Жанр: Электронное издание
Prozor14
...о по бороде
пророк, а кто и по заслугам Авраам. Твои деяния подороже иного рода стоят.
Однако краем глаза он стрельнул-таки в сторону Матяха - заметил ли боярский сын,
как его царев сподвижник величает?
- А это, стало быть, Андрей, который Беспамятный, - перевел взгляд на второго гостя
боярин. - Наслышан...
- Хорошего или плохого?
- Странного...
Андрей заметил отчаянные знаки Умильного и, спохватившись, поклонился. Правда, не
в пояс, а лишь слегка опустив голову. Как-то не гнулась у него спина, хотя и понимал -
кланяться нужно, так принято.
- Память, стало быть, в степи оставил? - то ли спросил, то ли сообщил хозяин.
- Не помню, - пожал плечами Андрей.
- "Не помню"! - расхохотался Адашев, крутя головой. - Ну, молодец! Однако же что
вы в дверях стоите? В горницу проходите, в трапезную. Отведайте, чем Бог послал.
Он с любопытством взглянул на невольницу и посторонился.
- Зеркало-то откуда? - поинтересовался Матях, желая услышать окончание истории.
- Султан выкуп прислал, - пожал плечами дьяк. - За мурзу Джирши, что пушкарями в
Казани командовал. Потом, сказывали, на кол его посадил. Зря я его, выходит, пирогами в
полоне потчевал. А зеркало ладное. Токмо митрополит меня за него корит. Баловство, бает,
сатанинское. От лукавого.
Они прошли вслед за Адашевым через просторные палаты, расписанные под сказочные
леса из высокой травы, средь которой бродят львы и антилопы, поднялись на второй этаж и
оказались в просторной светелке с обитыми красным штофом стенами и сводчатым
потолком, с которого на гостей взирали двенадцать апостолов - если, конечно, Матях
правильно опознал старцев с нимбами над головой. Напротив окна, спинкой к изразцовой
печи, стояло обитое бархатом кресло, перед ним - небольшой столик на витых ножках.
Хозяин дома направился к этому импровизированному трону, но в последний момент
почему-то передумал садиться и повернул к окну, закрытому мелкими хрустальными
ромбиками. Во всяком случае, для слюды эти ромбики казались слишком толстыми.
- Сказывают, боярин Андрей, - задумчиво пошевелил пальцами Даниил Федотович,
блеснув самоцветами множества перстней, - сказывают, памяти у тебя не осталось, однако
же языки ты знаешь во множестве, и нашенские, и басурманские.
- Русский знаю, - кивнул боярский сын. - А тут недавно выяснилось, что и башкирский
тоже.
- Хитро, - покачал головой дьяк. - Не ведал, не ведал, и внезапно узнал.
- Услышал, - пожал плечами Матях. - А как услышал, то понял, что слова разбираю и
говорить могу. А откуда, не представляю. Прошлого своего не помню.
- Стало быть, ты и иные языки ведать можешь, боярин?
- А черт его знает!
- Чтишь ли ты святые иконы? - спросил дьяк на немецком. - Следуешь ли заветам
Христовым? - добавил по-французски и затем по-английски потребовал: - Осени себя
крестным знамением. - Дьяк поднял глаза к потолку. - Что же ты молчишь, боярин Андрей?
- Ни слова не понял, - пожал плечами Матях. - Вот и молчу.
- Хитро, - прошел Адашев мимо него и остановился перед вторым гостем. - А заметил
ли ты, Илья Федотович, что молвит воин твой на наречии странном, не нашенском?
- Заметил, Даниил Федотович, - кивнул Умильный. - Да токмо не может он
лазутчиком басурманским статься. Потому как не секут лазутчиков до смерти да не бросают
в степи последнего часа ждать. Опять же, за землю русскую и государя нашего боярин
живота не жалел, рубился отчаянно. За храбрость башкорты ему невольницу подарили сверх
доли общей.
- И это слышал, - кивнул дьяк и хитро прищурился. - А еще слыхал, не показывает ее
боярский сын никому, при себе держит, кормит из своих рук, ако зверя чудного,
невиданного... колдовского...
- Пустое болтают, Даниил Федотович. - Умильный кивнул Андрею, потом подошел к
пленнице, сдернул платок с ее головы, развернул те, что укрывали тело, оставив только
жилеточку и шаровары. Алсу тихо вскрикнула и потупила глаза.
- М-м... Хороша, - кивнул дьяк, окинув девушку взглядом от головы до пят. - Хороша.
Немудрено, что от глаз чужих прятал. Но то ладно. - Боярин резко отвернулся, хлопнул в
ладоши.
Отворилась дальняя дверь, в комнату вошел одетый в зипун холоп с серебряным
подносом в руках. Однако интерес боярского сына вызвал не узкогорлый кувшин, покрытый
затейливой чеканкой и украшенный драгоценными камнями, а стоящее почти сразу за
тонкой створкой бюро, подле которого ссутулился молодой писец с пером в руках.
"Похоже, нас конспектируют", - успел сообразить Андрей, прежде чем дверь
закрылась.
- Это хорошее немецкое вино, боярин, бургундское. - Дьяк Адашев собственноручно
наполнил кубок и протянул его Матяху: - Испей на моих глазах.
Андрей пожал плечами, сообразив, что его испытывают на готовность нарушить заветы
пророка, взял кубок, быстро его осушил и протянул обратно:
- Не распробовал!
- А ты дерзок, боярин, - с явным облегчением улыбнулся хозяин и наполнил бокал
снова. - Кстати, Илья Федотович, что за ссора у тебя приключилась с соседом твоим,
боярином Зориным, в Разрядном приказе?
- Отсиживался он за чаркой, пока мы с иными боярами полон русский от вотяков и
татар отбивали.
- Откель татары на вятской земле взялись? - не понял дьяк. - Замирены, помню, уже
второй год.
- От башкортов пришли, - вздохнул Умильный. - Пришлось догонять.
- Ужель башкорты татей степных укрывают?
- Нет, боярин, - решительно мотнул головой Илья Федотович. - Башкорты нам в
покарании станичников помогли. Мыслю, недовольны они, что многие ногаи после
успокоения ханства Астраханского к ним ушли. Степь, она хоть и без края, а места в ней
мало. Коли засуха приключится али еще какая беда, башкортам самим пастбищ не хватит.
Вот и серчают, гонят приживал прочь.
- И много там татар появилось?
- Изрядно. Родов пятнадцать, не менее. Многие к османам ушли, к султану в
подданство. Иные письмами с Портой сношаются, желают Астраханское ханство у государя
украсть и османам отдать.
- Вести верные?
- Торговые гости многие про это толкуют. Опять же, ногаи, коих башкорты прогнали, к
реке Уралу уходят. Туда же и недовольные с Волги ушли. Сбиваются в стаи, силу начинают
чуять. Купцов намедни обхапали, вятские земли разорили, невольников православных в
полон угоняют. Пора, батюшка, силу неверным показать. Кто выю не согнул - тому голову
снести. Кто султана сильнее государя любит - на кол посадить, лицом к Царьграду.
- Жесток ты зело, Илья Федотович, - покачал головой дьяк. - Государь наш Иоанн
Васильевич крови не любит. Он замирения на Волге желает. Верности подданных новых,
тишины и мира.
- А на что нам мир, коли при нем люди русские в неволе томятся, Даниил Федотович?!
- повысил голос Умильный. - Позор это и грех великий, единоверцев поганым на поругание
оставить!
- Ты, боярин, каким путем смог летом из вятской земли к Уфе выйти?
- Мы токмо верхом шли, без обоза, по тропам.
- Башкорты встретили с охотою? Воинов выставили али за спины прятались? Много ли
ратников у них в роду? Как далеко табуны от кочевий уходят? Сколько дней татар гнали?
Вопросы следовали один за другим, быстрые, четкие, и очень скоро Матях понял, что
любопытство царского дьяка вызвал не он со своей Алсу, а как раз быстрый и удачный набег
боярина на татар в незнакомых степях. Отличником по истории Андрей не был, но понимал,
что если Казань только-только присоединили к Москве, то, значит, дальше на восток русских
форпостов еще нет.
Наконец хозяин дома иссяк. Он отошел к дальней двери, приоткрыл ее, постоял, еле
слышно о чем-то переговариваясь.
- Ты чего молчишь, боярин?! - тихо, но напористо зашипел на Андрея Умильный. - Ты
как, хочешь получить голову своего Кубачбека или нет?
- При чем тут я?
- Ты что, не видишь, понравилась дьяку твоя невольница... Ну-у!
- Что - "ну"? - все еще не понимал Матях.
- Сейчас токмо от боярина Адашева зависит, шепнет он государю, что на Волге у нас
неспокойно, или забудет про это навсегда, боярин Андрей. От него единого. И татарка ему
нравится. Каждый раз, как на нее посмотрит, про нас вспоминать станет. Ну же, боярин,
выбирай...
Даниил Федотович закончил свой разговор и уже шел к гостям, а потому Умильный
был вынужден замолчать. Однако Матях уже прекрасно понял, на что ему с такой яростью
намекали. И все-таки никак не мог решиться. Одно дело теоретически знать, что девушка -
рабыня, и совсем другое - вести себя как рабовладелец.
- Да, хороша, - кивнул хозяин, окинув Алсу прощальным взглядом. - И я бы прятал.
- Дарю, - усилием воли выдавил из себя Андрей, и дьяк даже не разобрал его хриплого
голоса.
- Что? - непонимающе переспросил Даниил Федотович.
- Это подарок, - на этот раз вполне внятно проговорил боярский сын. - Я дарю ее вам.
- Дорогого стоит, - задумчиво покачал головой Адашев, подошел к Алсу поближе,
пальцем приподнял ее подбородок и заглянул в глаза своего нового имущества. - Тут
отдариться непросто станет. Что взамен попросишь? Чина, земли, почета?
- Ничего, - покачал головой Андрей, для которого самый трудный поступок остался
позади. - Ничего мне не нужно, кроме как права родину без опаски защищать и людей
русских из плена освобождать.
- И все-таки странен ты, боярин, - задумчиво ответил Даниил Федотович. - Однако же
посмотрим. - Он громко хлопнул в ладоши: - Человек! Бочку вина бургундского в повозку
гостей погрузить, дабы в покое вкус распробовали. Прощения прошу, бояре, что трапезы с
вами разделить не смогу. Государь после полудня к себе призывал. Разговор с вами - отрада
для сердца. Но не хозяин я желаниям своим.
Распоряжения хозяина дома исполнялись с похвальной скоростью, и, когда гости
вышли из дома, холопы уже привязывали большущую, десятиведерную, бочку к карете на
закорки. Боярин Умильный остановился, ожидая, пока они закончат работу.
- А я уж думал, боярин Андрей, не решишься ты на сей поступок, - пригладил свою
окладистую бороду Илья Федотович.
- На какой?
- Татарку дьяку государеву отдать. Понимаю, жалко. Красавица девка была.
- Есть и краше, - пожал плечами Матях.
- Есть, - не стал спорить Умильный.
- Прасковья, например, - как бы между прочим уточнил Андрей.
В этот раз боярин замолк весьма надолго. И только когда холопы, затянув веревки,
ушли в дом, ответил:
- Вот, стало быть, кого ты углядел. Не знаю, насколько красна моя племянница, однако
же приданое за ней немалое стоит.
- Я знаю, - не стал спорить Матях.
- Дерзок, - покачав головой, повторил слова дьяка боярин. - Ох, и дерзок ты,
служивый.
С пасмурного неба, медленно кружась в холодном воздухе, неожиданно стали падать
снежинки. Илья Федотович поймал одну из них на тыльную сторону ладони, посмотрел, как
она растаяла, причмокнул губами:
- Вот и Покров-батюшка. Припозднился ноне. Однако же одно правда - пора
Прасковье тоже покрываться. Фатой покрываться пора. Не знаю. Дерзок ты, служивый, и
странен зело. Но чует мое сердце, мала тебе скоро деревня Порез станет. Не на месте ты там.
Не помещаешься. Не знаю... Поехали домой.
Глава 15
БЕЛИЦА
После того как ударил мороз, выяснилось, что боярин Умильный все-таки кое-что
забыл в подготовке к возможному смотру своего боярского сына: не купил налатник. На
богатырский размер Матяха, как водится, ничего готового у купцов не нашлось, а потому на
короткий, подбитый лисьим мехом плащ с широкими рукавами и высокими разрезами на
боках пришлось потратить еще три дня. В качестве компенсации пуговицы Андрей получил
перламутровые, хотя и предпочел бы чего попроще.
Зато зима за эти дни успела разгуляться не на шутку, сковав даже навозные кучи на
окраинах столицы. Когда верховой отряд мчался по дороге, то она аж звенела под ударами
копыт, и во все стороны летели ледяные осколки, сбитые шипастыми подковами с
накатанной телегами корки. Илья Федотович, отправивший основные грузы с обозом, теперь
шел налегке, каждый из холопов вел в поводу всего по паре лошадей, навьюченых
небольшими тюками. Правда, по сравнению с походными сумками груз был поболее, и в
качестве заводных коней вьючных использовать не получалось, но двигались двое служивых
людей и три холопа все равно ходко. Один день - и они уже во Владимире. Еще два - и мимо
промелькнул Нижний Новгород.
Приятный сюрприз преподнесли и реки: матушка зима перекинула через них прочные
мосты, которые ямщики для подстраховки еще присыпали ветками и дополнительно залили
водой. Никаких переправ, никаких бродов - всадники даже не снижали скорости,
перемахивая через Клязьму, Волгу или Ветлугу. Только на шестой день, возле Уреня, Илья
Федотович позволил дневную остановку в одном из дорожных ямов, позвал Андрея попить
хмельного меда, но весь вечер просидел молча, иногда отпуская странные междометия. О
чем он думал, боярский сын не знал. Но подозревал, что о нем. И о племяннице. Хотя - кто
знает?
Еще два дня быстрой, но щадящей скачки - с переходами с галопа на неспешную рысь,
выходкой перед дневками и ранними остановками на ночной отдых, - и впереди показалась
усадьба.
- Слава Богу, дома. - Придержав коня, Илья Федотович снял шапку и широко
перекрестился. - Бог даст, до весны промаемся.
- Почему "промаемся"? - не понял Матях.
- А чего зимой делать? - пожал плечами боярин. - Ни скотину на пастбище выгнать, ни
пахать, ни сеять, ни жать. Разве по хозяйству чего подлатать, так и то хороший хозяин зиму в
плохой избе встречать не станет. Вот и гуляют смерды. То крепость снежную строят, а
опосля громят, то на качелях качаются, то еще какое баловство затеют. Раньше от безделья
даже в походы ратные ходили, но ныне смирнее стали. Токмо веселятся. Да и холопы с
девками дворовыми дурят не в пример лету. С сеновала зачастую и не прогнать...
Илья Федотович ехал, а глаза его внимательно прощупывали стены приближающейся
усадьбы. Тюфяки торчат, частокол цел, в тереме все ставни закрыты, крыша без провалов. В
доме в верхних светелках многие окна распахнуты, токмо слюдяные створки оставлены, из
труб дым идет. Вроде ладно все дома, спокойно.
Он перекрестился еще раз, удивляясь тому, что не слышит радостных криков, что не
отворяются со скрипом ворота. Совсем, видать, обленились.
- Боя-ярин!- Перепуганный женский визг разрезал тишину, словно холопка увидела за
воротами татар. Тут же послышался торопливый топот, новые, менее громкие крики; хлопки
дверей, конское ржание. Деловито застучал топор.
- Вижу, как за ворота выехал, так все сразу дремать залегли, - вслух посетовал хозяин.
- Токмо щас и разбудил.
Створки ворот, разгребая свежий снег, поползли в стороны. Илья Федотович степенно
въехал во двор, остановился возле вышедших встречать домочадцев. Поцеловал супругу,
закутанную в такое количество платков, что из-под них выглядывала только темная пола
длинного тулупа, обнял старшего сына, поймал и поднял на руки постреленка в синем
нарядном зипунчике, носящегося вокруг. По очереди прижал к себе дочерей, также
укутанных в платки.
Матях подумал, что собранный Умильным из платков наряд для Алсу, похоже, никого
в Москве не удивил. Просто мода в этом времени такая.
- А племянница моя где? - оглядел двор боярин.
- Сбежала она, батюшка, - чуть отступила и глубоко вздохнула Гликерья.
- Как - сбежала?! - почти хором спросили Умильный и спешившийся Андрей.
- В монастырь ушла, в Богородицкий.
- Но почему?! - На этот раз вопрос задал только Матях.
- Прощение вымаливать пошла, - глубже запахнулась в платки боярыня. - Сказывала,
гневается на нее Господь, беды насылает. Вот и ушла в белицы , дабы на нас горе не
навести.
- Вот черт, но почему?! - опять не понял Андрей, в душе которого никак не
укладывалась столь неожиданная и необратимая утрата. - Почему?
- Видать, на роду ей так написано. - Илья Федотович прикусил губу. - Эх, было у меня
две племянницы, не осталось ни одной. Эй, ярыга. Коня у боярского сына прими. Видишь, не
до того ему. А ты в дом проходи. Попотчую тебя с дороги, медку выпьем.
- Прости, Илья Федотович, - потер разом вспотевший лоб Андрей. - Не останусь. Не
стану тоскливым видом своим праздник вам портить. Поеду, на свое хозяйство погляжу.
- Ну, как знаешь, - не стал отговаривать хозяин. - Это дело такое, пока не посмотришь,
все одно душа не на месте. Поезжай, отдохни маленько. А потом сюда вертайся. Может, и
переменится что.
Пересев с уставших за время долгого пути коней на свежих, выпив для согрева ковш
едва не кипящего сбитня и закусив расстегаем с вязигой, боярский сын отправился в
последний переход. Ехать оказалось проще, чем он думал - выпавший снег крестьяне уже
успели раскатать санями, пробив рыхлую, но различимую даже в ранних зимних сумерках
дорогу. Зима не лето - болота бояться ни к чему, а потому и шел зимник строго по прямой,
через замерзший ручей и топкий наволок.
Глядя издалека, трудно было и подумать, что в Порезе нет и еще лет пятьсот не будет
электричества: ярко светились прямоугольники окон, разносились над заснеженными
полями музыка, веселое пение. Только въехавшему в селение становилось видно, что свет
красноватый, дрожащий, каковой бывает у свечей и лучин, а вся музыка собралась в
одной-единственной избе, откуда доносились также веселые молодые голоса, а то и просто
смех.
Матях миновал свежесрубленный хлев, из-за стен которого веяло душным теплом,
остановился перед воротами дома, громко постучал рукоятью хлыста. Выждал несколько
минут, постучал снова. Наконец послышались тихие шаги, тяжелый шорох. К тому времени,
когда между створками образовалась щель, у застывшего в долгом ожидании боярского сына
даже начало покалывать кончик носа.
- Прости, батюшка Андрей Ильич, - посторонилась Лукерья. - Не слышно ничего от
печи.
- А Фрол где?
- В Богородицы в субботу отправился, сруб ставить.
- Понятно. - Андрей спрыгнул на землю, отпустил подпругу, снял седло и отнес его к
загородке с поросятами, поставил сверху. - Стало быть, трудится. Как считаешь, баню
топить поздно?
- Помилуй, боярин. - Женщина принялась снимать сумки с вьючных лошадей. - Ночь
на дворе. А скоро и вовсе полночь, банник запарит . Тяжелая-то какая... Камней, что ли,
привез?
- Броня это, - снял со своего скакуна уздечку и подвел его к корыту с водой Андрей. -
Оставь, сам в дом отнесу. Варю позовешь?
- Гуляют они где-то, боярин, - вздохнула Лукерья. - Да и поздно ей готовить. Коли
хочешь, я репы пареной могу дать, лука в масле нажарила. Яиц запечь можно.
- Давай, - согласился боярский сын. - Устал я чего-то.
Дом встретил его оглушающим теплом, от которого мгновенно потянуло в сон. Да оно
и неудивительно: долгий холодный путь, позднее время. Андрей содрал с себя сапоги, вошел
в свою комнату, скинул сумки на пол, стал расстегивать пуговицы зипуна. Следом Лукерья
внесла свечу, и покои тут же наполнились светом: из темноты возникли ковры, манящая
теплым покоем постель, стол с засохшим букетом цветов в деревянном стакане.
- А это откуда? - удивился Матях.
- Варя после отъезда принесла. Лютики где-то нашла.
- Убери. Видишь, зачахли совсем?
- Репу нести? - смахнула цветы в широкий карман передника женщина.
- Неси...
Андрей прошелся по комнате, утопая в ворсе ковра босыми ступнями, постоял перед
печью, впитывая всем телом ее щедрое тепло. Кажется, он дома. Это его собственность. Он
имеет право делать с ней все, что пожелает. Здесь достаточно припасов, чтобы прожить
несколько лет ни о чем не задумываясь. Здесь тепло. Но чего-то не хватает. Уюта, что ли? Не
хватает радости и ласки, которая должна встречать дома каждого человека. Иначе он
навсегда останется нежилым - и никакие ковры изменить этого не в силах.
Проснулся он только после полудня - солнце ярко било в окно, с улицы доносилось
требовательное мычание коров, ожидающих дойки, где-то неподалеку тявкала собака.
Боярский сын потянулся, приподнялся на локте - и обнаружил, что на столе стоит большой
глиняный горшок и прикрытый полотенцем кувшин. Матях подошел, заглянул: квас и
запаренное в молоке вместе с брюквой и репой мясо. Судя по соблазнительному аромату,
готовила Варвара. Только у нее в руках простая убоина или рыба умеет превращаться в
блюда, способные совратить с пути истинного даже праведника. Значит, приготовила,
принесла. Но разбудить даже не попыталась. Рядом снова лежало несколько жухлых цветков.
Наверное, это что-то значило. Вот только Андрей совершенно не представлял - что?
Он вышел на кухню, кивнул напевающей над кадкой с грязной посудой Лукерье:
- Варя где?
- Ушла, - пожала плечами женщина. - На стол накрыла, судака заливного на вечер
оставила и ушла. Нужно чего, Андрей Ильич?
- Баню стопи, - вздохнул боярский сын и пошел завтракать.
Чтобы выгнать из бани крепкий мороз и вскипятить там несколько ведер воды,
понадобилось почти полдня, а потому мылся боярский сын вечером. Парился в одиночестве,
но все равно долго - выскакивая на улицу и кувыркаясь в снегу, громко ухая, обливаясь
кипятком и отдыхая на полке. Потом так же в одиночестве вернулся в дом и съел холодное
рыбное заливное. А утром оседлал коня, прихватив одного заводного.
Монастырь стоял посреди селения - серый каменный прямоугольник зубчатой стены с
башнями на углах и несколькими темными куполами с крестами на маковицах. Возможно,
они были крыты тесом или дранкой - под толстым слоем снега не видно. Церквей в
Богородицкой обители было четыре: один большой храм, пара часовенок за ним и еще одна
надвратная церковь, ее остроконечные, похожие на католические, шпили возвышались прямо
над сдвоенными воротами, а из окон нижнего этажа выглядывали пушечные стволы.
Поскольку ворота являлись одновременно и храмом, в их тень боярский сын вошел
пешком, ведя коня в поводу. Более того, он скинул привезенный из Москвы лисий треух и
старательно перекрестился, уважительно склонив голову.
Вход никто не охранял. Да и откуда взяться страже в святилище? Не монахам же с
бердышами стоять! Впрочем, Андрей понимал, что когда налетал ворог, то многие из братии
вспоминали навыки своей мирской жизни и лупили из башен со всех стволов, а может, и из
луков били - но то ради самообороны, а не в знак перехода на армейскую службу. Тем более
что стены обители хотя и были коротки, но по высоте ничуть не уступали нижегородским
или владимирским. Такую крепость и защищать особо не надо - сама себя оборонит. Разве
только долгой правильной осады не выдержит, а обычные разбойничьи набеги ей не
страшны.
По сверкающему под ослепительным солнцем насту к большому храму от ворот вела
натоптанная тропинка. Две поуже - к дверям белых корпусов, расходящихся в стороны от
островерхой колокольни. Матях, после короткого колебания, повернул к левому зданию, по
второму этажу которого шла узкая балюстрада. Но когда приблизился - навстречу из дверей
неожиданно показался монах, в черной рясе и с длинной спутанной бородой. Монах,
перекрестившись на кресты надвратной церкви, нацелился было обогнуть гостя, но Андрей
перегородил ему дорогу:
- Простите, батюшка, а где здесь женский монастырь?
- О чем речешь, раб Божий? - прошамкал беззубым ртом монах.
- У меня знакомая недавно в монастырь ушла, - пояснил Матях. - Здесь она, в
Богородицком. Монастырь в этих краях один, за воротами я монахов видел, вот вас тоже
встретил. Теперь и не понимаю: мужской это монастырь или женский?
- Сестры в сей час в трапезной собрались. Далее она, за звонницей. С малыми
оконцами.
- Спасибо, батюшка, - поклонившись, посторонился боярский сын. Ответа на свой
вопрос он не получил , но зато понял, где искать девушку.
Правда, задача оказалась даже проще, чем он ожидал - едва Андрей поравнялся с
колокольней, как из дверей указанной монахом трапезной появилась стайка послушниц в
серых балахонах. Хотя они и прятали свои лица глубоко под капюшонами, отличить
женщину от мужчины нормальный человек сможет всегда.
- Прасковья! - позвал Матях, и одна из монахинь сошла с тропинки в сторону,
сдвинула капюшон к затылку:
- Боярин Андрей? Откель ты здесь, служивый?
- Навестить тебя приехал... - Молодой человек бросил поводья коней - куда они
денутся? - подошел ближе, взял девушку за плечи. - Соскучился.
- Негоже это, боярин. - Поведя всем телом, девушка выбралась из объятий, отступила
назад. - Нехорошо. Белица я ныне. Моя судьба Бога о прощении молить.
- О чем? Зачем ты ушла?
- Душа болит, боярин Андрей, - еще на шаг отступила Прасковья. - Вижу я, как беды
округ меня сыплются, горе я несу всем, токмо горе, и более ничего.
- Откуда тебе это в голову взбрело? - сорвался на грубость Матях и решительно
направился к девушке. Белица попятилась еще и уперлась спиной в ворота колокольни. -
Вроде нормальная была. Еще перед моим отъездом нормальная.
- И тебе поостеречься меня потребно, боярин Андрей, - опустила глаза девушка. -
Гневается на меня Господь. И тебе через это беда случиться может.
- С чего ты взяла про этот гнев?
- Вижу... - Андрей нависал прямо над Прасковьей, и она бегала глазами из стороны в
сторону, не зная, куда их деть. - Вижу, как каждый шаг мой воля Его порицает. Пока в
счастии и благополучии жили, благодарить Его за милость ленились, вот Он отца нашего к
себе и прибрал. У Ильи Федотовича в усадьбе смирения не проявили - Он вновь кару наслал,
благодетелей наших разорил, сестру в рабство отдал. Тебя, боярин, увидела - так Он мысли
мои мирские узрел, забрал сразу.
- Как же - забрал? - не понял Матях. - Вот же он я, целый и невредимый!
- От меня забрал. - Прасковья повернула голову и с неожиданной твердостью
взглянула ему в глаза: - Дал тебе зазнобу. Да такую, что от себя ты ни на час ее не отпускал,
днем и ночью не расставался.
- Это ты про Алсу? - не сразу и сообразил Андрей. - Да ведь неправда это! Никто она
мне, просто невольница.
- Почему же при себе держал постоянно, в людскую не отправил?
- Так я же в гостях был!
- Не отправил в людскую почему? - Прасковья, неожиданно оказавшаяся твердой и
цепкой, сверлила его глазами. - Вот видишь, боярин. И молвить тебе нечего.
Она отвернула голову и тут же обмякла.
- Нет никакой татарки, милая моя, - улыбнулся Андрей. - Нету. В Москве я ее оставил.
Краше тебя все равно никого в этом мире нет. А еще по дороге дом
...Закладка в соц.сетях
