Жанр: Электронное издание
privrat
...КЛЯТИЕ МОЖЕТ БЫТЬ
СНЯТО.
С глупой улыбкой он смотрел в окно, смотрел, как, приминая траву,
носится за бабочкой лохматый бродячий пес. У него впереди холодные ночи
под мостами и злобные пинки тысяч ног - но сейчас он носится, как щенок,
забыв обо всем на свете; он - счастлив.
Счастлив, подумалось Соллю. Пошатываясь, как пьяный, он поднялся
из-за стола и взобрался на подоконник.
Близился вечер, теплый весенний вечер; над университетским двориком
висел квадрат синего предвечернего неба, и в нем медленно, будто напоказ,
кружились голуби - залитые косыми лучами заходящего солнца, белые птицы
казались розовыми, как фруктовые леденцы. Соллю захотелось плакать и
кричать во все горло - так, будто груз заклятия уже сброшен и позорный
шрам смыт с лица, как корка налипшей грязи; не решаясь запеть, он
ограничился тем, что широко и радостно улыбнулся бродячему псу на траве.
- Эй, Солль! - удивленно послышалось у него за спиной.
Все еще продолжая улыбаться, Эгерт обернулся к двери. На пороге,
округлив глаза, стоял изумленный Лис и тоже улыбался - от уха до уха.
От сына аптекаря не могло укрыться особенное внимание декана Луаяна к
вольнослушателю Соллю, проявившееся в щедром разрешении пользоваться
личной декановой книгой. Уже несколько дней Лис изнывал от любопытства,
но, привыкший относиться к декану с уважением и опаской, не решался без
спросу заглянуть в книгу либо задать Эгерту прямой вопрос. Глядя, как
Солль дни и ночи проводит над пожелтевшими и, верно, полными магии
страницами, Лис проникся к Соллю некоторым уважением; поэтому - а еще
потому, что был просто хорошим парнем - Гаэтан так обрадовался перемене
Соллевого настроения и его согласию наконец-то выбраться в город.
У парадного входа в университет Лис задержался, не в силах отказать
себе в удовольствии похлопать по заду деревянную обезьяну. Отполированный
сотнями рук, зад лаково лоснился; Солль собрался с духом и последовал
Гаэтанову примеру.
Сей фамильярный жест придал Эгерту уверенности в себе. Вечер был
теплый, мягкий, исполненный запахов и звуков - не резких, как днем, а
приглушенных, растворенных в бархатной дымке подступающей темноты. Небо
угасало, но до наступления ночи было еще далеко; Эгерт шел, запрокинув
голову, чувствуя ветер в своих волосах и непривычное, напрочь забытое
ощущение радостного спокойствия во всем теле.
Повстречалась шумная группка студентов - Эгерт узнал знакомые лица,
Лис же на одни только рукопожатия потратил едва ли не полчаса. Дальше
пошли вместе; Солль старался держаться поближе к Лису и тщательно соблюдал
охранные ритуалы - сжимал правую руку в кулак, а левой держался за
пуговицу.
Для начала завернули в трактир - крохотный, с единственным высоким
столиком в центре, с подвешенной к потолку клеткой, вмещавшей толстого
флегматичного кролика. Заведение называлось почему-то "У зайца", и веселые
студенты осушили каждый по стакану вина - кислое, на взгляд гурмана Солля,
пойло принесло ему куда большее удовольствие, нежели все изысканные вина,
выпитые им до сих пор.
Радостной толпой вывалились на улицу; слегка захмелевший, Эгерт
расслабился настолько, что позабыл о защитных ритуалах. Лис шествовал
впереди, как предводитель и поводырь; в каком-то переулке выловлены были
двое шустрых девчонок, и компания двинулась дальше под их нескончаемый
визг и звонкий хохот.
Следующий по пути трактир назывался просто "Утолись", и в нем
задержались подольше. Эгерт чувствовал, как, проливаясь, вино капает за
ворот; обе девчонки, безошибочно высмотрев в толпе студиозусов самого
высокого и красивого, вились вокруг Солля, как пара шустрых рыбешек вокруг
насаженного на крючок червя.
Неудержимо двинулись дальше - заметив в окошке первого этажа огонек,
Лис с неожиданной в щуплом теле силой подхватил подвернувшуюся девчонку на
руки и, ловко закинув ей на спину пышную юбку, приклеил обнажившимся
местом к оконному стеклу. Дикий крик, последовавший сразу вслед за этим из
комнаты, вверг студентов в приступ хохота, от которого лезли на лоб глаза
и рвались животы; подхватив девчонку под мышку, Лис повел свою компанию
прочь, не дожидаясь, пока на улицу выскочит разъяренный обитатель
пострадавшего дома.
Шутка всем понравилась - хватая по очереди то одну, то другую
девчонку, Лис с помощью товарищей повторял ее снова и снова. Один раз
пришлось спасаться бегством, потому что хозяин вздумал спустить собаку.
Эти минуты были особенно неприятны для Солля - обычный страх отозвался
холодом в животе и слабостью в ногах, но погоня скоро отстала, и Лис так
уморительно передразнил потерпевшего фиаско пса, что Эгерт почти совсем
перестал бояться.
Трактир "Милая фантазия" не удостоился посещения - Эгерту показалось,
что веселую компанию смутили мирно сидящие в уголке серые фигуры,
утопающие в плащах с капюшонами. Служителей Лаш было всего двое или трое -
однако студенты, не сговариваясь, тут же и вышли прочь; Солль поспешил
вслед за всеми, несколько сожалея - и напрасно, потому что следующий
трактир, "Одноглазая муха", оказался превыше всяких похвал.
Заведение это служило местом сходок не одному поколению студентов;
как бы в подражание Большому Актовому залу вдоль всего обширного помещения
тянулись скамьи и длинные столы, а в углу было устроено некое подобие
кафедры. Притулившись, по обыкновению, на краю скамейки, Эгерт удивленно
вслушивался в бесконечные куплеты срамных песен - и Лис, и все прочие
знали их во множестве. То краснея, как девушка, то покатываясь со смеху,
Солль наконец-то приспособился подпевать припев: "Ой-ей-ей, не говори,
милый, не рассказывай! Ой, душа моя горит, а дверь скрипит, не смазана!"
Возвращались в глухой темноте - Эгерт держал Лиса за рукав, чтобы не
заблудиться. Оба были изрядно пьяны; ввалившись в комнату, Лис первым
делом потребовал зажечь огонь, затем уронил на пол пряжку от плаща, сел на
постель и устало объявил, что жизнь его суха и шершава, как песий язык.
Сочувствуя приятелю и желая оказать ему услугу, Солль в поисках утерянной
пряжки опустился на четвереньки, сжимая свечку в зубах; заглянув под свою
кровать, он заметил темнеющий у самой стены пыльный предмет.
- Эй! - пьяным голосом поинтересовался Лис. - Ты зачем под кроватью
живешь, а?
Эгерт выпрямился - в руках у него была книга.
- Ну и ладно... - расслабленно согласился Лис, стягивая башмак. -
Это, верно, того парня, что до тебя тут жил... Пряжки-то нету?
Солль поставил свечу на стол, положил рядом свою находку, стер
ладонью слой пыли и развернул склеившиеся страницы.
Это была, по-видимому, история битв и полководцев; перевернув
несколько листов, Эгерт наткнулся на плотный бумажный четырехугольник.
Одна сторона его была чистой, с одним только чернильным пятнышком в углу;
другая сторона...
Солль несколько секунд смотрел на рисунок - и вдруг протрезвел, будто
брошенный в прорубь. С рисунка на Эгерта смотрела Тория.
Поразительное сходство - художник, неумелый, видимо, и неопытный, но
безусловно талантливый, ухитрился схватить главное, передать даже
выражение глаз - ту спокойную доброжелательность, с которой Тория
взглянула на Эгерта в первую их встречу. Безукоризненно точно
располагались родинки на шее, и дерзко изгибались ресницы, и мягкие губы
вот-вот готовы были улыбнуться...
Лис икнул, роняя на пол второй башмак:
- Чего там, а?
С трудом оторвав взгляд, Солль перевернул рисунок, накрыл его ладонью
- будто это его тайна, будто Лис не должен знать...
Спохватившись, вернулся к книге, раскрыл первую страницу в поисках
подписи владельца.
Только две буквы: "Д. Д."
Солля бросило в жар.
- Гаэтан, - спросил он шепотом, стараясь говорить спокойно, - кто тут
жил до меня, Гаэтан?
Лис помолчал. Вытянулся на кровати:
- Говорю, парень один жил... Хороший парень, Динар его звали. Я,
правда, сойтись с ним как следует не успел - уехал он и его где-то там
убили...
- Кто убил? - спросил Солль помимо своей воли.
- А я почем знаю? - фыркнул Лис. - Какой-то мерзавец убил, я не знаю,
где и как... Слушай, не стой столбом, туши свечку, а?
Эгерт дунул на свечу и несколько минут неподвижно стоял в темноте.
- Скажу тебе, - сонно пробормотал Лис, - что был он действительно
хороший парень, потому как иначе Тория... ну, Тория, деканова дочка...
замуж за него не собралась бы. А она, говорят, совсем уж собралась и
свадьбу назначили... Вот...
- Он здесь жил? - прошептал Эгерт непослушными губами. - Здесь, в
этой комнате? И спал на этой кровати?
Лис завозился, устраиваясь поудобнее:
- Да ты не бойся... Призрак его не явится... Не такой он парень,
чтобы своих же братьев-студентов по ночам пугать, хороший, говорю, парень
был... Спи...
Лис еще что-то бормотал - но слов не разобрать было, и вскоре
бормотание сменилось мерным сопением.
Пересилив себя, Эгерт разделся и забрался под одеяло с головой. Так и
провел всю ночь, зажмурив в темноте глаза и заткнув уши в полной тишине.
Каждое утро, просыпаясь, Динар Дарран видел над собой этот сводчатый
потолок с двумя сходящимися трещинками в углу. Рисунок трещинок напоминал
широко распахнутый глаз; каждое утро Эгерту приходило в голову это
сравнение - но, может быть, Динар видел иначе?
Каждое утро Динар снимал свой плащ с истертого крюка, вбитого в стену
над кроватью, а вздумай он выглянуть в окно - его взору предстала бы та же
картина, которой не раз и не два развлекал себя Солль: университетский
дворик с зеленой клумбой в центре, глухая стена справа и ряд узеньких
окошек слева, а напротив - величественная каменная спина главного корпуса
с двумя круглыми балконами... Сейчас на одном из них важный служитель
вытряхивал пыль из старинной географической карты, вышитой шелком на
бархате; пыль летела на весь двор.
Убитый Соллем человек жил в маленькой комнате, каждый день ходил на
лекции, читал книгу об истории битв и полководцев - а сам не носил оружия
и не чувствовал в этом надобности. Тория, тогда еще спокойная и веселая, а
не замкнутая и отчужденная, как теперь, охотно виделась с ним каждый день.
Увлеченные разговором, для которого у них имелось множество тем, они
часами просиживали в библиотеке, или в зале, или в любой из подсобных
комнатушек; временами Динар приглашал Торию к себе, и тогда она по
обыкновению присаживалась на край стола и покачивала ногой в тонконосом
башмачке...
А потом они сговорились о свадьбе. Наверное, Динар трепетал, представ
перед деканом в роли просителя руки; наверное, декан был к нему
благосклонен, и тогда, счастливые, жених и невеста отправились в путь... В
свадебное путешествие? В научную экспедицию? Что там они искали, какие-то
рукописи... Как бы то ни было, целью путешественников стал Каваррен, где с
кучкой приятелей в трактире сидел Эгерт Солль...
Неисповедима воля декана Луаяна. Совсем не случайно опустевшая койка
Динара досталась теперь его убийце... А книга с портретом? Сколько дней
пролежала она в темном углу под кроватью, дожидаясь, пока Эгерт возьмет ее
в руки?
Утром, когда шаги уходящего Лиса слились с бодрым топотом прочих
спешащих в зал студентов, Эгерт сбросил наконец с головы одеяло и встал.
Ныли кости после бессонной ночи; книга была здесь, под подушкой, и
при свете дня Эгерт осмелился снова взглянуть на портрет.
Никогда в жизни живая Тория не смотрела на Солля так, как глядела
сейчас с рисунка. Вероятно, так она смотрела только на Динара, и тогда он,
щедрый, как все влюбленные, решил задержать этот взгляд на бумаге,
поделиться с миром своей радостью... А может быть, нет. Может быть,
рисунок вовсе не был предназначен для чужих глаз, и Солль совершает
преступление, разглядывая его минуту за минутой...
С трудом отвернувшись, он уставился на выщербленный край стола.
Тягостное чувство, родившееся в нем ночью, усиливалось и перерастало в
тоску.
Он почти не помнил лица Динара. Он вообще не смотрел ему в лицо; в
памяти его остались простая темная одежда, срывающийся голос да
беспомощное фехтование чужой шпагой. Спроси сейчас Эгерта, какого цвета
были у Динара глаза, а какого волосы - не скажет. Не вспомнит.
О чем думал незнакомый юноша, касаясь бумаги кончиком карандаша?
Рисовал ли по памяти, или Тория сидела перед ним, поддразнивая и
посмеиваясь от внезапно возникшей неловкости? Зачем этим двоим
понадобилось появляться в Каваррене, что за злая судьба направила их путь,
что за злая судьба направила руку Эгерта, он же не хотел...
Я не хотел, сказал Эгерт сам себе, но тягостное чувство не оставляло
его; по душе будто елозили ржавые железные когти. Пытаясь вспомнить лицо
Динара, он слишком ярко вообразил его сидящим у стола в этой самой комнате
- и теперь боялся оглянуться, чтобы не встретиться с ним глазами.
Я не хотел, сказал Эгерт воображаемому Динару. Я не хотел тебя
убивать, ты сам напоролся на мою шпагу... Разве я убийца?!
Динар молчал. Ржавые когти стиснулись.
Он содрогнулся. Перевернул страницу, скрывая под ней портрет Тории;
уставился на черные полосы строк. Несколько раз механически пробегая
глазами один и тот же отрывок, вдруг осознал его смысл: "Считают, что
покровитель воинов Харс был реальным лицом и еще в незапамятные времена
прославился свирепостью и жестокостью... Рассказывают, он добивал раненых
- как безнадежных, так и тех, кого можно было вылечить, и делал это не из
милосердия, а из чисто практических соображений: раненый бесполезен, всем
в тягость, легче закопать его, нежели..."
Динара закопали под гладкой, без украшений, плитой. Шпага проткнула
его насквозь; последним, что он видел в жизни, было лицо его убийцы. Успел
ли он подумать о Тории? Как долго тянулись для него секунды умирания?
Кладбище у городской стены Каваррена... Усталые птицы на
надгробиях... И та надпись на чьей-то могиле: "Снова полечу".
Ржавые когти стиснулись в кулак - и на Эгерта невыносимой тяжестью
обрушилось осознание непоправимого. Никогда еще он так остро не сознавал,
что живет в мире, исполненном смерти, рассеченном гранью между всем, что
можно исправить, и всем необратимым: хоть как исходи горем - а не
вернуть...
...С трудом опомнившись, Солль увидел, что сжимает в руках портрет;
листок с рисунком оказался примятым, и Эгерт долго-долго разглаживал его
на столе, кусая губы и думая, что же делать теперь. Знает ли Тория о
рисунке? Может быть, она искала его и горевала, не найдя, а может быть,
забыла о нем, угнетенная обрушившимся несчастьем, а может быть, она
никогда не видела портрета, Динар нарисовал его в неком порыве
вдохновения, а потом потерял?
Он вложил рисунок в книгу, потом не выдержал и снова взглянул - в
последний раз, потому что хочешь не хочешь, а книгу надо отдать декану...
Возможно, это ловушка, тогда лучше всего положить находку на прежнее
место; но, может быть, для Тории это важно? Рисунок принадлежит ей; Солль
передаст его декану, а уж тот сам решит, когда и как показать его Тории...
Он принял решение - и ему стало легче. Тогда, сжимая книгу, он
подошел к двери, намереваясь отправиться к декану; вернулся. С минуту
посидел у стола, потом спрятал темный переплет под мышкой, сжал зубы и
вышел в коридор.
Путь его оказался долгим и трудным - уже ступив на него, Солль
осознал все безумие своей затеи. Он явится к декану, отдаст книгу,
признается тем самым, что видел рисунок - и чей же? Погибшего жениха
Тории, жертвы своего же бессердечия...
Два раза он поворачивал назад; встретившиеся по пути студенты
удивленно косились на него. Сжимая помертвевшими пальцами книгу, Солль
встал, наконец, у двери кабинета - и готов был пуститься наутек, потому
что свершить задуманное показалось ему равнозначным признанию в
собственной подлости.
Он всем сердцем желал, чтобы декан в тот момент оказался где угодно,
но не в кабинете; сердце его упало, когда знакомый голос отозвался на его
приветствие:
- Эгерт? Прошу вас, входите...
Тускло поблескивало стальное крыло, в строгом молчании взирали на
гостя стеллажи и полки. Декан отложил работу и поднялся Соллю навстречу;
Эгерт не выдержал его взгляда и опустил глаза:
- Я пришел... отдать...
- Вы уже прочитали? - удивился декан. Солль прерывисто вздохнул,
прежде чем заговорить снова:
- Это... не та книга. Это я... нашел...
И, не в силах выдавить больше ни слова, он протянул декану
злосчастный томик.
Не то рука Солля дрогнула, не то Луаян замешкался, принимая книгу -
но, встрепенувшись, как живая, она всплеснула страницами и едва не упала
на пол; вырвавшись на волю, одинокий белый листок описал в воздухе круг и
улегся к ногам Эгерта; нарисованная Тория по-прежнему готова была
улыбнуться.
Прошла секунда - декан не двинулся. Медленно, как заведенный, Эгерт
наклонился и поднял портрет; преодолевая себя, протянул его декану - но
другая рука выхватила его с такой силой, что бумага, разрываясь, треснула.
Солль поднял взгляд - прямо перед ним, бледная, вздрагивающая от
гнева, стояла Тория. Эгерт отшатнулся, испепеляемый сузившимися, полными
ненависти глазами.
Может быть, она хотела сказать, что Солль совершил кощунство, что
рисунок Динара теперь испачкан руками его убийцы, что, коснувшись вещи,
когда-то принадлежавшей ее жениху, Эгерт преступил все возможные границы
бессовестности - возможно, она хотела это сказать, но мгновенная вспышка
гнева отобрала у нее дар речи. Вся боль и все возмущение, до поры до
времени сдерживаемые, вырвались теперь наружу; человек, запятнанный кровью
Динара, осквернил своим присутствием не только стены университета, но и
саму память о ее погибшем возлюбленном.
Не сводя с Эгерта уничтожающего взгляда, Тория протянула руку и
взяла, нет, выхватила у отца Динарову книгу; набрала в грудь воздуха,
чтобы что-то сказать, но вместо этого вдруг сильно ударила Эгерта книгой
по лицу.
Голова Солля мотнулась; выплеснув в ударе душившее ее негодование,
Тория вновь получила способность говорить, и слова пришли вместе со
следующим ударом:
- Мерзавец! Не сметь!
Вряд ли Тория сама понимала в тот момент, что именно надлежит не
сметь делать Эгерту. Полностью утратив над собой власть, она в исступлении
хлестала книгой по лицу со шрамом:
- Не сметь! Негодяй! Убирайся!
Из глаз ее летели во все стороны отчаянные, злые слезы.
- Тория!!
Декан Луаян схватил дочь за руки; она отбивалась недолго - ее
скрутили истерические рыдания, и, опустившись коленями на пол, она
выдавила сквозь судорожные всхлипы:
- Ненавижу... Не...на...вижу...
Эгерт стоял, не в состоянии сделать и шага. По губам и подбородку
расплывалась кровь из разбитого носа.
Он сидел на краю канала, и горбатый мостик виделся ему снизу -
замшелые камни с бликами воды на них, добротная кладка, основание перил,
топающие ноги, гремящие колеса, сапоги, башмаки, босые ступни, серые от
пыли, и снова колеса, копыта, башмаки...
Время от времени он опускал в воду замаранный носовой платок и снова
прикладывал его к лицу. Кровь успокоилась было и опять полилась, и вид ее
заставлял Эгерта невольно содрогаться.
Он глядел на гладкую поверхность стоячей воды и вспоминал, как
плакала Тория.
Никогда раньше он не видел ее слез. Даже когда погиб Динар, даже на
похоронах... Впрочем, Солль ведь не был на похоронах. Он знает об этом с
чужих слов.
Она не из тех, кто плачет при свидетелях. Видимо, очень уж
невыносимой была ее боль - и причинил ее Эгерт, который, как видно, и
рожден на свет для того только, чтобы доставлять Тории страдания. Небо, да
он с удовольствием избавил бы мир от своего присутствия - только не знает,
как. Скиталец не оставил ему лазейки... Скиталец.
Эгерт отбросил платок, превратившийся в грязную тряпку. Ему придется
вернуться в университет. Ему необходимо встретиться с давнишним
постояльцем "Благородного меча". Ему надо убедить неведомого и страшного
человека, умолить его, стать на колени, если понадобиться - пусть снимет
заклятие, иначе Эгерт сойдет с ума...
С трудом поднявшись, он выбрался на мост. Шарахнулся от проезжавшей
кареты; медленно двинулся знакомой уже улицей, стараясь не выходить на ее
середину и постоянно озираясь - нет ли опасности. На лице его по-прежнему
горели следы ударов.
Проходя через площадь, где красовалось на постаменте каменное
привидение Лаш, Эгерт старательно обошел группку молчаливых людей в таких
же, как у привидения, плащах. В какую-то секунду ему померещились
пристальные взгляды из-под нависающих капюшонов - но в то же мгновение
серые фигуры повернулись и двинулись прочь.
Над входом в парфюмерную лавку красовалась огромная тряпичная роза -
эмблема цеха; головка благородного цветка, напоминавшая скорее кочан
капусты, безжизненно свешивалась с медного шипастого стебля. В широких
окнах, подобно солдатам в строю, шеренгами замерли баночки и флакончики; у
Эгерта закружилась голова от густого сладкого запаха, доносящегося из
распахнутой двери; он поспешно миновал лавку - и замер. Странное,
незнакомое чувство властно велело ему остановиться.
В лавке, в благоухающих недрах ее со звоном упал тяжелый, вдребезги
разбившийся предмет, сразу после этого тонко вскрикнул детский голос и
раскатилось ругательство; потом, отирая забрызганный чем-то рукав, из
двери прошествовал долговязый господин с брезгливым выражением лица -
видно, покупатель. Еще потом хозяин лавки - Эгерт узнал его по все той же
обязательной розе, вытатуированной на внешней стороне ладони - за ухо
выдернул на порог мальчишку лет двенадцати, ученика.
Такие сценки не были диковинкой в торговых, а особенно мастеровых
кварталах - по десять раз на дню здесь кого-нибудь пороли, и прохожие не
обращали особого внимания на крики наказуемых, предоставляя
воспитательному процессу идти своим чередом. Мальчишка-ученик провинился,
видимо, серьезно, хозяин был рассержен не на шутку; остановившийся в пяти
шагах Эгерт видел, как нервно сжимается рука с ремнем, и вытатуированная
роза от этого чуть заметно шевелит красными лепестками.
Мальчишка был надежно зажат между мощными коленями хозяина, Солль
видел маленькое багровое ухо под клоком соломенных волос, круглый
испуганный глаз да с другой стороны - розовое пространство между
спущенными штанами и задранной рубашонкой. Мальчишка покорно ждал
наказания; Эгерту вдруг стало плохо, тоскливо, тошно.
Хозяин ударил, и Солля накрыло волной боли.
Он стоял в пяти шагах - и непостижимым образом боль чужого мальчишки
обрушилась на него с такой силой, будто сам он был без кожи, ободранный,
как туша под ножом мясника. К ощущению боли примешивалось другое чувство,
ничуть не лучше - Солль понял вдруг, что хозяину нравится лупить, что он
дает выход накопившемуся раздражению, что ему все равно сейчас, кого бить
- лишь бы сильнее, лишь бы с оттяжкой, лишь бы потешить изголодавшуюся
душу. Эгерт не успел осознать, каким образом в нем открылось мучительное
шестое чувство, и не успел удивиться: его стошнило прямо на мостовую.
Кто-то рядом ругнулся; удары продолжали сыпаться, и Солль понял, что
сейчас упадет в обморок.
Он бежал, не разбирая дороги. Потом шел; потом брел, едва переставляя
ноги. В каждом окошке, в каждой подворотне, в каждой улочке стояла боль -
стояла высоко, как вода в переполненном колодце.
Это были только отголоски - сильные, слабые, острые и притупленные;
кто-то плакал, кто-то получал удары, кто-то наносил их, а кто-то маялся
оттого, что хотел бить - но не знал, кого... Из одного окна на Эгерта
будто дохнуло смрадом - человек, скрывавшийся в темноте комнаты, желал
насиловать и желал так алчно, что Солль, как ни было трудно волочить ноги,
побежал прочь. В другом окне жило отчаяние - беспросветное, ведущее в
петлю; Эгерт застонал и прибавил шагу. В трактире дрались - у Солля мороз
продрал по коже от чужого азарта, темного, слепого азарта тяжелых кулаков.
Город нависал над Соллем, как зловонный ломоть ноздреватого сыра,
испещренного дырами окон и подворотен; ото всех сторон волнами исходило
насилие - Эгерт ощущал его кожей, иногда ему казалось, что он видит его
клочковатые сгустки, дрожащие, будто студень. Насилие переплеталось с
болью, боль требовала насилия; временами отравленное Эгертово сознание
мутилось и отказывалось служить.
К университету Солля вывела интуиция либо чудо. У входа его окликнул
и, не получив ответа, нагнал удивленный Лис:
- Эй, Солль!.. Да тебе, похоже, морду разбили?
Шкодливые глаза цвета меда сочувственно заморгали - Лису, наверное,
не раз и не два случалось получать схожие травмы. Глядя в его круглое
мальчишечье лицо, Солль понял вдруг, что Лис действительно сопереживает и
в сочувствии этом нет ни капли притворства.
- Ничего, братец... - Гаэтан усмехнулся шире. - Морда - она ведь не
тарелка, однажды разобьют - впредь только жестче будет...
Здание университета казалось островком незыблемого спокойствия среди
моря зла; обессиленный Солль прислонился к стене и бледно улыбнулся.
По всему столу декана Луаяна раскатились фарфоровые шарики,
соскользнувшие с нитки разорванных бус. Большая часть их затерялась в
бумагах, а несколько цветных горошин, сорвавшись в края стола,
...Закладка в соц.сетях
