Жанр: Электронное издание
privrat
...горевших домов - черные, будто облаченные в траур, они глядели на
Луаяна квадратами окон, и на одном подоконнике он увидел закопченный
цветочный горшок со скорчившимися мертвыми прутиками.
Отовсюду тянуло дымом, смрадом, разложением; он шел, перешагивая
через тела, обходя завалившиеся на бок экипажи, узлы с покинутым скарбом,
телеги, груды мешков и трупы животных. Вода узкого канала за ночь
затянулась тонкой пленкой льда, и сквозь лед на Луаяна глянуло со дна
чье-то желтое безгубое лицо.
Иногда, заслышав шаги, из темных щелей выглядывали быстрые живые
глаза - и тут же прятались, Луаян не успевал встретиться с ними взглядом.
Зато мертвые глаз не прятали - и он честно смотрел им в ответ, так ни разу
и не отвернувшись, будто не зная ни страха, ни отвращения.
Ларт Легиар был великим магом. Орлан был великим магом - а он, Луаян,
всего лишь ученый, он слаб, небо, как же он слаб...
Он сбился с пути, заблудившись на знакомых улицах, и дважды вернулся
в одно место. На жестяной бороде - вывеске цирюльни - покачивался
повешенный мародер. Надсадно скрипел вывернувшийся из гнезда флюгер.
Ларт тогда звал его с собой... Мальчику стоило, пожалуй, шагнуть
навстречу своей судьбе, а теперь он сед, он стар, безнадежно стар...
Со скрипом качнулась створка ворот. Там, за воротами, кто-то
пошевелился; Луаян остановился, пригляделся, подошел.
В холодной луже умирал мужчина, когда-то молодой и сильный, а теперь
страшный, как полуразложившийся мертвец; извиваясь, он пытался напиться
талой воды, хлебал, кашлял, косился на Луаяна - и пытался снова, и
запекшиеся губы ловили каждую мутную каплю, достававшуюся тяжким трудом.
Сам не зная зачем, Луаян склонился над ним - и отшатнулся, впервые
отшатнулся за весь свой сегодняшний путь.
Мор явился ему, открывшись глазам, обретя лицо и форму; умирающий
человек был окутан, опутан, обласкан отвратительными черными пальцами, они
нежили его, потирали и поглаживали, и движения их подчинялись тому
сложному порядку, которому подчиняются многочисленные ноги паука,
обхаживающего муху.
Луаян попятился, отходя прочь; двор и улица, каждый дом полны были
Мора, черных сгустков и подергивающихся отростков, из каждой щели смотрели
белесые глаза, полные тянущей, гнойной, застывшей ненависти - равнодушной
и одновременно алчной, ненасытной. Черные пальцы холили мертвецов,
ощупывали перекошенные лица, залезали в полуоткрытые рты, бесстыдно
изучали распростертые тела мужчин и женщин, Луаяну казалось, что он слышит
шорох раздвигаемой одежды и оглаживаемой кожи, что воздух вокруг
сгущается, наливаясь всепобеждающим желанием смерти и жаждой убивать...
Покачиваясь, как пьяный, он добрался до городских ворот. Мертвецы
лежали здесь грудой, и над ними колыхались, как трава, черные пальцы Мора.
Ворота, тяжелые городские ворота оказались выломанными, снесенными с
петель; за ними виднелись дорога и поле, ровные, унылые, и то здесь, то
там шевелились под ветром бесформенные кучи тряпья.
Луаян повернулся к городу лицом.
Светлое небо... Орлан, учитель мой, помоги мне. Ларт Легиар, тебе
удалось однажды, я сберег твой медальон, помоги мне... Скиталец, где бы ты
ни был, кто бы ты ни был, но если можешь - помоги мне, вы же видите
сами... как я слаб.
Он закрыл глаза. Потом вскинул голову, воздел руки и посмотрел на
город - обиталище Черного Мора.
...Почему так жарко? Но ведь полдень, солнце в зените, и камни
кажутся белыми, как сахар... А из колодца тянет прохладой, и там, во
влажной сумрачной глубине, живет еще один мальчик - тот, что отражается в
круглом зеркале воды. Ох, как заломит зубы от первого глотка, а ведро уже
плюхается о воду всем своим жестяным телом, и звук этот усиливает жажду...
(ВЛАСТЬЮ, ДАННОЙ МНЕ, ВЕЛЮ И ПРИЗЫВАЮ, ВЫРЫВАЮ ИЗ ЖИВЫХ, ВЫРЫВАЮ ИЗ
МЕРТВЫХ, ИЗ РАЗИНУТЫХ РТОВ, ИЗ ПУСТЫХ ГЛАЗНИЦ, ИЗ НОЗДРЕЙ, ИЗ ВЕН, ИЗ МЯСА
И ТКАНЕЙ, ИЗ КОСТЕЙ, ИЗ ВОЛОС... ВЫРЫВАЮ, КАК ВЫРЫВАЮТ КОРНЕВИЩЕ, КАК
СКОБУ, КАК УГНЕЗДИВШУЮСЯ В ПЛОТИ СТРЕЛУ, ВЛАСТЬЮ, ДАННОЙ МНЕ, ПРИКАЗЫВАЮ)
...Ведро тонет, погружаясь все глубже, наполняет водой свое чуть
проржавевшее нутро, и вот уже можно тянуть, но ворот такой тяжелый...
Никогда он не был таким, отнимаются руки, сами собой сжимаются зубы, а
ведро едва оторвалось от воды, и звонко падают роняемые им капли...
(ПРИКАЗЫВАЮ И ПРИЗЫВАЮ, ИЗГОНЯЮ С УЛИЦ, ИЗГОНЯЮ ИЗ ВОДЫ, ИЗГОНЯЮ ИЗ
ВЕТРА, ИЗ ОЧАГОВ, ИЗ ДЫР, ИЗ ЩЕЛЕЙ... ХВАТИТ. ВЛАСТЬЮ, ДАННОЙ МНЕ, КЛАДУ
ТЕБЕ ПРЕДЕЛ)
...И вот ведро все выше, но хватит ли сил, а солнце палит, и так
хочется напиться... Ведро тяжело качается, и звук падающих капель
становится все тоньше...
Белесые глаза, лоснящиеся пальцы, ласкающие мертвецов. Темный,
шевелящийся клубок, сгусток. Разрытый холм.
...Пить, я хочу пить, небо, не позволь моим рукам выпустить ворот, не
позволь ведру оборваться, я так устал...
(ЗАГОНЯЮ ТЕБЯ, ОТКУДА ПРИШЕЛ. ЗАГОНЯЮ ВГЛУБЬ, В РАЗРЫТЫЕ НЕДРА, КУДА
НЕ ДОСТАНЕТ НИ ЗАСТУП, НИ ЧУЖАЯ ВОЛЯ. ЗАГОНЯЮ, ЗАКЛИНАЮ, ЗАМЫКАЮ. НЕТ ТЕБЕ
МЕСТА НА ПОВЕРХНОСТИ ЗЕМЛИ, НЕТ ТВОЕЙ ВЛАСТИ НАД ЖИВЫМИ. ЗАКРЫВАЮ СОБОЙ И
ОСТАЮСЬ СТРАЖЕМ. НАВЕЧНО)
...Какие горячие камни, какая буйная трава, и в ушах звенит от голоса
цикад... А вода, оказывается, сладкая. Сладкая и густая, как мед, и течет
по подбородку, по груди, по ногам, проливается на растрескавшуюся землю...
И солнце в зените... Солнце.
Вечером, когда все живое в городе робко завозилось, выглядывая из нор
и спрашивая себя, надолго ли поблажка, когда больным стало настолько
легче, что любящие их сиделки с ввалившимися глазами дали, наконец, волю
слезам, когда невесть откуда явились собаки, когда над улицами захлопали
крыльями вороны, запоздало слетающиеся на пир - тогда Эгерт и Тория с
декановым фонарем нашли его.
Луаян лежал на вершине разрытого кургана, будто накрывая его своим
телом. Эгерт посмотрел ему в лицо - и не дал Тории даже взглянуть.
9
...А на следующий день вернулся мороз, и надо было спешить, пока
земля не промерзла.
Эгерт и Тория похоронили Луаяна на холме, неподалеку от могилы
Первого Прорицателя; Эгерт хотел оставить ему и золотой медальон, но
Тория, в один день разучившаяся плакать, остановила его: оставлять Амулет
в могиле - значит тревожить могилу... Вдвоем они свершили над телом все
полагающиеся обряды, и никто не помешал им, хотя бургомистр, невесть
откуда явившийся уцелевший бургомистр строго-настрого повелел хоронить все
жертвы мора в одном только месте - в разрытом кургане.
Тория, которой невмоготу было сразу поверить в свою утрату, не смогла
войти в отцовский кабинет - вошел Эгерт. Среди раскрытых книг и догоревших
свечей в полном порядке оказалась только деканова рукопись, тяжелая,
объемистая, так и не законченная рукопись, к которой прилагался четкий
перечень готовых разделов, фрагментов и набросков, а с ним и подробные
планы еще не написанных глав. Ни письма, ни записки - только рукопись,
словно завещание, и Амулет Прорицателя, будто наследство.
Выслушав Солля, Тория попыталась улыбнуться:
- Он... стал-таки великим магом. Да? В этой рукописи... теперь...
должна быть глава... Правда? Надо... Закончить...
И сразу, без перехода:
- Эгерт, поклянись, что ты никогда не умрешь.
Город не сразу поверил своему счастью. Похоронные команды спешно
предавали погибших земле, больные возвращались к жизни; потери были
велики, но и уцелевших оказалось немало - все еще прячась по щелям, они
опасливо переспрашивали друг у друга: что же с временами, окончились они
или нет?
Миновал день без новых жертв, потом еще день, потом еще; обреченные
уже люди поднимались на ноги, и за целую неделю в городе не умерло ни
одного человека. Живых и мертвых разделили горы земли, свезенной к
разрытому холму - в те дни он стал выше, начиненный сотнями тел. Улицы,
освобожденные от трупов, оставались разоренными и страшными - но
оставшиеся в живых горожане уже догадались, что Мор миновал окончательно.
Еще не все погибшие перекочевали из пустых домов и переулков в
предназначенный всем им ров, когда город взорвался фейерверком.
Никто из тех, кто вывалил тогда на улицы и площади, не знал еще
подобных праздников. Незнакомые люди обнимались и плакали друг у друга на
плечах, плакали от радости внезапно подаренной жизни, той сладкой жизни, с
которой многие уж было распростились. Вчерашние смертники, они пьянели от
одного только сознания, что завтра будет новый день, а за ним еще, и
придет весна, и родятся дети... Смеющиеся женщины в растерзанной одежде
радостно давали насладится своей любовью - а любили они всех на свете,
даже калек и нищих, и бродяг, и стражников, юнцов и стариков.
Четырнадцатилетние мальчишки становились мужчинами прямо на улице, а потом
их счастливые избранницы, заливисто хохоча, терялись в толпе. Неистовый,
сумасшедший праздник обезумевших от счастья людей обернулся еще
несколькими смертями - кто-то утонул в канале, кого-то задавили в толпе;
смерти прошли незамеченными, потому что в те дни на улицах города верили в
бессмертие.
Башня Лаш безучастно взирала на безумную пляску выживших - двери ее и
окна по-прежнему были замурованы, и ни один дымок не поднимался над
остроконечной крышей. Истерическое веселье утихло понемногу, и вот тогда
по городу поползли слухи.
Окончание Времен - будет или уже нет? Откуда явился Мор, зачем он
явился, почему ушел? Что скрывают замурованные двери обиталища Лаш? Почему
плащеносцы не разделили общую судьбу, скрывшись за стенами, и что будет
теперь? Люди перешептывались, поглядывая на Башню кто опасливо, кто злобно
- ведь невесть откуда донеслись голоса, утверждающие, что именно служители
Лаш накликали беду. Поговаривали даже, что это они наслали на город Мор, а
сами спрятались за прочными стенами; говорили, что великий маг, бывший
деканом в университете, пропал неизвестно куда в самый день окончания
Мора, и что теперь его дочь обвиняет во всех смертях плащеносцев. Горожане
волновались, переглядывались, не верили; Башня не спешила опровергнуть
будоражащие город слухи, и обращенные к ней взгляды становились все
угрюмее. Уже готовился, вопреки увещеваниям бургомистра, приступ с ломами
и кирками - когда в один из дней каменная кладка дверей рухнула, пробитая
изнутри.
Эгерт, который в тот момент оказался в библиотеке, передернулся,
ощутив глухой тяжелый удар о дрогнувшую землю. Из окна ему отлично видно
было, как толпа, окружающая башню, подалась назад, будто отброшенная
порывом ветра.
В черном проломе стояла невысокая серая фигура с белой, как луна,
всклокоченной головой.
...Из всех воинов Лаш в живых осталось меньше половины. Тела погибших
плащеносцев лежали перед Башней, лежали длинными рядами, и широкие
капюшоны укрывали мертвые лица до подбородка. Живые служители стояли так
же неподвижно, и капюшоны так же падали им на лицо, и ветер с одинаковой
ленцой теребил одеяния тех и других.
Эгерт не слышал, что говорил магистр - страх помешал ему приблизится.
Толпа молча внимала; в переливах магистрового голоса, в самых патетических
местах его речи ухо Солля улавливало короткое "Лаш!", и тогда люди
вздрагивали, невольно опуская головы. Потом магистр замолк, и толпа
разбрелась - покорная, притихшая, будто погруженная в разгадывание
заданной магистром загадки.
Прошло несколько недель; оставшиеся в живых студенты радовались,
встречаясь на пороге университета, но после бурных объятий и приветствий
обычно следовало неловкое молчание: расспрашивая о судьбе друзей, легко
было получить самое печальное из всех возможных известий. Университет, как
бы то ни было, оживал; весть о смерти декана передавалась шепотом, и
многие вздрагивали, заслышав ее, а многие и тосковали, и потому тянулись к
Тории, желая разделить ее горе.
Господин ректор выразил Тории соболезнование - та приняла его со
сдержанным достоинством. Кабинет отца стал ее кабинетом, и она проводила
долгие часы под стальным крылом, разбирая бумаги Луаяна и в особенности -
рукопись; Амулет Прорицателя по просьбе Эгерта был спрятан в месте,
известном ей одной: Солль не хотел знать тайн, и Тория, покусав губу,
уважила это его желание.
Встретив Торию в коридоре, студенты приветствовали ее почти с таким
же почтением, как прежде декана. Эгерт следовал за ней неотступно, и все
уже знали, что сразу по истечении срока траура он станет ей мужем. Никому
не пришло в голову удивляться выбору Тории - за Эгертом молча признали
право на исключительность.
В один из дней наследница Луаяна собрала студентов в Большом Актовом
зале. Спустя час университет превратился в кипящий котел, ибо Тория,
впервые поднявшись на кафедру, спокойно и просто поведала всем правду о
преступлении служителей Лаш.
Страсти накалялись и накалялись, кто-то призывал выходить на улицы,
кто-то звал громить Лаш, кто-то вспомнил Лиса: прав был, бедняга, не любил
плащеносцев, уж он бы показал им теперь! Господин ректор, побледневший до
самой лысины, едва сумел удержать подопечных от бунта.
Тория призвана была в ректорский кабинет, и беседа длилась долго.
Эгерт видел, каким растерянным казался ректор, когда, стоя на пороге
кабинета, качал вслед Тории лысой головой:
- Не думаю... Не думаю, дитя мое, что рассказанное вами подлежит
огласке... И потом, доказательств ведь нет, а... Не думаю... Воздержитесь,
прошу вас, от преждевременного... Не стоит. Вот так...
Ректор говорил и говорил, а Тория уже уходила, держа голову
непривычно низко.
- Он боится, - с горечью сказала она, закрывая за собой и Эгертом
двери отцовского кабинета. - Не хочет... Не верит, в конце концов. Думает,
что я обезумела от горя... А в городе теперь считают, что это служители
Лаш остановили Окончание Времен неустанными обрядами, ритуалами и
молениями своему привидению... Уже собирают деньги на новый памятник Лаш -
каково?
- Не понимаю, - сказал Эгерт беспомощно, - столько трупов среди их же
воинства... На что они надеялись?
Тория мрачно усмехнулась:
- Помнишь, что говорил отец? "Злобный ребенок, поджигающий дом, свято
уверен, что его-то игрушек огонь не коснется..."
Неожиданно для себя она осеклась, будто горло ее сдавила цепкая
птичья лапа. Воспоминание об отце оказалось непосильным; отвернувшись от
Эгерта, она долго молчала, и подрагивающая ладонь ее бездумно гладила
страницы раскрытой рукописи.
Эгерт едва удержался, чтобы не броситься к ней с утешениями - сейчас
они были бы неуместны. Он просто молча смотрел, и вместе с жалостью к
горюющей Тории и привычным страхом за свою шкуру в душе его нарастало
иное, более сильное, пожалуй, чувство.
- Тор, - сказал он наконец так осторожно, как только мог, - я знаю,
то, что я скажу, тебе не понравится... Но я просто повторю тебе слова
нашего ректора: не стоит... связываться с Лаш. Вот и все, теперь можешь
ругать меня...
Она медленно обернулась. Губы ее, стиснутые в ниточку, побелели, а
взгляд сузившихся глаз заставил Эгерта отшатнуться.
Он хотел объяснить, что движет им не просто страх, что память Луаяна
дорога ему так же, как и Тории, что убийцы ненавистны ему не меньше, но
что орден Лаш полон безумцев и ни перед чем не остановится, и, затевая с
ним войну, Тория становится на лезвие бритвы, а для него, Солля, нет в
мире ничего дороже ее жизни... Однако Тория молчала, в глазах ее стоял
холодный упрек, и под этим взглядом Солль никак не мог собрать в связную
речь все свои мятущиеся мысли.
- Я не стану ругать тебя, - проговорила она так отчужденно, что Эгерт
испугался. - За тебя говорит заклятие... Но с каких пор его трусливый
голос стал так похож на твой собственный?
Зависла пауза, долгая, мучительная, и Эгерту вспомнился тот день,
когда тяжелая книга в руках Тории разбила ему лицо.
- Я так надеялась на ректора, - сказала, наконец, Тория, и голос ее
дрогнул. - Поддержки одних только студентов... мало... Хотя... - она о
чем-то задумалась и продолжала не сразу: - Хотя я найду... поддержку... но
неужели не у тебя?!
Эгерту захотелось стать перед ней на колени; вместо этого он подошел
и сказал прямо в безжалостные сухие глаза:
- Думай обо мне что хочешь. Считай меня кем хочешь, но заклятье тут
ни при чем, никто не заклинал меня бояться... за тебя!.. А я... - и снова
он запнулся, хотя так надо было сказать о том, как страшна и нелепа сама
мысль потерять ее, потерять сейчас, когда они остались вдвоем посреди
враждебного мира, и как больно сознавать, что он не в состоянии защитить
самое дорогое, самое любимое, что у него есть. Все это необходимо было
облечь в слова - но его жалкие усилия оказались тщетны.
Она отвернулась, так и не не дождавшись. Глядя в ее неестественно
прямую спину, он в страхе понял, что между ними проползла трещина, что
этот разговор может не забыться никогда, что надо спасать Торию и спасать
себя - он понял это и по-прежнему молчал, потому что она права, потому что
он трус, не мужчина и потому не ровня ей...
В коридоре послышались шаги - не обычные, размеренные, а непривычно
громкие, торопливые; Эгерт услышал сбивчивый голос господина ректора и
удивленно поднял голову. Тория медленно обернулась; в дверь постучали -
сначала дробно, испуганно, а потом резко и требовательно, даже грубо -
Солль был уверен, что за все время своего существования дверь деканового
кабинета не знала подобного обращения.
Тория холодно подняла брови:
- В чем дело?
- Именем закона! - сухо донеслось из-за двери, и сразу же задребезжал
голос ректора, взволнованный и сбивчивый:
- Господа, это какое-то недоразумение... Это храм науки, сюда нельзя
с оружием, господа!
Дверь затряслась под новыми ударами, и с каждым из них душа Эгерта
уходила все дальше в пятки - он стиснул зубы, молясь про себя: небо,
помоги мне хоть сейчас держать себя достойно!
Тория презрительно усмехнулась. Откинула запирающий двери крюк и
встала на пороге - проклиная себя, Солль не удержался и отступил в темный
угол. Невидимый снаружи, он разглядел из-за спины Тории красно-белые
мундиры, бледную лысину ректора, толпу взволнованных студентов и
скуластое, спокойное лицо офицера с зажатой в руке стилизованной плетью -
знаком того, что в настоящий момент он выполняет волю властей.
- Это кабинет моего отца, - сказала Тория все так же холодно. -
Никому не позволено ломиться в эту дверь, и никто не войдет сюда без моего
согласия... Что угодно господам?
Офицер поднял свою плеть:
- Таким образом, вы подтверждаете, что вы - дочь декана Луаяна?
- Я повторю это тысячу раз и тысячу раз испытаю гордость.
Офицер кивнул, будто бы ответ Тории доставил ему удовольствие:
- В таком случае мы приглашаем госпожу следовать за нами.
Эгерт чувствовал, как по спине его катятся струйки холодного пота.
Почему всегда самое страшное, самое невероятное, уместное разве что в
ночных кошмарах, почему в его жизни это всегда случается на самом деле?!
Тория между тем вскинула голову еще выше - хоть это, казалось, было
уже невозможным:
- Приглашаете? С какой стати, и что, если я откажусь?
Офицер снова кивнул и снова удовлетворенно, будто бы только и ждал
подобного вопроса:
- Мы действуем по приказу господина судьи, - в подтверждение своих
слов он потряс своей стилизованной плетью, - и уполномочены принудить
госпожу, если она откажется следовать за нами добровольно.
И тогда Эгерту немыслимо захотелось, чтобы Тория оглянулась на него.
Чего, казалось бы, проще - оглянуться в поисках помощи, поддержки,
защиты... Но он с самого начала знал, что она не обернется, потому что
защиты от Солля ждать не приходится, а встретившись взглядом с его
страдающими, виноватыми, измученными глазами не ощутишь ни поддержки, ни
надежды. Он знал это и все равно беззвучно просил ее обернуться, и она уже
хотела было сделать это - но замерла на половине движения.
- Господа, - вмешался ректор, и Солль увидел, как совсем по-старчески
мотается на тонкой шее его голова. - Господа... Это... немыслимо. Никогда
еще в этих стенах никого не арестовывали... Это храм... Это прибежище
духа... Господа, вы творите святотатство, я пойду к бургомистру...
- Не волнуйтесь, господин ректор, - проговорила Тория медленно, будто
раздумывая. - Я полагаю, что недоразумение вскоре разрешится и...
Оборвав себя, она обратилась к офицеру:
- Что ж, я поняла, что вы не остановитесь и перед насилием, господа,
а я не желаю, чтобы в этих и без того оскверненных стенах произошло еще и
насилие. Я иду, - она шагнула вперед, быстро закрывая за собой двери
кабинета, будто желая этим последним движением защитить Солля от
посторонних взглядов.
Дверь закрылась; Эгерт стоял, вцепившись ногтями в ладони, и слушал,
как отдаляются по коридору грохот сапог, перешептывания смятенных
студентов и причитания ректора.
Здание суда было самым тяжелым, самым громоздким, самым неуклюжим
сооружением на площади. Эгерт привык десятой дорогой обходить железные
двери с чеканной надписью "Бойся закона!", а круглая черная тумба с
небольшой виселицей, где болталась в петле тряпичная кукла, казалась ему
страшной и отвратительной одновременно.
Шел мокрый снег - Соллю он казался грязно-серым, как слежавшаяся
вата. Башмаки по щиколотку увязали в холодной каше, и по фонарному столбу,
служившему Соллю чем-то вроде пристанища, струйками сочилась вода. Дрожа
всем телом, переминаясь с ноги на ногу, он до боли в глазах вглядывался в
плотно закрытые двери, теша себя изначально глупой надеждой: вот железный
капкан разожмется и выпустит Торию.
Стайка студентов, вначале составлявших ему компанию, понемногу
рассеялась - понурые, подавленные, они разбрелись, не глядя друг на друга.
В здание суда входили и выходили разные люди - либо чиновники, важные или
озабоченные, либо стражники с копьями, либо просители со втянутыми в плечи
головами. Дыша на озябшие пальцы, Эгерт гадал, предъявили Тории обвинение
или еще нет, и в чем ее обвинили, и кто теперь поможет, если даже визит
ректора к бургомистру окончился ничем.
Он провел на площади полную страхов длинную ночь, освещенную едва
теплящимся светом фонаря да зловещими отблесками в окнах угрюмого здания.
Рассвет наступил поздно, и белесым утром Эгерт увидел входящих в железные
двери служителей Лаш.
Их было четверо, и все они казались Соллю похожими на Фагирру; двери
закрылись за ними, и Эгерт скорчился у своего столба, изнывая от страха,
тоски и безысходности.
Обвинение, конечно же, исходит от Лаш. Откуда-то из давних
воспоминаний выплыли слова Фагирры: "Городской судья все так же
прислушивается к советам магистра..." Да, но все-таки орден Лаш - это еще
не суд! Может быть, судье можно объяснить... Раскрыть глаза... Возможно,
Черный Мор отнял близких и у него, Мор ведь не разбирает ни чинов, ни
должностей...
Из железных дверей спешно вышла группа стражников - Соллю показалось,
что он узнает офицера, арестовавшего Торию. Безжалостно разметывая
сапогами снежную кашу, стражники поспешили прочь, и Эгерт выругал себя за
глупую мнительность - ему показалось, что они снова направляются к
университету.
Был бы жив декан... Был бы жив декан Луаян, разве посмели бы... А
теперь Тории не на кого рассчитывать, кроме...
Он прижался щекой к мокрому холодному столбу, пережидая приступ
страха. Подойти к железной двери, минуя казненную куклу, переступить этот
порог... Но ведь Тория уже переступила его.
Долго и с пристрастием он уверял себя, что ничего страшного нет в
предстоящем ему деле - он просто должен войти, а потом и выйти, вот только
надо увидеть судью, убедить его... Судья - это не Лаш... А Тория уже там,
возможно, он увидит ее...
Эта мысль оказалась решающей. Сразу вспомнив все свои защитные
ритуалы, скрестив пальцы одной руки и затиснув пуговицу в другой, он по
сложному извилистому маршруту двинулся к железной двери.
Ему ни за что не хватило бы смелости взяться за ручку - но, по
счастью или на горе, дверь открылась перед ним сама, выпуская какого-то
писца с бесцветным взглядом; Соллю ничего не оставалось делать, как
шагнуть вперед, в неизвестность.
Неизвестность обернулась низким полукруглым помещением со множеством
дверей, голым столом посередине и скучающим стражником у входа; стражник и
не взглянул на вошедшего Солля, а вялый молодой канцелярист, рассеянно
водивший по столешнице кончиком ржавого перочинного ножа, покосился
вопросительно, однако без особенного интереса:
- Дверь закройте плотнее...
Дверь и без Эгерта захлопнулась намертво, как дверца клетки.
Задребезжала прикованная к засову цепь.
- По какому делу? - поинтересовался канцелярист. Вид его, сонный и
вполне заурядный, немного успокоил Солля - первый, кто встретил его в
столь страшном учреждении, выглядел ничуть не более зловеще, нежели
какой-нибудь лавочник. Собравшись с духом, изо всех сил сжав свою
пуговицу, Эгерт выдавил:
- Дочь... декана Луаяна из университета... арестована вчера... Я... -
он запнулся, не зная, что говорить дальше; канцелярист тем временем
оживился:
- Имя?
- Чье? - глупо переспросил Солль.
- Ваше, - канцелярист, по-видимому, давно привык к тупости
посетителей.
- Солль, - сказал Эгерт после паузы. Мутные глаза канцеляриста
блеснули:
- Солль? Вольнослушатель?
Неприятно пор
...Закладка в соц.сетях
