Жанр: Электронное издание
privrat
...чивающую ногой - однако в плотно зашторенном кабинете оказались
лицом к лицу лишь суровый, сосредоточенный декан и его нервный,
напряженный гость.
Усадив Солля в высокое кресло, декан долго молчал; внутри стеклянного
шара с нанесенными на него очертаниями континентов горела свеча, и в свете
ее стальное крыло, простертое над столом, казалось живым и готовым к
полету.
- Через день-два он будет в городе, - негромко сообщил Луаян.
Ладони Солля, сжимающие деревянные подлокотники, в одно мгновение
сделались мокры, как лягушачьи лапы.
- Послушайте, Эгерт, - проговорил декан все так же негромко, но от
звука его голоса у Солля мурашки побежали по коже, - я знаю, что вы
пережили ради этой встречи... Теперь я спрашиваю вас в последний раз: вы
действительно хотите говорить со Скитальцем? Вы уверены, что это
единственный для вас выход?
Эгерт вспомнил Фагирру, затем девушку в дилижансе, ставшую игрушкой
для шайки разбойников, и только потом - Карвера.
- Уверен, - отозвался он глухо.
Некоторое время декан сверлил его глазами - Эгерт не дрогнул и
выдержал этот взгляд.
- Хорошо, - отвернулся, наконец, Луаян, - тогда я расскажу вам...
Все, что знаю сам - а знаю я, к сожалению, немного.
Он отошел к окну, отодвинул край занавески и так, спиной к Эгерту,
начал:
- Я уже рассказывал вам о человеке, лишенном магического дара и
прошедшем путь испытаний. Я говорил вам о Двери, увиденной мною в Зеркале
Вод - я был тогда мальчишкой, мой учитель умер, и я остался один... Перед
Дверью в моем видении стоял некто, и засов был наполовину отодвинут... Вы
не поняли тогда, зачем я вспоминаю все это - но теперь вы должны понять;
слушайте же. По земле ходит Скиталец - никто не назовет вам его имени, и
никто не знает точно, что за бездна его извергла; он носит в себе силу,
неведомую ни магам, ни прочим. Ни разу, сколь не пытался, я не смог
увидеть его в Зеркале Вод - а я ведь очень искусен, Эгерт, и любой
человек, обладающий магическим даром, отражается в моем зеркале рано или
поздно... А Скиталец недоступен моему взгляду - более того, всякий раз,
пытаясь найти его, я натыкался будто бы на глухую стену... Необъяснимое
пугает, Эгерт. Скиталец пугает меня, а я ведь не маленький мальчик... Не
стану утверждать, будто бы он - воплощенное зло, но кто вообще знает
наверняка, что доброе на земле, а что злое?
Декан замолчал, и Эгерт, прижимающий ладонь к помеченной шрамом щеке,
сказал неожиданно для себя:
- Заклятье - зло.
- А убийство? - удивленно обернулся декан.
- И убийство - зло, - глухо отозвался Эгерт.
- А если убить убийцу?
Понемногу оплывала свеча внутри стеклянного шара.
- Ладно, - вздохнул декан, - я расскажу вам дальше... Полвека назад
мир стоял на краю пропасти... Большинство из живущих так и не поняли
этого. Нечто, явившееся извне - летописи называют это Третьей силой -
пожелало войти в мир и воцариться в нем. Для того, чтобы преодолеть Дверь
Мирозданья, Третьей силе понадобился Привратник... Им стал тот самый
человек, лишенный магического дара, оскорбленный людьми и ослепленный
гордыней. Открыв Дверь, он получил бы немыслимое могущество - но засов так
и не был отодвинут, потому что, кто знает почему, в последний момент
Привратник отказался от миссии... Неведомо, что было потом, но в мир
живущих вернулся человек, посмевший отвергнуть Третью силу - и опаленный
ею, получивший от нее не то проклятье, не то наследство... Говорят, что с
тех пор он бродит по спасенному им миру, отсюда и прозвище - Скиталец...
Похоже на правду?
Эгерт молчал.
- Вот и я не знаю, - чуть усмехнулся декан, - может быть, это совсем
другой человек, и природа его силы другая... Раньше я хотел с ним
встретиться - теперь не хочу. Кто знает... Он чужой, избегает встречи, и
только время от времени я слышу о нем случайные рассказы...
- А я ниточка, - сказал Солль.
Декан встрепенулся:
- Что?
- Ниточка, привязывающая вас к Скитальцу... Я ведь поэтому вам
интересен, да?
Декан нахмурился:
- Да... Вы правильно вычислили некий прагматизм моего к вам
отношения... Вы - ниточка к Скитальцу, Солль, и вы же - убийца любимого
моего ученика, жениха моей дочери... Вы - жертва жестокого заклятья. И вы
же - человек на пути испытаний. Все это вы, - декан снова отвернулся к
окну.
Свеча внутри стеклянного шара догорела и погасла - в комнате стало
темнее.
- Что я должен сказать ему? - спросил Эгерт.
Декан пожал плечом:
- Что хотите. Вы изменились достаточно, чтобы самому решать... Не
пытайтесь разжалобить его - это не поможет; не унижайтесь, но и не
вздумайте дерзить - будет только хуже. А главное, Эгерт, хорошенько
подумайте: под силу ли вам вообще эта встреча? Может статься, он наградит
вас чем-нибудь еще, да таким, что прежнее заклятье покажется шуткой?
Декан испытующе склонил голову к плечу; Эгерт прошептал едва слышно:
- Страшно, конечно... Но я ведь уже виделся с ним однажды...
Возможно, я найду слова... Я найду.
Эгерт слушал лекцию господина ректора, когда, порхающая по рядам, как
бабочка, передаваемая из рук в руки, в зале обнаружилась записка. Эгерт не
обратил на нее никакого внимания, и потому свистящий шепот заставил его
подскочить:
- Эй! Солль!
Записка была свернута трубочкой, и надпись на ней не оставляла
сомнения в том, что послание адресовано именно Эгерту; удивленно развернув
жесткую бумагу, Солль прочитал короткую надпись посреди чистого листа: "Он
в городе".
Дребезжащий голос господина ректора взорвался в его ушах разбитым
стеклом, чтобы тут же отдалиться, затихнуть и обернуться жужжанием
бьющейся в стекло мухи.
До праздника оставалось три дня; краснощекие служанки выбивались из
сил, таская переполненные корзины со снедью; из окрестных сел съезжались
торговцы мясом - прямо на улицах торговали окровавленными поросячьими
тушами, свиными и коровьими головами, кроличьими окорочками и целыми
связками битой птицы. Эгерта мутило, когда взгляд его случайно падал на
равнодушную безглазую морду, насаженную для продажи на железный штырь.
Человеческое море несло его дальше и дальше по улицам. Лихорадочно
вглядываясь во все обращенные к нему лица, он несколько раз вздрагивал,
обливался потом и кидался вперед - и каждый раз, обознавшись,
останавливался, чтобы успокоить дыхание и унять бешено колотящееся сердце.
В аристократических кварталах было поспокойнее - смеясь и
перекликаясь, горничные протягивали из окна в окно гирлянды, развешивали
на ветру ленточки и флаги, выставляли на подоконники клетки с певчими
птицами и до блеска драили мостовую. Завидев в конце улицы серый плащ с
капюшоном, Эгерт нырнул в боковую улочку и прижался к стене.
В середине дня погода испортилась, зарядил дождь, осенний дождь.
Вымокший до нитки, голодный и усталый, Эгерт решил, что взялся за дело
неправильно - просто блуждая по улицам, он не найдет Скитальца. Надо было
собраться с мыслями и представить, где человек, накануне явившийся в
город, может оказаться скорее всего.
Поразмыслив таким образом, Солль принялся обходить гостиницы и
постоялые дворы. Кое-где на него косились, кое-где сразу же принимались
гнать - мучаясь страхом, он вынимал из кармана монетку и через силу
расспрашивал служителей и постояльцев о высоком, пожилом приезжем с
прозрачными глазами без ресниц.
Кошелек его скоро опустел; в двух или трех гостиницах ему указали
даже номер, в котором, по уверению горничных и слуг, остановился искомый
высокий старик. Всякий раз замирая, Эгерт стучал в гостиничные двери и
получал приглашение войти, а войдя, сразу же вынужден был извиняться,
признавать ошибку и убираться прочь.
Едва волоча ноги, всякий раз рискуя наткнуться на Фагирру или другого
служителя Лаш, Солль вернулся на главную площадь. Тут вовсю стучали топоры
и визжали пилы - против здания городского суда с казненной куклой у входа
сооружали широкий эшафот.
Эгерт передернулся, вспомнив слова Тории об обязательной казни,
открывающей праздник Премноголикования; деловитых плотников стаей окружали
мальчишки - им было безумно любопытно, они наперебой спешили помочь и
пособить, а если кому-то доверяли подержать молоток - гордости счастливца
не было границ.
Сжав зубы, Эгерт решил про себя, что к моменту казни он будет уже
освобожден от заклятия, а значит, храбр и хладнокровен. Сгущались сумерки,
уставший было дождик зарядил опять, и Солль, чьи силы иссякли внезапно и
до конца, потащился в университет.
На другое утро он вышел на улицы ни свет ни заря - и почти сразу же
увидел высокого, достаточно пожилого человека в видавшей виды куртке и со
шпагой у пояса; расплатившись с торговцем, продавшим ему, по-видимому,
пряжку для перевязи, высокий неспешно двинулся по улице - и Эгерт, боясь
обознаться, боясь потерять старика из виду, боясь замешкаться и опоздать,
кинулся следом.
Несмотря на ранний час, на улицах было полно народу, Солля оттесняли,
бранили, отталкивали в сторону - но, стараясь не выпускать из виду
широкополую шляпу высокого, Эгерт с настойчивостью маньяка рвался за ним
вдогонку.
Высокий свернул на боковую улочку, где народу было поменьше; почти
догнав его, Солль из последних сил выдохнул:
- Господин!
Прохожий не обернулся; задыхаясь, Эгерт подбежал ближе и хотел
схватиться за рукав кожаной куртки - но не посмел, а только прохрипел
просительно:
- Господин...
Незнакомец удивленно оглянулся и чуть отпрянул, увидев рядом с собой
сильного молодого человека с бледным перекошенным лицом.
Отпрянул и Эгерт - прохожий если и походил на Скитальца, то только
издали; это был обыкновенный добропорядочный горожанин, который и
шпагу-то, наверное, носил лишь из уважения к поколениям достаточно
благородных предков.
- Извините... - прошептал Эгерт, отступая, - обознался...
Прохожий пожал плечами.
Подавленный неудачей, Солль снова обошел людные места, заглянув и на
улицу своден; хищные старухи кинулись на него, как на лакомую добычу, и
Солль едва вырвался из их цепких приглашающих рук.
Эгерт отправился теперь по кабакам - с порога оглядев зал и
убедившись, что Скитальца здесь нет, он преодолевал соблазн присесть и
перекусить - у него и денег-то не было - и вместо этого торопился дальше;
в небольшом кабачке под названием "Стальная ворона" ему случилось
напороться на выпивающих и беседующих служителей Лаш.
Эгерт не знал, померещился ли ему внимательные взгляды из-под трех
опущенных капюшонов; опомнившись уже на улице, он дал себе зарок впредь
быть осторожнее.
Второй день поисков не дал результата. Отчаявшись, Эгерт обратился к
декану: не смог бы тот указать местопребывание Скитальца поточнее?
Тот вздохнул:
- Солль... Будь это кто угодно другой - и я устроил бы вашу встречу.
Но над Скитальцем моей власти нет ни на волосок - поэтому мне не найти
его, если только он сам не захочет обнаружить себя... Он еще в городе -
это говорю вам точно, и пробудет, очевидно, весь день праздника, но не
дольше... Спешите, Солль, спешите. Я не помогу вам.
Накануне дня Премноголикования город гудел, как улей; волоча ноги,
подобно больному старцу, Эгерт брел от дома к дому, вглядываясь в лица
прохожих. Под вечер вдоль стен уже валялись в блаженных позах первые
пьяные, и увешанные лохмотьями нищие подбирались к ним украдкой, как
шакалы к добыче, желая вытряхнуть из карманов пропойц последние оставшиеся
там деньги.
Еще не смеркалось; Эгерт стоял, привалившись к стене, и бессмысленно
смотрел на уличного мальчишку, который задумчиво раскручивал на веревке
привязанную за хвост дохлую крысу. Крыса, очевидно по случаю праздника,
повязана была синей ленточкой.
Кто-то прошел мимо, едва не коснувшись Эгертового плеча,
приостановился, оглянувшись; уже не имея сил бояться, Солль повернул
голову.
На тротуаре прямо перед ним стоял Скиталец - Эгерт до мельчайших
черточек видал прорезанное вертикальными морщинами лицо, выпуклые
прозрачные глаза, холодные, вопросительные, кожистые веки, лишенные
ресниц, узкий рот с опущенными уголками... Постояв так долю секунды,
Скиталец медленно повернулся и двинулся прочь.
Эгерт схватил ртом воздух. Хотел крикнуть - голоса не было; тогда,
рванувшись, он бросился вдогонку - но, как во сне, ватные ноги спотыкались
и не желали идти. Скиталец уходил не торопясь - но очень быстро, Эгерт уже
бежал, когда чья-то цепкая рука схватила его за воротник.
Солль рванулся - Скиталец уходил все дальше, а удерживающая Эгерта
рука не желала разжиматься, и над ухом он услышал смех.
Тогда только Эгерт обернулся; его окружали трое, и человека,
сжимающего его воротник, он сразу и не узнал.
- Привет, Солль! - радостно воскликнул тот. - Вот где
встретились-таки, ты подумай!
Это был голос Карвера; новенький мундир его сверкал шнурами и
пуговицами, а нашивка лейтенанта занимала, казалось, половину груди;
сопровождающие его тоже были гуардами - один Бонифор, а другой незнакомый
Соллю, некий молодой человек с маленькими усиками.
Эгерт глянул вслед Скитальцу - тот заворачивал за угол.
- Пусти, - сказал он быстро, - мне надо...
- По-большому или по-маленькому? - сочувственно поинтересовался
Карвер.
- Пусти! - Солль рванулся, но слабо, потому что Карвер, усмехаясь,
поднес к его лицу увесистый кулак в перчатке:
- Не спеши... Мы долго искали тебя в этой вонючей дыре, и не для
того, чтобы просто так выпустить...
Все трое разглядывали Солля с нескрываемым любопытством, как
обезьянку на ярмарке; Бонифор протянул удивленно:
- Гляди ты... Совсем как студент! И шпаги нет...
- Эх, Солль, где же твой клинок? - с нарочитой печалью осведомился
Карвер.
Бонифор вытащил из ножен свою шпагу - Эгерт ослабел, чувствуя, как
страх парализует его, парализует до последней жилки. Бонифор оскалился и
провел пальцем по лезвию; Карвер похлопал Эгерта по плечу:
- Не бойся... Ты, дружок, лишен как воинской чести, так и дворянской,
лишен прилюдно, перед строем, шпагу против тебя обнажать никто не
станет... По лицу тебя съездить - это да, можно... Еще выпороть можно, ты
уж извини... Это неприятно, конечно... Но зато оч-чень воспитательно, да?
- Что тебе надо? - спросил Эгерт, с трудом ворочая пересохшим языком.
Карвер усмехнулся:
- Добра тебе хочу... Ты ведь дружок мой, как-никак... Сколько вместе
пройдено, - он ухмыльнулся, и Эгерт испугался этой ухмылки больше, нежели
обнаженной шпаги.
Карвер неторопливо продолжал:
- Домой поедем... У вас тут Премноголикование, так вот тебе
поликовать как раз и не доведется... Дезертир ты, Солль, со службы сбежал
позорным образом, мундир осрамил; велено нам тебя найти, отловить и пред
очи представить, а там уже видно будет...
Он выпустил Соллев воротник - теперь двое его подручных крепко
держали Эгерта за локти, в чем, собственно, и надобности не было, потому
что страх связывал Эгерта крепче стальной цепи.
Скиталец давно ушел, растворился на людных улицах, и с каждой
секундой вероятность снова встретить его уменьшалась, таяла, как леденец.
- Слушай, Карвер, - сказал Эгерт, стараясь, чтобы голос не дрожал. -
Ты... Давай договоримся, а? Мне нужно увидеть одного человека... Ты скажи,
куда потом прийти - я приду, честное слово... Но сейчас мне очень надо...
Соллю самому стало противно - так жалобно и просительно прозвучали
эти слова; Карвер же расцвел, как букет под окном невесты:
- Ну, если так уж надо... Может быть, мы отпустим тебя, а?
Молодой человек с маленькими усиками изумился - Бонифору пришлось
дважды подмигнуть ему, прежде чем он понял, что слова Карвера не более чем
забава.
- Мне нужно встретиться, - беспомощно повторил Эгерт.
- Попроси, - серьезно предложил Карвер. - Хорошо попроси. На колени
стань... Умеешь?
Эгерт глядел на Карверовы сапоги - они хранили следы недавней чистки
и еще более недавней грязной лужи; к правой подошве пристало несколько
гнилых соломинок.
- Что раздумываешь? - удивился Карвер. - Свиданьице - дело
серьезное... Она красива, Солль? Или просто потаскушка?
- Что я тебе сделал? - выдавил сквозь зубы Эгерт.
Вечерняя улица оживала, заполняясь смеющимися, танцующими,
целующимися компаниями гуляк. Карвер приблизил лицо к самым глазам Эгерта.
Насладился навернувшимися на них слезами, покачал головой:
- Ты трус, Солль... Какой же ты трус... - и добавил, ласково
усмехаясь: - Господа, не надо его держать - он не убежит...
Бонифор и другой гуард неохотно выпустили Эгертовы локти. Карвер
усмехнулся шире:
- Не плачь... Станешь на колени - отпустим тебя на свидание, так уж и
быть... Ну?
На мостовой под ногами лежала ржавая половина подковы. Разве это
первое унижение, подумал Эгерт. Разве не бывало хуже...
- Не станет, - убежденно сказал молодой человек с усиками. - Мостовая
грязная, штаны испачкает.
- Станет, - хохотнул Бонифор. - А штаны он уже испачкал, ему не
привыкать...
Это последний раз, сказал себе Солль. Самый последний... Скиталец не
успел уйти далеко, одно, последнее унижение...
- Ну? - не выдержал Карвер. - Долго ждать еще?
Распахнулись двери соседнего кабака, и удалая, пьяная, неудержимая
компания выплеснулась на улицу, как шампанское из бутылочного горлышка.
Кто-то схватил Эгерта за уши, намереваясь пылко поцеловать; краем глаза он
успел заметить девицу, повисшую одновременно на Карвере и Бонифоре - и
бешеный хоровод рванул Солля в сторону, увлек прочь; в толпе мелькнуло
обескураженное лицо с маленькими усиками - а Эгерт уже бежал, не чуя под
собой ног, с непостижимой ловкостью лавируя между хмельными гуляками,
одержимый одной только мыслью: Скиталец! Может быть, он еще здесь...
Поздней ночью Солль вернулся во флигель - Лис испугался, увидев при
его искаженное отчаянием лицо. Встреча не состоялась, и у Эгерта оставался
теперь один только день - День Премноголикования.
Эшафот перед зданием суда был готов в последнюю минуту - замешкались
рабочие, любовно обшивавшие лобное место черным сукном. На сукне
бесподобно смотрелись гирлянды свежих цветов - праздник все-таки;
деревянная плаха оказалась покрыта лаком и расписана, как барабан.
С раннего утра бродя по улицам и отупев от беспрерывного напряженного
вглядывания в лица, Солль не сразу понял, куда несет его праздничная
толпа; не желая идти на площадь, он ухитрился свернуть в боковой переулок
- и снова угодил в человеческий поток, возбужденный, пахнущий потом, вином
и свежевыделанной кожей, поток, стремящийся к зданию суда, к эшафоту.
Ему никогда не случалось плавать против сильного течения в бурной
реке, а то он обязательно узнал бы страх и отчаяние пловца, безжалостно
сносимого к водопаду. Толпа несла его, как половодье несет щепку, и
движение ее замедлилось только тогда, когда предвкушающие зрелище люди
вылились на широкую площадь с уродливым сооружением в центре. На Эгерта
поглядывали с завистью: эдакая дылда, не надо и на цыпочки вставать!
Он беспомощно оглянулся - головы, головы, головы, целое море
движущихся голов, ему вспомнились цыплята, переполняющие корзину птичницы;
все лица обращены были к эшафоту, все разговоры вертелись вокруг
предстоящей казни; осужденных, по слухам, было двое, оба лесные разбойники
и виноваты в одинаковой мере, но одного, по традиции, помилуют - а кто
будет этот счастливчик, решит жребий, решит прямо сейчас, на глазах у
всех, ах, смотрите, смотрите, уже идут!
Заговорили барабаны - на помост поднялась процессия, возглавляемая
городским судьей. Нестарый еще, худой и тщедушный, он был, по-видимому,
источен какой-то болезнью, и тусклые глаза его терялись в складках
многочисленных морщин - но походка и манера держать себя оставались
величественными и полными гордыни.
Судью сопровождали писец и палач, похожие, как близнецы, только писец
был облачен в невзрачное бесцветное одеяние, а палач радовал глаз
малиновой, как летний закат, накидкой; первый вооружен был увешенным
печатями свитком, второй держал в опущенной руке топор - так скромно,
наивно и по-деревенски, как держит свое орудие крестьянин, собравшийся
утром наколоть дровишек.
Окруженные стражниками, на эшафот взошли осужденные - их
действительно было двое. Эгерт взглянул на них - и сам едва устоял на
ногах. Роковая способность, проявлявшаяся до этого дважды, вернулась к
нему внезапно и беспощадно.
Осужденные держались из последних сил; в душе каждого надежда
боролась с отчаянием, каждый желал жизни себе и смерти - другому. Толпа
представлялась густым киселем неразборчивых чувств, среди которых были и
восторг, и жалость - но преобладало любопытство, жадное любопытство
ребенка, желающего посмотреть, что у букашки внутри.
Солль пытался выбраться из толпы - но усилия его подобны были потугам
увязшей в меду мухи. По площади гулко разносилось:
- Именем города... За возмутительное... дерзкое... а также...
грабежи... разбой... убийства... возмездие и наказание... через
усекновение головы и предание забвению...
Эти разбойники были такими же мерзавцами, как и те, что остановили в
лесу памятный Эгерту дилижанс. Насильники и убийцы, твердил себе Солль, но
ему становилось все хуже.
Сам того не желая, он снова взглянул на эшафот - судья держал в руках
два деревянных шара, совершенно одинаковых по размеру; белый шар призван
был означать жизнь, а черный должен был принести одному из двоих
неминуемую смерть на плахе. Писец развернул обыкновенный полотняный
мешочек - шары полетели в него один за другим, и писец долго и тщательно
потрясал орудием жеребьевки, и внутри полотняного мешка смерть с глухим
деревянным стуком ударялась о жизнь. Надежды обоих осужденных достигли
пика, и наибольшего напряжения достиг ужас смерти, и замерла терзаемая
любопытством толпа; по знаку судьи оба приговоренных одновременно сунули в
мешок руки.
Завязалась молчаливая борьба - лица соревнующихся покрылись потом, а
руки судорожно шарили в полотняной темноте, желая завладеть именно тем из
шаров, который был уже схвачен соперником. Напряжение чужой надежды и
чужого отчаяния вырвало у Эгерта стон - стоящие рядом удивленно на него
закосились.
Наконец, оба приговоренных выбрали себе судьбу, и, тяжело дыша,
обменялись длинным взглядом.
- Вынимайте! - велел судья. Толпа замерла в ожидании.
Они помедлили еще секунду; потом одновременно рванули руки из мешка,
и каждый уставился на шар, зажатый... в руке соседа.
Народ на площади взорвался ревом - на глазах многочисленных зрителей
обладатель белого шара рухнул на колени, простирая руки к небу и беззвучно
открывая и закрывая широкий круглый рот; человек, сжимающий черный шар,
стоял неподвижно и, будто не веря глазам, переводил взгляд с опустевшего
мешка на собственный, зажатый в кулаке приговор.
Судья подал знак - ошалевшего от счастья увели с эшафота, а в это
время его товарищу завернули руки за спину, и черный шар грянулся о доски,
и до Эгерта донеслось пронзительное: нет!
Несчастный, между тем, не произнес ни звука, однако все существо его
пронзительно кричало об ошибке, о несправедливости, об ужасном
недоразумении: как! Почему? Почему именно его?! Разве это мыслимо, разве
это возможно?!
Беззвучный крик, доносившийся с плахи, заставил Эгерта скорчиться от
боли; толпа накрыла его мощным, как органный аккорд, двойным, несочетаемым
чувством: азартной радостью за помилованного и нетерпеливым желанием
поскорее увидеть казнь другого, того, кто теперь обречен.
Брошенный на плаху человек весь источал мольбу, страх и отчаяние -
Эгерт зажал ладонями уши и зажмурил глаза, но пронзительное "нет!"
проникало в его сознание без помощи зрения или слуха. Взлетел в небо топор
- Эгерт почувствовал мурашки, пробежавшие в этот момент по коже сотен
зрителей - и на высшей, рыдающей ноте беззвучная мольба оборвалась,
обернулась конвульсией, угасла; вслед ей на площади взметнулась мутная
волна отвратительного возбуждения, довольства редкостным зрелищем, приятно
щекочущим нервы...
Эгерт заорал.
Не в силах сдерживать ужас и боль, он кричал, срывая горло, и от него
шарахнулись, и не видя и не слыша больше ничего, он выл и пробивался
сквозь желеобразную человеческую стену, и настал наконец момент, когда
сознание милосердно оставило его в покое.
Тория не находила себе места от самого появления Скитальца в городе.
- У Солля есть шансы? - прохладно осведомилась она, проводив глазами
отправившегося на поиски Эгерта.
Декан, к которому был обращен этот вопрос, только пожал плечами.
Предпраздничные заботы отвлекли ее внимание - однако на другой день
она все же поинтересовалась:
- Нет? Не нашел?
Декан покачал головой:
- Кто знает... Скиталец может быть иголкой в стоге сена, может быть и
углем за пазухой - кто знает...
Утром третьего дня Тория ни о чем не спрашивала, но декан, угрюмый,
сказал ей вполголоса:
- Ничего, по-видимому, не выйдет. Скиталец не из тех, кто
пересматривает приговоры... Ты можешь не верить - но мне жаль Солля.
Просто по-человечески жаль.
Тория подняла брови и ничего не сказала в ответ.
Меньше всего ей хотелось стать свидетельницей готовящейся на площади
казни; наглухо закрыв окна, она, как сквозь вату, слышала и гомон
волнующейся толпы, и рок
...Закладка в соц.сетях
