Жанр: Электронное издание
Prozor18
...ти. И всё-таки с их уходом на душе стало спокойнее.
А "дуванивание дувана" продолжалось. Уравнивались по долям юрты и доспехи,
рухлядь и кони, овцы и повозки, шкуры и мечи. Временами дело доходило до драки.
Иногда, словно устав от споров, ратники начинали соглашаться на все предложения
Кожемяки подряд. Торговались охотники до глубокой ночи и легли спать на пустое
брюхо: готовить ужин оказалось некому и не из чего, весь скот оказался учтен до
последнего хвостика.
Олег потерял интерес к спорам еще в середине дня. Пару часов он просто слушал
перебранку, восхищаясь высочайшим интеллектом здешнего народа, ухитряющегося
удерживать в памяти огромное количество разнообразных мелочей, сравнивать по
некой абстрактной шкале гвозди с рогами и порченую броню с жеребыми кобылами. Но
вскоре он окончательно запутался, отошел к своим сумкам, завернулся в шкуру и
закрыл глаза, решив наконец-то отоспаться за все ночи и тревоги долгого похода.
Время от времени, выплывая из дремы, он навострял уши, ловил обрывки фраз, снова
отключался, потом снова прислушивался.
Споры оборвались только в полном мраке, чтобы возобновиться на рассвете. Олег
провалялся сколько смог, потом поднялся, порезал на ломти недоеденный овцами
кочан, пожевал капусты, чтобы хоть чем-то наполнить брюхо, попытался развести
огонь, чтобы растопить снега для сыта.
И вдруг настало .затишье. Не веря в такое чудо, ведун вскочил, забыв про
кресало. Действительно, ратники подводили к телегам лошадей, запрягали, а мимо
бегал Кожемяка, сверялся с берестянками и указывал:
- Это нам, это нам. Это в Глазок Пинещиничу и Наместу на двоих. Это Захару, это
мне, эго семье Словятиной за отца сгинувшего, отсюда половину седел на пустой
возок, для Суравы перекиньте, это Гнездилу и Савину, заместо коней...
Олег с большим удивлением узнал, что на них с Одинцом каким-то образом выпала
большая юрта на двоих и три повозки, одна из которых с рухлядью. Это не считая
скота, что определялся: "как всем одному".
Телеги начали разъезжаться в стороны, составляя сразу три разных по длине обоза.
Самый короткий оказался суравский - всего около полусотни телег. Впрочем, и в
поход от деревни уходило лишь три десятка желающих. Четверо из них ныне лежали
холодными, еще трое - не могли ходить, да человек пять имели на теле раны не
особо опасные. Почти половина воинов попробовали на себе крепость половецкой
стали, тяжелая выпала на этот раз война. Но возвращались - с честью!
Охотники врезались в табун, отделили небольшой косяк лошадей, пересчитали, двух
отпустили назад, прочих погнали по дороге. Следом, возмущенно блея, потрусили
похожие на грязные клубки овцы. Олег, поднявшись в седло, подъехал к Одинцу, что
устраивался на облучке телеги с объемистыми тюками войлока - наверное,
являвшегося покрытием той самой юрты, жерди и прутья к которой возвышались на
втором возке.
Знакомые и родичи из Кшени и Суравы, из ближних деревень начали обниматься.
- Ну, а нам целоваться не с кем вроде бы, - кивнул ведун Одинцу. - Поехали
домой.
Воля мельника
В Сураву ратный отряд входил во всей своей грозной красе. На гребне холма, перед
спуском, Захар приказал пустить коней и овец вниз - куда они из долины между
лесом и болотом денутся? Обоз составили в общий поезд, вожжи первой телеги
накинув на луку седла одного из ратников. Мужчины расхватали рогатины, надели
вместо шапок шлемы, скинули налатники и двинулись по дороге.
Селяне уже сбегались к воротам - трудно было не понять, что случилось, когда
неведомо откуда появляется богатый табун и выходит из леса огромная отара. Рать
неспешным шагом двинулась по дороге, миновала валун, вышла на прямой путь.
Впереди гордо гарцевал, удерживая Багряную Челку, Одинец с замотанной в лубки
правой рукой, следом ехали Олег с Захаром, при полном оружии, дальше - все
остальные. Зрелище должно было выглядеть довольно грозно: ровный ряд нацеленных
в небо пик, блеск шлемов и брони, большие щиты в руках воинов.
К своим мужчинам с криками кинулись жены, дети. Две незнакомые ведуну девицы
ухватились за стремена Одинца - это были не сестры, и уж точно - не Людмила. Но
вскоре появилась и она, в темной душегрейке поверх сарафана и темно-зеленом
платке на волосах. Подбежала к сыну, отпихнув одну из девиц, погладила по ноге,
заглядывая в лицо. Но он, балбес, гордо таращился прямо перед собой, пытаясь
олицетворять мужество и неколебимость. А женщина отступила, глаза ее забегали,
остановились на Середине. Она облегченно вздохнула, низко поклонилась, приложив
руку к груди.
- Сейчас разъедемся, - негромко сообщил Захар. - Коней своих оставим, броню
скинем, да сюда вернемся, скотину разберем. Я детей пошлю дрова заготовить,
тризна с тебя. Согласен, воевода?
- Само собой, - кивнул ведун.
- Да, и хан твой и моей повозке вместе с юртой катается.
- Сделай доброе дело, Захар, пусть он еще пару дней у тебя побудет. А то я за
себя не ручаюсь. Потом поможешь мне кару для него устроить. Договорились?
- Добро, - кивнул старшой. - Токмо не затягивай.
Они въехали в ворота, отвернули в разные проулки. На то, чтобы снять с себя
броню и завести лошадей в конюшню, ушло несколько минут. Еще столько же - чтобы
обнять Третю, потискать в объятиях сестру. Ведун с Одинцом вместе вышли из
поселка, забрали из оставленных повозок свои, пошли на поле снова.
- Ну, Челкач, - приветствовал Одинца старший, - ты у нас оберегом был, у тебя и
глаз должен быть верным, поворачивайся к полю спиной. Чьи кони?
Коля и Трувор - захаровские пострелята, как раз отделили от табуна трех коней.
- Это... Твои!
- Быть по сему! Лада, ты где? Гони их к нам на двор. А это чьи?
- Проскури.
Как и дележ дувана, процесс распределения коней вызвал всеобщий интерес, каждая
тройка, уходящая к новым хозяевам, провожалась радостными криками. Себя Одинец
назвал последним, заполучив пару чаграевых кобыл и саврасого мерина. Потом точно
так же разошлась по рукам отара - с помощью сестры и брата Людмилин сын угнал
себе на двор пятнадцать овец.
Там через щель над дверью бани уже вовсю шел дым, предвещая парную и сколько
угодно горячей воды - но сегодня путники не спешили смыть с себя грязь после
долгого пути. Одинец с восторгом рассказывал, как он рубился одной рукой, иногда
прикрываясь древком Челки, как едва не погиб от меча половца, но отделался
покалеченной рукой, как удар краем меча в ухо едва не снес ему половину головы -
и даже не замечал, как постепенно каменеет лицо его матери. Однако он не просто
рассказывал - здоровой рукой он распускал узлы, стягивающие рухлядь на
доставшемся в качестве трофея возке. Наконец кожаный полог сполз. Олег увидел
большую груду половецких халатов, не меньше сотни, почти все старые и
истрепанные, но под ними... Под ними, скатанные в аккуратные рулоны, лежали
яркие самаркандские ковры.
- Да помогите же! - взмолился уставший Одинец.
Олег, не мудрствуя лукаво, прихватил от стены конюшни оглоблю, оперся ею в
халаты, толкнул, сбрасывая всю кипу на землю. Небрежно отметил:
- Сойдут попоны сшить.
Потом подхватил один из ковров, раскатал. Девчонка пискнула, наверное, впервые
увидев столь яркий рисунок из неведомых цветов.
- Нравится? - Она закивала.
- Ну, так давай на стену повесим. И красиво, и дуть будет меньше. Давайте,
таскайте да на полу расстилайте. Пусть проветриваются, а то моль сожрет.
Через полчаса изба Людмилы стала напоминать чертоги шамаханской царицы:
разноцветные ковры с коротким плотным ворсом закрывали весь пол, висели на
стенах, прибитые к растрескавшимся бревнам деревянными щепами, выстилали топчан
и полати. Помимо красоты, ковры скрадывали шумы, поглощали эхо - и теперь каждое
слово, каждый шаг звучали в избе вкрадчиво и таинственно, словно в сказке.
Кроме того, среди рухляди нашлись две связки лисьих шкур, несколько шапок разных
форм и размеров, несколько пар детских меховых штанов - и в конце концов, при
виде преобразившегося дома, при виде детей, щеголяющих в соболиных треухах и
беличьих колпаках, даже Людмила смягчилась, и глаза ее наполнились радостью.
- Всё, ратники, в баню выметайтесь, а я вам пока стол накрою, как на праздник
положено.
- Идем-идем, мама, - согласился Одинец. - Токмо как же я с лубьем-то?
- Как все, - пожал плечами ведун. - Старую одежду придется срезать, новую поверх
лубка натянуть. Ну, и не мыть пока правую руку, только тело споласкивать...
Они вышли на улицу. Паренек сразу потрусил к баньке, а ведун остановился,
прислушиваясь к странному звуку. Среди радостного разноголосого гомона,
несущегося со всех сторон, резким перепадом отличался протяжный однотонный вой,
лишь иногда прерываемый всхлипываниями. Совсем неподалеку плакала женщина.
Одиноко и безнадежно. Похоже, в чей-то дом вместе с богатой добычей пришла и
тяжкая, непоправимая беда.
К небогатому святилищу Суравы участники похода собрались только в полдень.
Прочие деревенские остались у ворот, издалека наблюдая за таинственным обрядом
прекращения войны.
Несмотря на мороз, все воины - и здоровые, и раненые, - юные и зрелые мужи были
обнажены по пояс, шли безоружные, сжимая в руках по толстому жгуту соломы.
Только Олег нес священные атрибуты войны и победы - чашу из черепа древнего
латинянина и несущую свежие зарубки на древке Багряную Челку. Перед валуном, на
поле их уже дожидалась высокая поленница, на которой покоились Малюта, Лабута,
Путята и еще один сельчанин. Вокруг стояли еще несколько составленных для костра
поленниц.
Ежась от холодка, Середин остановился в четырех шагах от Велеса, взглянул на его
снежную шапку и подумал о том, что старику, должно быть, тоже не жарко. Тем
временем из-под валуна выбрался волхв в сопровождении мальчишек, вооруженных
деревянными вилами. Он подошел к Олегу, сурово потребовал:
- Говори!
- Я пришел вернуть великому Велесу его обереги, которые смогли сохранить нашу
рать в тяжелом походе и позволили добиться небывалой победы над злобным врагом,
- склонив голову, протянул ведун чашу и Челку.
Волхв принял вымпел, оглядел, удовлетворенно хмыкнул:
- Я вижу, она билась в сече, смертный?
- Да, она сражалась вместе с нами и принесла нам победу.
- Что же, отныне и твое имя станет частью ее славного имени, твоя жизнь станет
частью ее истории, твоя отвага станет частью ее отваги и продолжит приносить
победы нашим детям, - принял Багряную Челку старец, отнес к валуну, вернулся.
Взял у Олега чашу, осмотрел. Осторожно принюхался: - Здесь была кровь?
- Да, волхв.
- Чья?
- Моя, волхв, - показал ссадину на предплечье ведун.
- Ты решил смешать свою кровь с амулетами предков? - настороженно склонил голову
старик. - Ты хотел получить их силу?
- Я пытался спасти нашу рать, - честно ответил Середин. У меня не было другого
выхода.
- Ты использовал силу предков, смертный, - укоризненно покачал головой старик. -
Тебе это помогло?
- Но ведь мы живы, волхв, - напомнил про очевидное Олег.
- Да, живы, - согласился волхв. - Да, ты смешал свою кровь с нашей, твоя сила
станет нашей силой и сделает детей наших еще сильнее. Ты поступил правильно,
смертный. Сила никогда не приходит без крови. Родная кровь дает новую силу. Ты
сделал амулет сильнее, смертный, Велес благодарит тебя за это.
Старик спрятал оберег, вернулся с косой длиной около метра и толщиной в руку,
сплетенной из соломенных жгутов. Замер перед Олегом, сверля его взглядом:
- А скажи мне, смертный, не творил ли ты зла, находясь в ратном походе?
- Я делал только то, что должен, волхв, - пожал плечами Середин.
- Ужели? - волхв начал зыркать по его телу, словно искал кого-то мелкого и
ловкого. - Ведомо мне, к людям, трудом тяжелым, ратным занятым, извечно
окаянники пристают. За плечами прячутся, мерзости советуют, злобствуют руками
человечьими, непотребства учиняют жестокие... А ну, признавайся, не творил ли ты
зла в походе ратном!
- Творил! - вздрогнул от неожиданности Олег. - Убивал людей в походе как мог,
волхв, боль им причинял, страдание и разорение.
- То не ты, то окаянники баловали! - Волхв хлестнул ведуна по плечу, по спине: -
Вот я их! Всех побью! Всех изведу, повыдергаю... Ой, вот они прилипли... -
Старик брезгливо отбросил косу, попав, тем не менее, точно на один из
заготовленных костров, вытянул руку, присыпал голову, плечи Середина теплым и
сухим шелестящим песком: - Накрой, Триглава, одеянием своим сына верного, за
тебя нестрадавшего. Очисти его от греха чужого, окаянного. Очисти от помысла
злого, от деяния прошлого, от памяти чужой. Очисти живот, очисти сердце, очисти
душу... Всё, смертный, нет более на тебе стыда. Чужое зло я с окаянниками
прогнал, твое мать твоя Триглава взяла. Чист ты отныне пред землей, Велесом,
перед людьми и прародителями нашими. - Старик обогнул ведуна, встал перед
Захаром:
- Скажи мне, смертный, не творил ли ты зла, находясь в ратном походе?
- Я убивал волхв и причинял боль.
- И на тебе окаянников вижу, ратный. - Старец забрал у него соломенный жгут и
принялся охаживать: - Но прогоню я их, прогоню... Вот они, размазал...
Волхв откинул солому, посыпал Захара песком, двинулся дальше. Мальчишка пробежал
между мужчинами, наколол жгут вилами, опасливо перекинул на кострище поверх
косы.
Когда старик дошел до последнего ратника, над костром появился слабый дымок.
Вскоре он повалил всё гуще и гуще, по соломе заплясало пламя, над которым
поднимался вязкий смолянистый дым.
- И вы гляньте, сколько мерзости окаянники для вас напасли, - покачал головой
волхв. - Какие твари злобные. Ну, да зло сгорит, вы для земли останетесь. Пусть
улетает кровавое зло, не бывать ему на вас, прочь!
Как ни странно, но Олег действительно испытал облегчение - он понял, что эта
страница перевернута. Войны, страха, боли и крови больше нет. Есть жизнь, в
которой живут обычные, нормальные люди. Такие, как он.
Суравчане, увидев густой дым, поспешили к святилищу, неся своим родичам рубахи,
тулупы, теплые налатники. Многие прихватили кувшины с медом, караваи хлеба,
некоторые гнали баранов. Олег понял, что обряд плавно перетекает в следующую
часть.
- Мир вам, дети мои, - обойдя вокруг приготовленной поленницы, осыпал павших
воинов серым порошком волхв. - Вы принесли животы свои ради покоя земли нашей,
за что поклон вам низкий от каждого из нас, от каждой травинки и каждого
деревца. Вашей жертвой не оскудеет земля наша детьми и хлебом, скотом и дичью.
Ваша кровь с нами остается, в жилах наших, в жилах потомков, вами оставленных. В
них честь ваша и ваша плоть. Покуда не прервутся колена наши, покуда не исчезнут
дети и внуки с земли русской - до тех дней и вы живы будете, с нами и радуницами
нашими. Ступайте спокойно в счастливые земли, дети мои. Не посрамим мы вашей
памяти, не предадим ваших заветов.
Незнакомая женщина в темпом шерстяном платке заплакала, схватив Путяту за руку,
и не отпускала его несмотря на то, что сухие дрова, запаленные сразу в
нескольких местах, разгорались стремительно, дыша во все стороны жаром. Ее
оттащили только тогда, когда платок и тулуп на ней начали тлеть, а костяные
пуговицы обугливаться. Несчастная упала на колени и жалобно завыла, как
подстреленный волк.
Тем временем умелые мужицкие руки спустили с барашков шкуру, принялись
закреплять туши над теми небольшими кострами, которые были приготовлены вокруг.
Людмила накинула на плечи Одинцу и ведуну по тулупу, поставила на снег крынку,
деревянные мисочки, примостилась рядом. Олег налил себе, мальчишке и ей, поднял
чашу, задумчиво сказал:
- Хороший был парень Малюта. Храбрый. Когда мы с конокрадами столкнулись, от
верной смерти меня спас. Спасибо ему... - Олег отпил хмельного меда.
- Лабута хорошим был человеком, - отозвались с той стороны погребального костра.
- Помню, пока маленький был, всегда медом меня угощал. Как увидит, обязательно
немного сот отломит.
- Малюта мне как-то рыбу всю отдал. Мой малой увидел, как тот кукан несет от
болота, да стал рыбки просить. А Малюта возьми, да и отдай.
- Путята работящим был мужиком. И в помощи никогда не отказывал...
Так и длился этот день. Собравшиеся вокруг костра люди пили хмельное пиво,
закусывали жареным мясом и вспоминали всё то доброе, что видели от людей, чьи
души с дымом костра улетали в новый, неведомый мир. Это продолжалось, пока от
поленницы и погибших не остался лишь ровный прямоугольник из догорающих углей.
Тогда деревенские начали один за другим возвращаться к домам. Захар тоже
поднялся, но возле Олега присел снова:
- Замучил он совсем. Катается, мычит. Когда убивать станем?
- Завтра, на рассвете поедем. Ты мне поможешь?
- Отчего бы и нет, - пожал плечами бородач. - Вестимо, помогу.
Хотя Одинец, придерживая меч левой рукой, и рвался помочь ведуну в его деле,
Олег от его помощи категорически отказался.
- Еще помну, коли впаду в беспамятство, - покачал он головой, седлая гнедую, - А
тебе с одной рукой и не отбиться. Нет, сами с Захаром управимся. Он мужик
крепкий, сдюжит.
Небо за ночь развиднелось. Солнце, серебря снег множеством искорок, осторожно
выглядывало над далеким горизонтом - такое яркое, красивое, светлое... Что-то
будет сегодня? Чем задумка давняя выльется?
Захар к серединскому приезду уже успел запрячь кобылу, вывести телегу из сарая.
В ней, на голых досках, шевелился продолговатый сверток из ватных халатов,
перемотанный сверху бечевой.
- Крутится и крутится, крутится и крутится, - покачал головой старший. - Може,
чует что?
- А хоть бы и так, какая разница? - повел плечами ведун. Потом расстегнул пояс с
саблей, ножом, ложкой и поясной сумкой, опустил на повозку: - Пусть у тебя
побудет, Захар.
- Пусть побудет, - невозмутимо ответил мужик. - А что за пытку такую страшную ты
придумал, колдун.
- У мельника на дворе увидишь. Только просьба одна у меня будет. Коли я до
приезда туда и выгрузки пленника нашего опять в беспамятство впаду, кидаться на
половца стану, еще чего чудить - ты меня оглуши чем-нибудь да в телегу кинь.
Договорились?
- Оглушить, гришь? - с усмешкой мотнул головой Захар. - А что? Отчего не
оглушить хорошего человека? Сделаю...
Он запрыгнул на телегу и тряхнул поводьями:
- Н-но, пошла, ленивая!
До дома Творимира они доехали часа за четыре. Захар предусмотрительно оставил
телегу за воротами, заглянул во двор. Олег, замотав поводья гнедой, двинулся
следом.
Внутри за минувшие месяцы не изменилось ничего - если не считать, конечно,
снежного покрывала, придавшего чистый, нарядный вид и покосившемуся навесу, и
выломанной двери, крыльцу и сараям.
- Здесь смерти его предать желаешь? Это добре. Где пакостил - там пусть и ответ
держит. Сожжешь его с домом, да?
- Давай, притащим этого паразита сюда... - Вдвоем они сняли с телеги пленника,
затащили во двор, распутали веревки, выкатили половца из халатов. Одновременно
поморщились: хотя кормить хана и кормили, но выгуливанием его никто не занимался
- со всеми вытекающими отсюда последствиями. В окровавленной полотняной рубахе и
темно-синих штанах, обшитых атласом, с короткой русой бородкой и взлохмаченными
кудрями, лет тридцати, Биняк на вид ничем не отличался от точно таких же парней,
что жили в окрестных деревнях, любили своих жен, растили детей. С той лишь
разницей, что этот степняк был кровавым мясником, убийцей, насильником и
разорителем.
- Фу, какая гадость, - брезгливо тряхнул руками Захар. - И что теперь?
- Давай привяжем к столбу навеса. - Мужчины подняли пленника, прижали спиной к
столбу, скрутили руки за спиной. Половец застонал, мотнул головой, пытаясь
спрятать глаза от непривычно яркого света:
- Кто вы такие? - внезапно прохрипел он. - Проклятье на ваш род до самого
седьмого колена! Отпустите меня! Отпустите, не то карающие мечи очень скоро
надут на ваши головы. Вы знаете, кто я такой?!
- Обложить его сеном? - спросил старший.
- Отрежь от его бечевы кусок веревки и свяжи мне руки за спиной.
- Тебе-то зачем?
- Свяжи, потом скажу.
- Ох, уж эти чародеи, - фыркнул Захар, однако просьбу выполнил и стянул Олегу
руки довольно туго, даже пальцы онемели. - Теперь чего?
- Что вы делаете, дети собаки? - насторожился половец. - Вы знаете, кто я такой?
- Слушай меня, Захар. Сейчас я кое-что скажу. Потом хватай меня, как бы я ни
сопротивлялся, что бы ни говорил, чего ни обещал, кидай в телегу и вези в
Сураву. Договорились?
- А этот степняк?
- Просто хватай и вези. Биняк - это не самое главное. Есть кое-что поважнее.
- Ну, как скажешь, - пожал плечами Захар. - Ране от твоих слов беды не
случалось, токмо ладное всё...
- Я хан Биняк! - захрипел пленник. - Отпишите про меня родичам, вам заплатят
выкуп. Огромный выкуп. Вам хватит его на всю жизнь и детям...
- Заткнись и слушай меня, - повернулся к нему Олег. - Посмотри по сторонам. Ты
узнаешь этот двор? Здесь ты и твои подонки загубили целую семью.
- Бросьте! Несколько жалких лапотников! Одних побьешь, новые народятся. За меня
вы получите выкуп. Дайте мне поесть и новые штаны.
- Мне не нужно от тебя выкупа, убийца. Ничего не нужно. Я тебя отпускаю. Ты
связан, но, если захочешь, можешь раскачать столб, перетереть веревки, ослабить
их и выбраться. Потом уметайся в свою степь. Захар, бежим отсю...
Олег едва успел переступить порог, как ощутил знакомый позыв тошноты, нечто
неосязаемое словно ударило его изнутри в горло и...
- Ну, ты и вязать... - борясь с болью в запястьях, Олег перекатился на бок,
приподнял голову. Он валялся с телеге, позади послушно трусила гнедая, впереди
виднелись вершины леса. - Мы что, всего на пару верст отъехали? А, Захар? Что со
мной было?
- Как сказывал, колдун, так и было, - ответил с облучка мужик. - Как из ворот
вышел, так и начал назад рваться, бился как припадочный, по земле катался,
телегу грыз. Ну, а я, как ты указывал, в повозку тебя затолкнул, к борту
подвязал, дабы не выпал, да поехал. Ты тут бился, словами непотребными бросался.
А опосля затих. Теперича что?
- Наверное, ничего, - вытянулся во весь рост ведун. - Кончилось.
- Может, поведаешь всё же, к чему чудачества сии? Свербит ведь любопытство-то!
- Ты же видел, Захар, как мельник Творимир в меня вселился. Как из-за семьи
своей убивался.
- А то, помню. Рази забудешь такое?
- Как думаешь, разве стерпел бы мельник, кабы знал, что убийца его детей и
любимой цел остался да на свободу вот-вот вырвется, домой уйдет? Думаю, когда он
понял, что его увозят, а хана отпускают, то должен был всё сделать, чтобы на
волю вырваться и половцу отомстить. Темницей его, так получилось, тело мое
стало, которое он по осени заполучил. И если ему хотелось вернуться...
- А ты хитер, колдун, ох хитер, - тряхнул вожжами Захар. - Выжил, стало быть, из
себя чужую душу, избавился. Вот только половца жалко. Уйдет ведь.
- Разве? - не поверил Олег. - А ты помнишь, как мы к мельнику в плен попали? Вот
то-то. Причем мы попали на время, а хан Биняк - навсегда.
- Рази забудешь? - повторил мужик. Середин попытался приподняться, поднять
голову:
- Интересно, что там сейчас с мельницей происходит? Может, вернуться,
посмотреть?
- Пусть мокрицы смотрят, - ответил Захар. - А я лучше на внуков полюбуюсь.
- От елки-палки, - опять перекатился с боку на бок Олег. - Слушай, да развяжи же
ты меня, больно! Теперь-то это зачем? Всё уже позади.
Старший опять оглянулся на него через плечо, хмыкнул в бороду:
- Тут такое дело, колдун. Знал я мельника нашего, знал. Ох, и ушлый был мужик!
Хитрый, верткий... Посему полежи-ка ты пока связанным. Вот в Сураву приедем,
тогда и отпущу.
- Да я это, я!
- А хоть бы и так. Полежи, отдохни маленько.
- Может, ты и прав, - откинул голову на дно телеги Олег. - Полежу.
От Суравы соблазнительно пахло вареным мясом. Причем за версту - Олег учуял
запах, когда телега еще только перевалила гребень холма и покатилась вниз.
- Эк вкусненьким-то повеяло, - попытался сесть он. - В лесу все волки слюной
захлебнутся.
- А куды денешься? - пожал плечами Захар. - Скотины-то ныне много оказалось. А
сена заготовили не очень, токмо для той, что на дворе была. Давай путы-то
обрежу. Нехорошо, заметят еще с терема. Так получается, колдун, избавился ты от
заклятия Творимирова? И что делать ныне станешь?
- Работа найдется, Захар. Одинец, вон, однорукий ныне, не помощник. Дел же не
перечесть. Не управится Людмила одна, подсоблю. Да и кузнец в деревне нужен,
куда вы без него?
- Ладные слова гришь, чародей, добрые, - отбросив веревки, кивнул старший. - То
и верно - чего тебе у нас не остаться? Живи.
Что означают слова Захара про нехватку сена, Олег понял, только въехав в ворота
двора. Там, на перекладине возле хлева висела освежеванная туша барана, с
которой Людмила срезала в миску ломти мяса. Всё, что мог делать Одинец своей
левой рукой - так это носить полные миски в дом. Ведун завел лошадь в конюшню,
расседлал, налил воды, скинул налатник и пошел помогать.
Всё это походило на хорошо отлаженный конвейер: утром Олег закалывал очередную
овцу, свежевал, счищал с костей мясо. Людмила раскладывала его по горшкам и
крынкам, ставила в жарко протопленную печь на несколько часов, после чего
выносила на улицу, на мороз. Желтоватый бараний жир, плавающий поверху толстым
слоем, быстро схватывался, закупоривая горлышко сальной пробкой - и горшки
отправлялись в погреб, на ледник. Кости собирались в чугунок, тоже долго
вываривались - и на ужин, завтрак и обед в доме постоянно были густая мясная
похлебка и холодец. Дети поначалу радовались непривычно щедрой мясной диете - но
уже через несколько дней начали просить кашки, репы да капусты.
Передышка наступила, когда в хлеву осталось только три овцы. Людмила решила, что
на них запасов хватит, а шерсть пригодится - пусть растут и плодятся. Однако
одно цепляет другое - чтобы припасы в плотно набитом погребе не испортились за
лето, нужен был лед. Причем сразу всей деревне, а потому разлив ручья перед
болотом спасти Сураву не мог - на нем этого естественного морозильника от силы
на один ледник намерзало. Причем за десять дней - раньше лед нужной толщины
набрать не успевал. А потому возить его пришлось с Олыма - тем паче, что там
...Поділитися у соцмережах
