Жанр: Электронное издание
Prozor14
...Ростом, ты погляди, как знатен. Духом крепок, это я уже самолично испытал. Может,
узнаешь его? Вдруг родичей, семью его найдем?
- Нет, не припомню такого, - после некоторого раздумья покачал головой Гундоров. -
В Разрядном приказе нужно спросить. Коли он жалованье получал, должны его знать.
- Завтра съездим, - кивнул Умильный. - А ты знаешь, Костя, он ведь вспомнил хана,
что отряд его у Волги вырезал. Думаем мы, собрать надобно рать крепкую, да и пройтись по
приуральским степям, показать ногайцам, каково нас трогать.
- Помилуй, Илья, - покачал головой князь. - Так у нас война с ногаями по весне была,
али запамятовал? Мы их резали, они, случалось, нам отвечали той же ласкою. Но война
кончилась. Нет больше Астраханского ханства, и обид больше никаких нет. Все, мир.
- Да нет, Костя, не забыл. - Боярин спрыгнул с полка, поднял бочонок и долго пил пиво
прямо через край. - Беда у меня случилась, Костя. Вотяки с татарами ногайскими набег на
наши земли летом устроили. После мира, без войны и обид. Племянницу мою Алевтину в
Богородицком схватили и в полон угнали. Чует мое сердце, там она, между Волгой и Уралом
томится. Найти я ее хочу, Костя. Не освободить, так хоть отомстить басурманам, дабы знали
они, каково это - русских пленников уводить. Чтобы кровью своей секрет этот для детей
написали.
- Прости, Илья, не знал... - прикусил губу князь. - Да вот только как осуществить
предприятие сие? Тут охотников мало будет, в зауральские степи надобно со стрельцами
идти. Мало нашего желания для этого, Илья. Государево повеление требуется.
- Так пусть даст.
- Не даст, - покачал головой Гундоров. - Ногаи дербышевские на верность Москве
присягнули, Астрахань замирена. Ты нашего государя знаешь, он крови не любит. Без
надобности степняков тревожить не станет.
- Как это - без надобности?! - встрял в разговор Андрей, с полной ясностью сознавая,
что речь идет не просто об очередном походе русских ратей куда-то в дальние земли. Речь
идет о том, удастся ли ему добраться до кочевья Кубачбека, удастся ли получить в свои руку
проклятый кастинг, удастся ли снова пробиться сквозь века и вернуться домой. - Насколько
я помню, татары всех русских пленников должны были отпустить. А они этого не сделали.
Прячут, сволочи, по аулам своим, глаза честные делают и смеются в лицо. На отряды
русские нападают. У крепости Самарской стрельцов побили. Опять же связи с Османской
империей пытаются установить, из-под царской руки под султанскую перебраться. Мочить
их надо, козлов, пока не станут белыми и пушистыми не только снаружи, но и изнутри.
- Это так? - перевел князь свой взгляд на боярина.
- А почему бы и нет? - пожал тот плечами. - Купцы теперь по Волге много ходят,
много слышат. Спросим в гостином дворе.
- Спросим или подскажем?
Ответа он не услышал, поскольку дверь в предбанник распахнулась и четыре девицы
внесли в парилку подносы с румяными, как их щеки, яблоками, с грушами и виноградом,
миски с плавающими в молоке кусками мяса, вертела с запеченными заячьими почками,
копченые и вареные белужьи спинки, соленую севрюгу и, к великому изумлению Андрея,
присыпанную зеленью и перчиком, залитую золотистым подсолнечным маслом жирную
сельдь ломтиками. На Матяха сразу пахнуло родным домом, новогодним столом с его
неизменными селедкой "под шубой" и аппетитной рыбкой в фарфоровой селедочнице.
- А это откуда? - поразился он, оглядываясь в поисках своего ножа, не нашел и
торопливо переправил в рот пару ломтиков просто пальцами. Угощение чуток припахивало
вином и прошлогодней квашеной капустой, но его не требовалось жевать, достаточно было
прижать языком к нёбу и чуток подождать, ощущая, как сельдь тает во рту, как по рту
расползается знакомый с социалистического детства вкус.
- Псковская рыбешка, - пожал плечами князь, давая понять, что не видит в ней ничего
особенного. - Доселе мало возили, а ныне, как лифляндцам за недоимки государь указал
строго, так целыми подводами доставляют. И бочками соленую, и мороженную на льду.
Сказывали, хороша она с пивом. Мы всей братчиной пили, пили. Ничего особенного. С
хорошим пивом и любая хороша, а с теплым, да задохнувшимся, только противнее
становится.
- А мне нравится, - пожал плечами Матях и проглотил еще несколько кусков.
- А коли с пивом? - Князь Гундоров наполнил до краев полулитровый ковш, протянул
гостю.
Андрей осушил его до дна, положил в рот крохотный ломтик, заботливо
освобожденный стряпухами от костей.
- Хорошо...
- Правда? - Хозяин налил еще и оглянулся на Илью Федотовича: - А может, он из
псковских бояр? Тогда его в Москве и не знает никто.
- А во Пскове боярские дети все такие крепкие и ладные? - влезла в хозяйский
разговор девка, опять занявшаяся "межой".
Матях мужественно сносил это похабное развлечение, хотя чувствовал, что после двух
литров пива "тормоза" потихоньку отпускает. И если он немедленно не уйдет, то наверняка
что-то сотворит. То или это... Но уходить Андрей не спешил, пытаясь залить
поднимающуюся от низа живота горячую волну холодным пенистым пивом.
- А если его пригладить, он ещё подрасти сможет? Красивый-то какой. Ну, расти,
малыш, расти...
- Черт возьми!!!
Схватив девкину руку, боярский сын без всяких сантиментов выкрутил ее за спину,
заставив баловницу уткнуться носом во влажные доски лежака и, больше не имея сил
терпеть, со всей силы вонзил "межу" в предназначенное ей гнездо. Женщина взвыла дурным
голосом, но просить пощады было поздно. Сознание молодого человека словно подернуло
горячей пеленой, сквозь которую не могли пробиться никакие слова и никакие просьбы.
Лишь блаженная истома смогла смыть эту пелену, очистить разум. И только в этот момент
он осознал, что бояре хохочут во весь голос, наблюдая за творящимся безобразием. Правда, в
этот миг у Матяха не осталось сил на обиду или злость.
- Ну что, Стешка, натешилась с чужими херами? Ох, отучит наш псковской тебя от
таких шуток. А теперь давай, быстренько веничек березовый в кипятке отмочи да гостя
нашего обмой, пока отдыхает. Не видишь, с дороги бояре, запылились...
- Вставай, батюшка боярин, Илья Федотович устал, тебя ожидамши...
Матях с трудом оторвал голову от подушки, покосился в сторону окна - светлое. Потом
перевел взгляд на гостью. Это была Стеша. Правда, не голая, как боярский сын привык ее
видеть, а в тонком батистовом платочке, завязанном под подбородком, темной шерстяной
кофте и длинной, до пят, юбке. Причем, судя по тому, как эта самая юбка топорщилась,
снизу имелось еще штук пять. В руках девушка держала оловянный поднос, на котором
стояло только две миски: одна полна мелко нарезанной капусты с морковными и яблочными
вкраплениями, вторая - с рассолом от этой самой капусты, в котором плавали растительные
прядки. Андрей без колебаний выбрал ту, что с рассолом, выпил и прикрыл глаза, пытаясь
вспомнить, чем все вчера закончилось.
Кажется, было пиво, пиво, еще пиво. Разговоры про цены на хлеб и репу, про новый
казенный пушечный завод, про снаряжение, что Илья Федотович подвизался в Пушкарский
приказ со своих кузниц поставлять, про пищали... Вот черт, про пищали, кажется, сам
Андрей и говорил. Даже требовал чего-то. А еще - страшно разозлился на Стешку за ее
охальное поведение и долго, от всей души "наказывал" ее в разных местах и разных позах.
Помнится, Умильный с Гундоровым даже об заклад бились, на сколько его хватит. Чем
только раздразнили сильнее. Впрочем, они тоже с девками особо не скромничали. А вот он с
пьяных глаз оторвался так, что и не вспомнит, когда подобное вообще случалось.
Правда, в светелку, отведенную ему хозяином дома, он возвращался сам, своими
ногами. Стешка только провожала. Но он ее и здесь, на этом самом тюфяке, тоже помял
изрядно...
Андрей поднял глаза на девушку. На ее румяном лице не читалось ни тени смущения.
Скорее наоборот...
- Илья Федотович после заутрени ждет, боярин Андрей, - предупредила девка, словно
прочитав мысли молодого человека.
- Раз ждет, значит, сейчас спущусь. - Он закинул в рот пригоршню соленой капусты и
кивнул девке: - Иди, не стой над душой. Сам дорогу найду.
Долго ли русскому человеку в путь собраться? Рубашку, штаны, сапоги натянул,
ремнем перепоясался, нож - в голенище, кистень - за пояс, ложку - на ремень. Матях вышел
из своей светелки, прикрыв дверь, прошел по темному коридору к яркому проему лестницы,
быстро сбежал вниз.
Во дворе Прохор и вправду удерживал оседланных коней, Трифон и Ефрем рядом
прямо на земле играли в кости, Илья Федотович прохаживался чуть поодаль, задумчиво
заложив руки за спину. На этот раз, несмотря на относительно теплую погоду, одет он был в
пурпурную шубу, подбитую соболями, а снаружи расшитую золотыми нитями и
украшенную сапфирами и изумрудами. Длинные рукава едва не волочились по земле, и руки
приходилось продевать через боковые прорези. Под распахнутой на груди верхней одеждой
проглядывал застегнутый на все крючки парчовый кафтан, шитый жемчугами. Голову
украшала высокая меховая шапка.
- Выспался, служивый? - По запрыгавшим в глазах боярина веселым огонькам Андрей
понял, что вел себя вчера в пределах общепринятых норм. Не опозорился, в общем. - Ну и
как тебе наша братчина? В ссыпную войдешь али сам столоваться станешь?
- Отчего не войти, войду, - кивнул Матях, хотя и не очень понял, о чем идет речь.
- Бояре ноне разъехались, - покачал головой Умильный. - Но к воскресенью соберутся
точно. Тогда и покажешься. Однако же садись в седло, служивый. Многое сотворить нам
предстоит сегодня.
Местный холоп, видя, что гости готовы к выезду, отворил ворота, и всадники выехали
на московские улицы.
К сожалению, Матях совершенно не представлял планировку и географию столицы, а
потому даже примерно не мог угадать, к какому району спустя четыре века станут
принадлежать закоулки, по которым они сейчас проносились. Скорее всего - даже близко не
будет ничего похожего, поскольку вдоль улиц стояли не дома, как это принято в будущих
городах, а дворы, огороженные частоколом; а коли и примыкали к ним стены домов -
никаких окон наружу не смотрело. Мощеные улицы встречались редко. Иногда это были
самые настоящие булыжные мостовые, чаще - мостовые из деревянных плашек, а в
большинстве своем - просто дощатые настилы вдоль "проезжей части". Особого порядка во
всем этом Андрей не заметил. Скорее всего, улицы облагораживались или домохозяевами,
или чиновниками, которые, в соответствии с неистребимыми традициями, "делали красиво"
только там, где живут высокие чины и благородные бояре, и презрительно отворачивались от
кварталов купеческих и ремесленных.
Маленький отряд вернулся почти к самым воротам, через которые въехал в
первопрестольную, повернул направо, снизил скорость, пробираясь через большое
скопление груженых подвод. Трифон и оба его товарища пинали смердов, угрожали плетьми
возницам, переругивались с холопами из других боярских свит, но скорости это ничуть не
прибавляло. Наконец выяснилось, что впереди из-за слетевшего колеса опрокинулась телега
с круглыми тяжелыми валунами, на них въехал возок с горшками, тоже переломал колеса,
сделав затор совершенно непроезжим. Мужики, которым предстояло отвечать за
попорченный товар, не столько занимались ремонтом, сколько пытались отогнать в стороны
прохожих, но те, не желая задерживаться, лезли вперед прямо по хрупкой керамике или
через накренившийся возок с камнями.
Боярин, поняв, что застрял, негромко выругался, тут же торопливо перекрестившись,
окликнул холопа:
- Эй, Ефрем, коней прими, отведи их назад, до перепутья. Пойдем далее пешими.
- Эй, черная рожа, куда прешь?! - Спрыгнув первым, Трифон принялся расчищать
место возле боярского коня. - Чего пасть раззявил, муха влетит. Пошел прочь, сюда боярин
смотрит, тошнит его от твоего вида!
Матях, как человек более воспитанный, просто перекинул ногу, ступая с низкого
стремени в толпу, и черное сословие, видя его громадный рост и широкие плечи, предпочло
само податься в стороны. Запахнувшись в епанчу, Андрей круто развернулся, сбив кого-то
плечом, кинул повод Ефрему, двинулся на помощь Умильному. Однако крикливый холоп
уже успел расчистить для хозяина место, боярин спустился с коня, тут же заложив руки со
свисающими с них рукавами за спину, гордо выпятил грудь. Только теперь Андрей заметил,
что на груди его сверкает самоцветами широкое колье.
- Куда башку суешь?! Щас дам в лоб, пополам треснет! Ой, пучеглазенькая, ты пока на
меня не лезь, лучше вечером приходи. Пошел вон, Христа ради, калека, не заставляй грех на
душу брать, - старательно прокладывал дорогу Трифон, кого отпихивая, кому выкрикивая
похабщину в самое ухо, кого нахально тиская за грудь, грозно размахивая плетью, но никого
ею не касаясь. Да оно и понятно: не у него одного отогревался в рукаве тяжелый кистень.
Перегнешь палку - недолго и самому в лоб схлопотать.
Матях, шагая следом за холопом, с удивлением обнаружил под ногами относительно
сухую мостовую. Влажную, но, по крайней мере, без грязных луж. А когда, вслед за прочими
москвичами безжалостно протоптавшись по глиняным черепкам, они вошли под
перекладину широких ворот, то над головой обнаружилась и широкая крыша, что
перекрывала улицу от края и до края, поднимаясь над домами метра на полтора. В широкую
щель проникало достаточно, дневного света, чтобы обходиться без факелов и свечей.
Здесь, позади затора, стало свободней. Люди передвигались медленно, степенно, почти
не мешая друг другу. Тут были и обычные девахи, укутанные в платки с набитным
рисунком, в простеньких полушубках; и женщины побогаче, с жемчужными сетками на
волосах, в тяжелых опашнях, изнутри подбитых мехом, а снаружи обшитых парчой и
шелком; и знатные боярыни в окружении холопов. Этих дам Матях узнавал мгновенно, с
содроганием обнаруживая под набеленными лбами черные как смоль глаза со
зрачками-точечками. А ласковые улыбки, обнажающие ровные ряды сверкающих, как
начищенные сапоги, черных зубов меж свекольных щек, заставляли сержанта нервно
сглатывать и шарахаться в сторону.
Господи, неужели через три-четыре сотни лет ухоженные модницы тоже станут вгонять
в ступор будущих исследователей?
По сторонам улицы примыкали одна к другой купеческие лавки, забитые мехами,
упряжью, сапогами, кожухами, медными и серебряными украшениями. Перед лавками,
хватая прохожих за рукава, бегали зазывалы. Некоторые не просто расхваливали свой товар,
а силой волокли покупателей к прилавкам. Правда, боярина Умильного и его небольшую
свиту трогать никто не рискнул.
Пройдя десяток лавок, Илья Федотович решительно повернул к одной из них, в
глубине которой висели пучки чернобурок, горностаев и бобров, а на прилавке возвышались
тюки разноцветного сукна. Миновав товар, вошел внутрь.
- Чего желаете? - выскочил навстречу лохматый белокурый паренек лет пятнадцати.
- Пива моим холопам налей, - по-хозяйски распорядился Умильный, прошел еще
дальше в глубь лавки, нашел за вывешенными мехами лестницу, начал подниматься наверх.
Матях, к холопам себя не относящий, двинулся следом.
Второй этаж представлял из себя нечто вроде офиса. Два забранных волнистой слюдой
окна, обитые шелком салатового цвета стены, несколько сундуков, между ними - небольшой
стол, за которым больше трех-четырех человек не усадишь, высокое бюро с чернильницей,
со стаканчиком для гусиных перьев и выемкой, аккурат под пачку сероватой бумаги. Илья
Федотович взял один из листов, взглянул на просвет, разочарованно хмыкнул, вернул на
место. Андрей тоже присмотрелся к листу, увидел мелкую сетку, сквозь которую проступали
четкие водяные знаки "SZ".
- Немецкую бумагу покупает Ефремыч, - прокомментировал боярин. - За таки деньги
мог бы и побелее привезть.
- Дорого?
- Немецкое все дорого, - вздохнул Умильный и громко позвал: - Эй, хозяин!
- Иду-иду, Илья Федотович! - послышался из соседней комнаты хрипловатый бас, и
тотчас появился низкорослый стриженный под горшок толстяк с лопатообразной черной
бородой. Одет хозяин был в такую же тяжелую и объемную шубу, как и гость, разве что
рукава чуть покороче. Толстяк обнял Умильного, с опаской посмотрел снизу вверх на
Андрея, потом заулыбался: - Анютка, самовар и пироги неси! Гости дорогие у нас!
- Представить хочу тебе друга моего, боярского сына Андрея, прозванного
Беспамятным. А это, служивый, Калистрат Ефремович Ложкин, внук Семена Ложкина, с
которым мой дед на Обь и Волгу на ушкуях по торговым делам ходил. Правда, не лежит у
Ложкиных душа к земле, не могут они осесть в одном месте. Все на ладьях да в седле. Разве,
как здесь, отдохнут в лавке с товаром, да и снова в путь-дорожку.
- Ну, не всем крепости брать да саблями в чистом поле махать, Илья Федотович, -
развел руками хозяин. - Надобно кому-то и товары по свету возить.
В комнату спиной вперед вошел мальчишка в чистой белой рубахе и черных
парусиновых штанах, подпоясанный широким кушаком; тяжело пыхтя, внес медный ярко
начищенный самовар чуть ли не с себя размером, водрузил его на стол, отер черные, как у
хозяина дома, локоны, торопливо убежал. Купец подошел к окну, распахнул наружу створки,
втянул свежий воздух и тут же закашлялся.
- Да, - рассмеялся боярин Умильный, - это тебе не морской ветерок. Тут одних
лошадей больше, чем во всей Персии. Да еще сироты убогие с язвами, купцы с газами, бабы
с духами. Дыши ты лучше в доме.
- Самовар, боюсь, надымит, - прокашлялся Калистрат Ефремович. - Подтопить хочу
для дорогих гостей.
- Кстати, как там в Персии, гость торговый? Давно ли бывал, что видел?
- А летом был, - оживился купец. - Как лед сошел, так я вослед за ратью государевой и
двинулся. Многие побоялись под стрелы да ядра попасть, потому и торг малый был в
Козмошерхе. Меха супротив обычного вдвое в цене выросли. Пряности, как каша
сарацинская , сыпались.
- А правду люди сказывали, - спокойно добавил боярин, - что ногайцы через купцов
османскому султану и персидскому шаху челобитные шлют, желают из-под царской руки
под их покровительство перекинуться?
- Как можно, - замотал головой купец. - С султанским диваном, я слышал, сношаются
тайно, но шаха у себя видеть не хотят. Да и война у османов с персами. Коли султан узнает,
что татары с Сефевидами дружбу завели, хуже бешеной лисы их считать станет. Нет, не
может такого случиться.
- Но к султану радетелей засылают?
- Того не знаю, - всплеснул руками Калистрат Ефремович. - Разговоры пустые
слышал, но сам не видел ничего. Кто же из басурман православным купцам слово такое
доверит? Нет, ничего не знаю. Вы к столу садитесь, сбитня попейте. Анютка шишек
сосновых сейчас в самовар накидает.
- А людьми русскими ногайцы все еще торгуют?
- В Персии не видел, - замотал головой купец. - Коли узнал бы, выкупил, вот-те крест,
выкупил. Но на Каспии-море, на Волге ныне русскими торговать опасаются, слава тебе
Господи. Стараниями государя нашего - отучились. А вот в Самарканд, Хивинское ханство,
в Бухару, я слышал, рабов татары водили. И башкорты, слышал, водили, хотя в любви
Иоанну Васильевичу и божатся.
- Это плохо, Калистрат Ефремович. - Широко распахнув шубу, боярин Умильный
соизволил-таки сесть к столу. Хозяин наполнил пахнущим шафраном и корицей напитком
большую фарфоровую чашку, протянул гостю, затем налил сбитня и Матяху.
- Да, Калистрат Ефремович, - спохватился гость. - Спросить-то я тебя хотел о другом.
Боярского сына Андрея Беспамятным не просто так кличут. А потому, что татары в сече ему
память отбили. Вот и пытаемся мы знакомцев его сыскать. Есть такое подозрение, псковский
он боярин. Не слыхал ты про таких молодцев, что на Волгу с тех краев хаживали, да сгинули
безвозвратно?
- Давно в тех краях не случался, - отрицательно покачал головой купец. - Однако же
хочу я пряности персидские до немцев переправить. Сказывали, в большой цене там такой
товар. Коли надобно, могу товар не морем, через Холмогоры, а сушей до Пскова отвезть, а
там на ладьи погрузить. Товар легкий, на пяти возах поместится, тряску вынесет.
- Узнай, узнай, - кивнул Умильный, прихлебывая сбитень. - А еще, Калистрат
Ефремович, хочу я долю свою из твоего дела забрать.
- Да как же... - подавился купец. - Как?! Почему?
- Расходы у меня возникли, Калистрат Ефремович, - пожал плечами боярин. - А дело
твое крутится, я вижу, ходко. Отчего же и не забрать?
- Помилуй, Илья Федотович! - взмолился хозяин. - Да как же так? В деле ведь доля
твоя, в товарах, в ладьях, в лавках. Как отдать? Доходом делюсь честно, как уговаривались.
Но вот отдавать нечем. Пожалей ты меня, Илья Федотович! Ради дедов наших, ради детишек
малых пожалей!
- Да не голоси, Калистрат Ефремович! - отмахнулся боярин. - Я ведь на правеж тебя не
тащу. Задумал я дом в Москве покупать. Да и не задумал даже, нужда велит. Сам
понимаешь, расходы грядут. Сейчас не пытаю тебя, но к весне будущей ты серебро готовь. А
хочешь, сам артель плотницкую поищи, место хорошее. Али узнаешь, что двор достойный
продают - займи, задаток дай. Тебя в делах купеческих учить не надобно, сам понимаешь.
Токмо смотри: не купеческая лавка, боярский дом мне нужен, со двором, с тыном крепким.
За копейку на чести моей не давись!
- Огорошил ты меня, Илья Федотович, - покачал головой хозяин. - Прямо как обухом
по голове.
- Да полноте, Калистрат Ефремович, - усмехнулся Умильный. - Серебро приходит,
серебро уходит. Я ведь не только забирать пришел, я тебе еще и покупателя знатного привел.
Вот, посмотри на служивого. Зипун ему надобен знатный, из сукна хорошего да с мехом
дорогим, чтобы по Москве ходить не стыдно. Ферязь нужна. Шитья золотого не попрошу, но
куницей подбей, иначе боярскому сыну нельзя. Пуговицы с яхонтами сделай, вошвы
парчовые. Шубу он тебе сам потом закажет, а вот кафтан парчовый сейчас сшей. Бо не знаю,
в чем и ходит дома служивый. Татары-то с него все до единой ниточки сняли. Сделай, будь
любезен. Чистым серебром заплатим, одалживаться не станем.
- Как не сделать, Илья Федотович, - оживился купец. - Всех нынче же за работу усажу.
Через два дни готовы будут...
- Дык, ты сказываешь, сношаются ногайцы с османским султаном? - уточнил боярин
еще раз.
- Сношаются, сношаются, - с готовностью подтвердил хозяин.
- И прочие купцы о том же слыхали и меж собой болтают?
- А как же, Илья Федотович, - после короткой заминки кивнул Калистрат Ефремович.
- Болтают.
- Это важно... - поджал губы боярин. - Но ты трудись, трудись. Зарабатывай
серебро-то.
За то время, пока с Андрея снимали мерки, пока приносили Илье Федотовичу на
одобрение то меха, то сукно, то парчу и шелка, давка на подходящей к улице дороге
рассосалась. Во всяком случае, Ефрем встретил их, удерживая коней под уздцы, не у
далекого перепутья, а сразу у лавки.
- Так, - подвел итог боярин Умильный, поднимаясь в седло. - Серебра нам артельщик
мой не отсыпал, посему к бронникам отправимся опосля. Давай в Разрядный приказ сперва
покажемся...
Кавалькада из пяти всадников снова понеслась по широким московским улицам, и
вскоре Андрей разглядел хоть что-то знакомое: известные любому человеку по
многочисленным фотографиям и телерепортажам красные зубчатые стены древнего
Кремля .
Илья Федотович явно направлялся к Спасской башне. Хотя на этой махине пока еще
отсутствовали часы и островерхий шатер, но узнавалась она без труда. Тем более что
работяги, похожие издалека на четвероногих муравьев, копошились, поднимая наверх диск
циферблата. Работа кипела и перед воротами: здесь пилились огромные сосновые балки,
сгружался камень, суетящиеся на подмостках каменщики клали стены вокруг сгрудившихся
деревянных церквей . Немногим дальше, перед и без того шумными торговыми рядами,
крутились карусели, стоял частокол из высоких качелей. Молодые ребята всех сословий - и
парни, и девки - с радостными криками раскачивались чуть не до небес, обнимались,
целовались. Чуть поодаль за праздником юности наблюдали люди постарше. Некоторые
укоризненно качали головами, некоторые завистливо улыбались, но просто так, не обратив
внимания, мимо не проходил никто.
Весь этот гам отвлек Матяха от созерцания главной крепости страны, и только когда
они с боярином подъехали к подъемному мосту, Андрей с изумлением понял, что Красной
площади, собственно, и нет. На том месте, где в двадцатом веке стояли трибуны, Мавзолей,
где покачивались над могильными плитами кладбищенские голубые ели - там тянулся
широкий ров, заполненный водой. Словно для полноты картины на покрытом пожухлой
травой берегу сидели под стеной два стрельца в синих тегиляях и ловили в медленно
текущих струях рыбу. Правда, клевало плохо. При Андрее поплавки не дернулись ни разу.
Что касается мостовой, по которой спустя века пойдут демонстрации и покатятся в
парадном расчете боевые машины, то она представляла из себя широкую набережную,
запруженную праздношатающимся людом.
- Ефрем... - Боярин Умильный спешился, кинул холопу поводья, снял шапку,
оставшись в одной тафье, трижды перекрестился на ворота, каждый раз низко кланяясь, а
затем вошел внутрь. Матях последовал его примеру.
От прочей Москвы Кремль отличался очень резко, даже с первого взгляда. Здесь не
имелось ни одного всадника, все слуги и бояре передвигались только пешком. За
исключением нескольких монахов в длинных рясах и одетых в вышитые рубахи холопов,
деловито волокущих куда-то большой дурно пахнущий котел, все посетители цитадели были
в тяжелых роскошных шубах с длинными рукавами, распахнутых спереди, чтобы все могли
увидеть дорогие кафтаны или ферязи. Вторым отличием главной резиденции российских
правителей было практически сплошное мощение всего открытого пространства, а также
полное отсутствие частоколов или деревянных зданий.
За воротами боярин повернул направо и спустя несколько минут подошел к зданию,
простому, как "хрущевка": белый прямоугольник без единого украшения, три ровных ряда
одинаковых окон. Служилые люди вошли в такую же простую дубовую дверь, поднялись по
узкой каменной лестнице на один пролет, попали в обширное полутемное помещение с
высоким сводчатым потолком. Или, наверное, полусводчатым, поско
...Закладка в соц.сетях
