаемся распутать эту головоломку и найти выход из положения. Не
может быть, чтобы он не отыскался. Если они смогли перенести нас сюда,
значит, можно отсюда выбраться.
- Да, - соглашаюсь я с притворной искренностью.
- Спокойной ночи, - говорит Хент. - И чтобы никаких кошмаров.
Договорились?
- Договорились, - снова соглашаюсь я. Врать так врать.
Монета оттащила раненого Кассада от Шрайка. Ее поднятая рука,
казалось, пригвоздила чудовище к месту. Выдернув из-за пояса своего
скафандра синий тороид, женщина быстро взмахнула им за спиной.
В воздухе повис пылающий золотой овал в человеческий рост.
- Не держи меня, - пробормотал Кассад. - Дай нам закончить.
Там, где лезвия Шрайка пробили защиту, на скафандре запеклась кровь,
полуотсеченная правая ступня болталась как тряпка. На ногах полковник
удержался лишь благодаря тому, что во время схватки буквально повис на
Шрайке, словно в каком-то жутком танго.
- Не держи меня, - повторил Кассад.
- Молчи! - резко бросила Монета. И потом, с нежностью и болью: -
Замолчи, милый.
Она втащила его в овал, и Кассад тут же зажмурился от ослепительного
света.
От удивления он даже позабыл о боли, раздирающей его тело. Они уже не
на Гиперионе - в этом он был уверен. Широкая равнина простиралась до
самого горизонта - куда более далекого, чем допускали логика и опыт.
Низкая оранжевая трава, если это была трава, покрывала луга и низкие
холмы, делая их похожими на исполинскую мохнатую гусеницу. Тут же торчали
странные штуковины (возможно, деревья?), похожие на эшеровы фигуры из
армированного углепласта - причудливые стволы и ветви, темно-синие и
лиловые овальные листья, сверкающие под льющимся с неба светом.
Но не солнечным. Когда Монета принялась оттаскивать Кассада от
исчезнувшего портала (если это был портал, ибо полковник мог поклясться,
что переместился не только в пространстве, но и во времени), он, подняв
глаза к небу, испытал настоящее потрясение. Было светло, как днем на
Гиперионе; нет, как в полдень на Лузусе, как в разгар лета на знойной
родине Кассада - марсианской Фарсиде. Но не от солнца. В небе теснились
звезды, созвездия, звездные скопления - мириады звезд. Их было так много,
что для темноты просто не осталось места. Настоящий планетарий о десяти
проекторах, промелькнуло в голове у Кассада. Будто в центре галактики.
Центр галактики.
Из сумрака под эшеровыми деревьями появились люди в таких же
энергоскафандрах и обступили Кассада и Монету. Один из мужчин - великан
даже по Кассадовым, марсианским меркам, - оглядев его, обернулся к Монете.
Кассад ничего не слышал, но догадался, что они разговаривают.
- Ложись, - велела Монета, укладывая Кассада на бархатистую оранжевую
траву. Он попытался сесть, что-то сказать, но две ладони - Монеты и
великана - прикоснулись к его груди, и он покорно лег. Перед глазами
медленно закружились фиолетовые листья, заслоняя многозвездное небо.
Еще одно прикосновение, и скафандр Кассада выключился. Полковник
зашевелился, пытаясь прикрыть свою наготу, но Монета удержала его на
месте. Сквозь жгучую боль Кассад смутно ощутил, как великан касается его
изрезанных рук и груди, проводит серебряной ладонью по ноге, сжимает
рассеченное ахиллово сухожилие. И вслед за этим по его телу начала
разливаться прохлада. Ему казалось, что он, как воздушный шарик,
поднимается над оранжевой равниной и холмами - все выше и выше, к
усеянному звездами своду, где его поджидает неясная фигура, темная, как
грозовая туча, и огромная, как гора...
- Кассад, - прошептала Монета, и полковник вернулся к
действительности. - Кассад, - повторила она, целуя его в щеку. Как по
волшебству, полковника вновь окутало ртутное силовое поле.
С помощью Монеты полковник кое-как сел и помотал головой. Ощутив
привычное давление скафандра, он поднялся на ноги. Боль исчезла,
сменившись легким покалыванием на месте заживших порезов и ран. Кассад
сунул руку под скафандр и пощупал кожу, согнув ногу в колене, дотронулся
до пятки. Даже рубцов не осталось.
- Спасибо, - произнес он, обернувшись к великану.
Тот кивнул и неторопливо отошел к остальным.
- Он здесь вроде доктора, - сказала Монета. - Целитель.
Но Кассад ничего не слышал: все его внимание было поглощено этими
удивительными существами. Несомненно людьми - он чувствовал это, - но,
черт возьми, до чего же разными! Скафандры - не серебристые, как у него с
Монетой, а самых невероятных расцветок - почти сливались с телами. Только
размытые контуры и едва заметные переливы выдавали их присутствие. А
внешность... Вокруг головы не уступавшего ростом Шрайку плотного и
лобастого целителя вздыбились гривой рыжие энергетические потоки; рядом с
ним стояла женщина ростом с ребенка, но несомненно взрослая, изящная, с
мускулистыми ногами, небольшой грудью и двухметровыми прозрачными
крыльями, И они вовсе не были украшением. Когда по оранжевой траве
скользнул легкий ветерок, маленькая женщина разбежалась, раскинула руки и
плавно взлетела.
За группой стройных женщин в синих скафандрах, с длинными
перепончатыми пальцами, сгрудились невысокие крепыши в панцирях и шлемах.
Лица их были закрыты забралами, как у морпехов ВКС, готовых принять бой в
вакууме, но Кассад догадался, что панцири - часть их тела. В восходящих
потоках воздуха парили крылатые мужчины; между ними пульсировали желтые
лазерные лучи, сплетаясь в удивительные узоры. По-видимому, лучи
испускались глазами, расположенными у них на груди.
Кассад встряхнул головой, но видение не исчезло.
- Пора, - сказала Монета. - А то как бы Шрайк не явился сюда за нами.
У этих воинов и без него полно дел.
- Где мы? - спросил Кассад.
Монета коснулась золотой пряжки на поясе, и в воздухе появился
фиолетовый овал.
- В далеком будущем. Точнее, в одном из многих будущих. В том, где
были созданы и отправлены в прошлое Гробницы Времени.
Кассад огляделся. Что-то огромное скользнуло по небу, заслонив тысячи
звезд и бросив на землю тень. Скользнуло и исчезло. Люди, мельком
посмотрев вверх, вернулись к своим занятиям. Одни собирали со странных
деревьев мелкие плоды, другие, обступив воина в панцире, рассматривали
энергокарты, которые тот вызывал, щелкая пальцами; крылатые, рассекая
воздух, понеслись к горизонту. А шарообразный индивидуум неопределенного
пола принялся зарываться в мягкую почву и вскоре скрылся в ней с головой -
[В самом начале/Первопричине/полубезмыслии
его присутствие.
- Где находится это место? - вновь спросил Кассад, словно не слышал,
что сказала Монета. - Что это такое? - Внезапно на глаза ему навернулись
беспричинные слезы. Будто, завернув за угол в чужом городе, он очутился
дома, в Фарсиде: давно умершая мать машет из дверей; забытых друзья зовут
играть в вышибалы.
- Пойдем, - настойчиво повторила Монета, подталкивая Кассада к
светящемуся овалу. Не сводя глаз с крылатых людей, тот сделал шаг, и
чудесная равнина исчезла.
Их окутала тьма. Через долю секунды включился визор скафандра, и
Кассад разглядел мерцающие стены Хрустального Монолита. На Гиперионе была
ночь. В небе клубились рваные тучи, завывал ветер. Долину освещало лишь
пульсирующее сияние Гробниц. Кассада пронзила острая, как у ребенка, тоска
по странному миру, где он только что побывал, но в следующий миг
наваждение прошло.
В пятистах метрах от него Сол Вайнтрауб склонился над Ламией Брон,
лежавшей на ступенях Нефритовой Гробницы. Из-за поднятого в воздух песка
они не замечали Шрайка, который словно тень скользил мимо Обелиска.
Скользил к ним.
Соскочив с мраморной глыбы, Федман Кассад бросился вниз по тропе,
перепрыгивая через хрустальные осколки. Монета повисла у него на руке.
- Остановись! - в голосе Монеты звучали нежность и отчаяние. - На
этот раз Шрайк убьет тебя.
- Там мои друзья, - возразил Кассад. Его разодранный десантный
скафандр валялся на прежнем месте. Обшарив Монолит, полковник нашел свою
десантную винтовку и ленту с гранатами. Убедившись, что винтовка цела,
Кассад проверил заряд и, щелкнув предохранителем, бросился на перехват
Шрайка.
Меня разбудил звук льющейся воды. На миг почудилось, будто я лежу на
речном берегу, у Лодорского водопада, рядом - Браун, мой товарищ по пешим
странствиям. Но стоит открыть глаза... Вокруг тьма более беспросветная,
чем тьма Гипериона в моих снах, а заунывный плач воды ничуть не похож на
грозный рокот водопада, воспетого Саути. Чувствую себя ужасно - но это не
та саднящая боль в горле, которую я заработал, когда мы с Брауном сдуру
взобрались на рассвете на Скиддоу, - нет, меня душит страшная, смертельная
болезнь, от которой ломит все тело, а в груди и животе клокочет огненная
мокрота.
Встаю, на ощупь пробираюсь к окну. Под дверью, ведущей в комнату
Хента, - тусклая полоска света. Видно, он заснул, не погасив лампы. Мне
следовало поступить так же, но теперь уже нет смысла: прямоугольник окна
чуть светлее заполнившего комнату мрака.
Воздух свеж и пахнет дождем. Над крышами Рима пляшут молнии, и я
понимаю, что меня разбудил гром. Нигде ни огонька. Высунувшись из окна,
вижу лестницу над площадью, мокрую от дождя, и среди молний - черные
силуэты башен Тринита-дель-Монти. С лестницы дует холодный ветер.
Возвращаюсь к кровати и, набросив на плечи одеяло, подтаскиваю к окну
стул. Усаживаюсь. Сижу, гляжу в окно, думаю.
Я вспоминаю брата Тома, последние недели и дни его жизни, судороги,
сотрясавшие его тело на каждом вдохе и выдохе. Вспоминаю мать, ее бледное
лицо, светящееся в сумраке комнаты с зашторенными окнами. Нас с сестрой
приводили, позволяли коснуться ее влажной руки, поцеловать горячие
обметанные губы - и тут же выводили. Вспоминаю, как однажды, выходя,
украдкой вытер рот рукавом и боязливо покосился на сестру и родичей -
вдруг заметили?
При вскрытии тела Китса спустя сутки после смерти доктор Кларк и
хирург-итальянец обнаружили следующее (цитирую письмо Северна к другу):
"Ужаснейший из возможных случай туберкулеза... легкие совершенно
разрушены, их просто не осталось". Ни доктор Кларк, ни итальянец не могли
понять, как Китсу удалось прожить эти два месяца.
Я размышляю об этом, сидя в потемках и созерцая темную площадь,
прислушиваясь к клокотанию в груди и горле, ощущая, как боль словно огонь
пожирает мое тело, а непрерывно звучащий во мне крик - душу. Это кричит с
дерева Мартин Силен, виновный в том, что написал стихи, на которые у меня
не хватило здоровья и духу; кричит Федман Кассад, готовясь принять смерть
от клинков Шрайка; стонет Консул, не желающий совершить новое
предательство; кричат тысячи тамплиеров, оплакивая свой собственный мир и
брата своего, Хета Мастина. Кричит Ламия Брон, вспоминая убитого
любовника, моего двойника. Стонет на больничной койке Поль Дюре,
измученный ожогами и воспоминаниями, ни на миг не забывающий, что его
грудь когтят, выжидая урочного часа, крестоформы. Кричит Сол Вайнтрауб,
зовущий Рахиль. А в ушах его не смолкает жалобный крик новорожденной.
- Будь все проклято, - шепчу я и стучу кулаком по подоконнику. -
Проклято!
Спустя некоторое время, с появлением первых проблесков зари, я отхожу
от окна, ощупью добираюсь до кровати и ложусь - хоть на миг смежить веки.
Генерал-губернатора Гипериона Тео Лейна разбудила музыка, но он долго
не мог отличить сон от яви. Реаниматор, кушетка в корабельной
операционной, мягкая черная пижама... Наконец обрывочные воспоминания о
прошедших двенадцати часах начали выстраиваться алогической
последовательности: вот его извлекают из реаниматора, затем обклеивают
датчиками, а Консул и еще какой-то мужчина, склонившись над ним, задают
вопросы. По всей видимости, он дает вполне здравые ответы; и снова
забытье. Снится ему Гиперион, горящие города. Нет, города и в самом деле
горели!
Тео сел, едва не взлетев при этом к потолку, нашел на ближней полке
свою вычищенную и аккуратно сложенную одежду и быстро привел себя в
порядок. Музыка звучала то громче, то тише, чарующе глубокая - никакой
фонограмме не под силу воспроизвести все эти обертона.
Тео поднялся на прогулочную палубу и остолбенел. Люки были распахнуты
настежь, балкон выдвинут, силовое поле, по-видимому, отключено. Здешней
силы тяжести едва хватало, чтобы удерживать его ноги на палубе, -
процентов двадцать гиперионовской или одна шестая стандартной.
Яркие солнечные лучи врывались через балконную дверь в кают-компанию,
где Консул сидел за старинным клавишным инструментом, который он именовал
роялем. К дверному косяку прислонился человек с бокалом в руке - археолог
Арундес. Консул исполнял что-то древнее и очень сложное, пальцы его
буквально летали над клавиатурой. Тео подошел ближе, чтобы заговорить с
ушедшим в себя Арундесом, и замер, пораженный открывшимся ему зрелищем.
Залитая светом полуденного солнца сочно-зеленая лужайка под балконом
тянулась до самого горизонта - впрочем, недалекого. На траве вольготно
расселись и разлеглись люди - видимо, слушатели импровизированного
концерта Консула. Но что это были за люди!
В первых рядах сидели худые индивидуумы в легких синих балахонах,
бледные и безволосые, как эстеты с Эпсилона Эридана. Но ими аудитория
отнюдь не ограничивалась. Обитателям Сети и не снилось такое разнообразие
форм. Люди, заросшие шерстью, покрытые чешуей и мохнатые, как пчелы, с
фасетчатыми глазами и усиками-антеннами. Хрупкие, как фигурки из
проволоки, с черными крыльями, в которые они запахивались, как в плащи.
Коренастые и мускулистые, как африканские буйволы, - их, должно быть,
создавали для планет с высокой гравитацией; даже лузусцы показались бы
рядом с ними дистрофиками. Какие-то диковинные существа, обросшие рыжей
шерстью, - длиннорукие, с короткими туловищами. Если бы не глаза,
светившиеся умом, их можно было бы принять за известных Тео по учебникам
земных животных, называвшихся орангутангами. Некоторые больше походили на
лемуров, чем на гуманоидов. На орлов, медведей, львов или древних
антропоидов, чем на обычных людей. И все же это были именно люди.
Внимательные глаза, расслабленные позы и сотни других едва уловимых
признаков принадлежности к роду человеческому (даже то, как существо с
крыльями бабочки извечным материнским жестом прижимало к груди своего
крылатого младенца) говорили о том, что это не инопланетяне и не животные.
Мелио Арундес обернулся и, улыбнувшись ошарашенному Тео, прошептал:
- Бродяги.
Тео Лейн только покачал головой. Эти красивые, почти эфирные создания
с выразительными лицами - варвары-Бродяги? Пленные Бродяги на Брешии были
все под одну гребенку: несоразмерно высокие и худые. И все же они больше
соответствовали стандартам Сети, чем это головокружительно пестрое
общество.
Тео снова покачал головой. Между тем исполняемая Консулом пьеса
достигла кульминации и завершилась ликующим аккордом. Сотни существ на
лужайке разразились восторженными аплодисментами, звучавшими в разреженном
воздухе необыкновенно мягко. Вскоре слушатели стали расходиться: одни
быстро скрылись за головокружительно близким горизонтом, другие, расправив
свои восьмиметровые крылья, поднялись в воздух. Остальные двинулись к
кораблю Консула.
Консул поднялся и, увидев Тео, улыбнулся ему.
- Ты как раз вовремя. Скоро начнутся переговоры. - Он похлопал
молодого человека по плечу.
У Тео Лейна глаза полезли на лоб. Трое Бродяг, сложив за спиной
крылья, опустились на балкон. В мохнатых шкурах, испещренных полосами и
пятнами, они отнюдь не выглядели ряжеными: облик диких зверей удивительным
образом сочетался в них с превосходными манерами.
- Как всегда, великолепно, - заявил Консулу один из Бродяг, выступив
вперед. Широкий нос, золотистые глаза и курчавая рыжая грива делали его
похожим на льва. - Это "Фантазия ре-минор" Моцарта KV.397? Я не ошибся?
- Совершенно верно, - улыбнулся Консул. - Свободный Ванц, я хотел бы
представить вам господина Тео Лейна, генерал-губернатора Гипериона,
протектората Гегемонии.
Львиные глаза устремились на Тео.
- Польщен, - с царственным видом произнес Свободный Ванц, протягивая
Тео мохнатую ладонь.
Тео как во сне пожал ее:
- Рад познакомиться, сэр.
Губернатору стало казаться, что он все еще плавает в реаниматоре, а
все эти чудеса ему просто снятся. Однако слепящий солнечный свет и мощное
рукопожатие вернули его к действительности.
Свободный Ванц повернулся к Консулу.
- От имени Собрания благодарю вас за концерт. С того дня, как мы
последний раз слышали вашу игру, друг мой, протекло много лет. - Он обвел
своими львиными глазами балкон. - Мы можем провести переговоры здесь или в
одном из административных блоков - как вам удобнее.
- Нас всего трое. Свободный Ванц. Давайте у вас, - не раздумывая
ответил Консул.
Огненногривая голова кивнула:
- Мы вышлем за вами судно.
Бродяги отошли к перилам и прыгнули вниз, лишь у самой земли раскрыв
свои причудливые крылья.
- Боже, - прошептал Тео, схватив Консула за руку, - что это? Где мы?
- В Рое, - ответил Консул, бережно опуская крышку "Стейнвея". Он
жестом пригласил спутников в кают-компанию, подождал, пока войдет Арундес,
и убрал балкон.
- А что за переговоры?
Консул потер глаза. Похоже, за прошедшие десять - двенадцать часов он
спал очень мало или вообще не спал.
- Выяснится из очередного послания Гладстон. - Консул указал
подбородком на проекционную нишу, в которой уже сгущался туман: корабль
приступил к трансляции расшифрованного сообщения.
Мейна Гладстон вышла из портала и оказалась в лазарете Дома
Правительства. Врачи проводили ее в палату реанимационного отделения, где
лежал Поль Дюре.
- Как он? - негромко спросила она у своего личного врача.
- Ожоги второй степени примерно на одной трети тела, - ответила
доктор Ирма Андронова. - Он потерял брови и часть волос. Кроме того, на
левой стороне лица и тела множественные третичные лучевые ожоги. Мы
завершили эпидермическую регенерацию и сделали инъекции РНК. Больной в
сознании и боли не испытывает. Крестоформы осложняют ситуацию, но
непосредственной угрозы для пациента не представляют.
- Третичные лучевые ожоги, - задумчиво повторила Гладстон,
остановившись на мгновение, чтобы Дюре ее не слышал. - Плазменные бомбы?
- Наверняка, - ответил врач, незнакомый Гладстон. - Видимо, больной
перенесся с Рощи Богов в последние секунды существования нуль-канала.
- Хорошо. - Гладстон подошла к парящей над полом койке Дюре. -
Оставьте меня наедине с больным.
Врачи понимающе переглянулись и, приказав роботу-санитару удалиться в
стенную нишу, покинули ординаторскую, убрав за собой портал.
- Отец Дюре? - спросила Гладстон, сразу же узнав священника по
голопортретам и рассказам Северна. Лицо Дюре, все в багровых пятнах,
блестело от регенерационного геля и аэрозольного анальгетика, сохраняя при
этом всю свою благородную выразительность.
- Госпожа секретарь, - прошептал священник, силясь приподняться.
Гладстон осторожно коснулась его плеча.
- Лежите. Не могли бы вы рассказать мне, что случилось?
Дюре кивнул. В глазах иезуита стояли слезы.
- Истинный Глас Мирового Древа до самого конца не верил, что они
нападут, - прошептал он. - Сек Хардин дал мне понять, что тамплиеры
заключили с Бродягами какое-то соглашение, договор... И все же он
...Закладка в соц.сетях
