Жанр: Электронное издание
Pridon
...е с десяток, прежде
чем увидел в глубине зала массивное ложе на четырех резных
ножках. Там он различил в полумраке на подставках массивные
зеркала в полный рост взрослого человека. Единственный светильник
в золотой чаше дает ровный несильный свет, но перед ним торчком
специальная лопаточка из слоновой кости заслоняет от света ложе.
Ее ложе под стеной, занавески скрывают внутренности со всех
четырех сторон. Даже сверху натянут цветной полог, создавая свой
мирок, отгораживая от остального, грубого и неуютного, ибо весь
мир, где ее нет, — грубый и неуютный.
Придон подошел на цыпочки, застыл. Вблизи занавески стали
полупрозрачными, он видел как сквозь облако спящую женскую
фигурку, подогнутые почти к подбородку колени, кулачок под щекой,
рассмотрел бледное лицо с широкими полукругами черных ресниц,
яркие алые губы…
Дрожащая рука приоткрыла занавеску, Придон удивился
собственной дерзости, сделал шаг. Ноздри жадно затрепетали,
уловив дорогой аромат: теплое дыхание Итании наполняет мирок ее
ложа. Придон дрожал, сердце раскачивало, как молодое деревцо в
бурю, перед глазами мир пошатнулся, колени подогнулись, он едва
успел сесть на край ложа.
Длинные ресницы слегка дрогнули, губы слегка раздвинулись в
грустной улыбке. Бледное лицо казалось грустным, он едва не
вскричал в страшном волнении, что весь мир только и существует,
чтобы она смотрела на него и благосклонно попирала ножкой, никто
и ничто не смеет ее огорчить, обидеть, омрачить взор.
Длинные пышные волосы разметались по белоснежной подушке.
Она спала в рубашке, распахнутой на груди, Придон увидел
высунувшуюся из-под легкого одеяла розовую ступню с пухлыми
пальчиками, почти круглыми, вздутыми, похожими на нераскрывшиеся
бутоны. Ему захотелось упасть на колени и припасть губами к этим
детским розовым пальчикам.
Он смотрел и смотрел, уже понимая, что вот ради этого стоило
жить, стоит родиться и жить, пройти по жизни, страдать тогда в
горах, поднять народ на войну, двинуть войска в Куявию, сжечь
десятки городов, истребить войска, чтобы вот так сейчас войти,
безмолвно и благоговейно смотреть на эту ступню, упиваясь самой
возможностью стоять вот так и смотреть, будучи допущенным к
созерцанию…
Ее ресницы дрогнули, веки начали подниматься. Придон замер,
Итания медленно открывала глаза, ее взор был затуманен, взглянула
на него без страха и удивления. Ее пальцы потянулись к его груди,
он с готовностью подался вперед. Она коснулась его твердой, как
каменная скала, груди, он ощутил неземной восторг, задохнулся, а
ее пухлые розовые губы чуть изогнулись в слабой улыбке:
— А почему не на коне, как в прошлый раз?.. Ты обещал, что
на крылатом коне, схватишь и увезешь…
— Я так и сделаю, Итания, — ответил он негромко. — Я пришел…
я все сделаю.
Ее лицо дрогнуло, ему показалось, что как будто холодная
струя воздуха омыла все в комнате. Глаза Итании распахнулись
шире. Некоторое время всматривалась в великом изумлении, голос
задрожал, изломался, как хрупкие веточки под копытами большого
боевого коня:
— Это не сон?.. Это не сон… Ты снова пришел…
Придон прошептал с мукой:
— Если хочешь, чтобы я умер, скажи. Скажи только слово!.. И
я умру у твоих ног в эту же минуту.
— Зачем? — произнесла она тихим, словно утренний ветерок,
голосом.
— Не знаю, — ответил он потерянно.
— Но ты…
— Да, — ответил он. — Но это не я, а тот бог, что заговорил
во мне. Я бессилен, я только слежу, трепещущий, что он творит!..
Я обезумел, я уже не человек, Итания. Только ты можешь меня еще
спасти!.. Я, который грезил только о жестоких боях, схватках,
поединках, удалых набегах… сейчас стою на коленях и… счастлив,
что стою, что могу вот так перед тобой, ибо я сейчас не артанин,
а ты — не куявка!.. Мы сейчас — боги, нами никто не правит и не
указывает, мы сами создаем мир с его законами и правилами…
Итания, ты — мой мир!
Она прошептала, голос ее то трепетал, как крылья самой
нежной бабочки, то становился крепче камня:
— Но мы — есть то… что есть. Ты привел огромное войско, что
растоптало Куявию, вбило копытами в пыль, в грязь… Это есть, нам
от этого не уйти.
— Итания, — прошептал он с мукой, — я должен был это
сделать! Я не могу без тебя. Я разрушу весь мир, если встанет на
дороге между мной и тобой.
— Придон, — сказала она печально, — я бежала за тобой, за
твоим конем, мои слезы… там теперь ручей.
— А где падали мои слезы, — ответил он горько, — там
прожженный камень до самых глубин! Итания, я не могу без тебя, и
я должен тебя взять.
— Так возьми, — произнесла она тихо. Легкий румянец коснулся
ее щек, растекся жаркой краской, воспламенил лоб и шею. — Я твоя
по праву… и еще потому…
Она запнулась, он жадно смотрел на ее губы. Она закончила
едва слышно:
— …потому что я — твоя.
Он придвинулся, она опустила голову ему на грудь. Он замер,
не веря в свое счастье.
— Я люблю тебя, Итания, — прошептал Придон. — Я пришел,
чтобы взять тебя. Так велят боги!
— Чьи боги? — спросила она шепотом с его груди.
— Боги, — ответил он. — Когда я вижу во снах или в видениях
твое лицо, я становлюсь богом сам. Тогда мне все удается, на мне
быстро заживают раны, я усмиряю диких зверей, я вижу червей в
глубинах земли и движение сока в стеблях цветов! Я заставляю
самых жестоких плакать, а непреклонные по моему слову прыгнут в
седло и поскачут в ту сторону, куда укажу. Я могу все… не могу
только причинить боль или обиду тебе, Итания! Здесь даже бог во
мне становится твоим ручным зверьком, которого ты вольна
приласкать, и тогда он готов умереть от счастья, вольна пнуть и
велеть убираться, и тогда он умрет от горя, едва выйдет за двери,
но не посмеет тебе воспротивиться… Я очень, очень… я безумно
люблю тебя, Итания! Нет таких слов, я их искал, мучился, стонал и
рвал на себе волосы, придумывал сам, но нет таких слов, чтобы
высказали… чтобы выразили…
Он задохнулся, умолк.
— Но почему вот так? — спросила она.
Он сказал беспомощно, с яростью в голосе:
— Я не знаю! Это не я шел, меня вела… другая сила! Людские
силы перед нею — ничто, прах, пыль, клочок тумана! Не должен
любить тот, кто не сможет с этой силой справиться… Я — не смог! Я
пытался, видят боги, пытался. Но я не смог!.. И потому я здесь с
войском, потому горят города, пустеет земля, даже звери бегут
перед артанами, что подобны степному пожару…
— Ты будешь брать город?
— Я возьму тебя, — ответил он яростно. — А город… да,
возьму, но что мне город? Я возьму тебя, ибо я должен тебя взять…
как берет артанин, как берет мужчина — по своей воле!
Она сказала горько, ему почудились печаль и насмешка в тихом
голосе:
— Ах да, не потерять лицо… Сохранить честь, достоинство,
имя. А то, что горят города, опустошена земля, десятки тысяч уже
погибли…
Он отмахнулся:
— Что жизни? Бессмертных среди них не было, все когда-то да
умрем. Чуть позже или чуть раньше — велика ли разница? Зато
деяния наши взвеселяют наших праотцов, что смотрят за нами,
Итания!
Она нахмурила брови, взгляд стал задумчивым. Сердце Придона
остановилось в отчаянии, вдруг почудилось, что она рассердилась,
но Итания спросила неожиданно мягко:
— Придон… если я сейчас уйду с тобой, как ты поступишь?
Он растерялся.
— Со мной? Как?
— Как хочешь, — ответила она просто. — Как скажешь.
Он тоже сдвинул брови, глаза потемнели.
— Я возвращусь к себе. В свой лагерь. К артанам.
— Я пойду с тобой, — ответила она. — Я уже бежала за тобой,
Придон. И мне было все это время не легче, чем тебе, Придон! Ты
хотя бы чувствовал свою правоту… А что могла чувствовать я?
Он пошатнулся, удар был неслыханной силы.
— Итания, — простонал он раздавлено, — ты… ты здесь
страдала?
— Ты даже не предполагал?
— Итания, я… Итания!
— Я пойду с тобой, — повторила она. — Я могу выскользнуть
отсюда тайком… постараюсь выскользнуть. Если ты знаешь, как нам
выбраться из города тайно, мы выберемся. Если нет, то я сегодня
же уговорю отца отпустить меня! Знаю, он будет против, но я
сумею. Я сумею…
Он сказал медленно, с таким усилием, словно поднимал горный
хребет:
— Итания… теперь я должен взять город. Это предрешено. Это…
это надо. Иначе я как будто тебя не взял, а… мне отдали. Нет, мне
подали!.. Я — Придон, тцар Артании. Даже от богов я не приму
подачку! Да боги и не решатся. Я возьму, Итания, тебя вместе с
этим городом. Это такая мелочь — город, но эта мелочь почему-то
важна для моего войска, для моих волхвов, полководцев, пророков,
оракулов. Почему-то это важно для меня самого… для того, что я
есть… и для того, что во мне есть.
Крупные прозрачные слезы покатились по ее бледным щекам.
— Придон, — воскликнула она, — так… не должно быть! Измени
все! Ты — хозяин всего! Ты можешь сделать все иначе!
Он сказал горько:
— Я не могу изменить себя, как я могу изменить мир? Это
наваждение терзает, ведет меня могучей дланью, я живу для тебя и
творю для тебя. Я — песчинка той неслыханной мощи, что
пробудилась во мне и ведет меня. Я возьму этот город, войду в
этот дворец, и наши волхвы соединят наши руки. Так начертано
высшими силами. У меня нет сил им противиться… даже если бы
захотел и… стал противиться.
Ее прекрасное лицо медленно твердело, слезы высохли, в
глазах появилось незнакомое ему выражение.
— Разве ты не герой, Придон? — спросила она медленно. —
Разве не ты добыл меч Хорса? Ты не песчинка, ты сам тот ураган,
что может принести как большую беду, так и тучу с дождем на
высушенные поля!
Он покачал головой:
— Мог бы, я бы отказался от любви к тебе, ибо ты истерзала
мне душу и сожгла сердце! Я уходил в Степь, там кричал и плакал,
ибо слез артанина никто да не узрит.
Ее голос был все еще полон печали, но в нем прозвучала новая
нотка:
— Придон, умоляю тебя, откажись.
— Не могу, — шепнул он.
— Придон, я встану на колени. Я поклянусь быть твоей
рабыней…
— Нет! — воскликнул он в ужасе. — Это я твой раб!
Она помолчала, он ощутил растущий в нем страх. Ее лицо стало
еще тверже, даже ее губы, похожие на спелые черешни, теперь как
будто вырезаны из розового мрамора.
— Если не можешь, — услышал он ее шепот, похожий на голос
северного ветра, — уходи. Да свершится то, что должно свершиться.
Она высвободилась из его рук, Придон замер, ее голова
отстранилась от его груди, и он ощутил настоящую резкую боль,
словно она выдирала из него сердце.
— Итания! Не будем противиться богам!
— Куявы не так слабы, как ты думаешь, — прошелестел ее
голос. — Мы умеем противиться и богам тоже.
Внезапный гнев всколыхнул ему грудь, кровь вскипела. Он
властно протянул к ней руки. Итания отодвинулась, от слез
остались только блестящие дорожки. Она смотрела на него все еще с
болью, но в глазах было незнакомое выражение… или то выражение,
которое он видел только на лицах гордых артан.
— Уходи, — велела она.
— С тобой! — отрезал он.
В ее левой руке появилась небольшая бронзовая колотушка.
Небольшой медный гонг у изголовья отозвался чистым приятным
звуком. Итания ударила еще раз, колотушка выпала из ее пальцев.
Лицо побледнело, в глазах возникла боль.
— Вот и все, — выдохнула она. — Уходи. Через минуту сюда
прибегут слуги.
Он скривил губы.
— У нас ворвались бы сразу!
— Для этого достаточно было стукнуть один раз, — объяснила
она. — Уходи, успеешь.
Она просто и ясно смотрела ему в глаза, уже не испуганная
принцесса, а гордая дочь великого тцара, привыкшая повелевать,
умеющая говорить с сильными и свирепыми мужчинами. Он задохнулся
от нежности, ярости, жажды схватить ее и перебросить через плечо,
никто не остановит его, когда понесет их принцессу, как связанную
овцу,
— Уходи, — напомнила она строго. — Уходи!
Глава 9
Дверь распахнулись, в проеме возникли слуги. Придон злобно
улыбнулся и поднялся во весь рост. Сейчас, без фальшивой личины и
куявской одежды, он был узнаваем и страшен, но все равно на него
смотрели, вытаращив глаза и с отвисшими челюстями, пока кто-то не
завопил:
— Это тот самый!.. Придон!.. Позовите стражей!
Слуг разметало в стороны. В покои ворвались крупные мужчины,
закованные в доспехи. Длинные мечи тускло и зловеще блистали в их
руках, все рассыпались вдоль стен, только двое бросились на
Придона.
Придон захохотал, его пальцы с быстротой молнии метнулись к
плечу. В опочивальне ахнули в один голос. В руке артанина возник
меч — длинный, пылающий, жаждущий. В стены ударил немыслимо
яркий, но совсем не режущий глаза чистый радостный свет.
— У него меч… — закричал кто-то тонким рвущимся голосом.
— У него меч Хорса!
— У него…
— Слава! — крикнул Придон страшным голосом и сам прыгнул от
ложа вперед.
Его прыжок был высок и длинен, но подошвы еще не ударились о
пол, как меч мелькнул дважды. Послышался сдвоенный удар металла о
металл, два тела рухнули, развалившись на половинки, а Придон
метнулся на загородившую двери толпу.
Он чувствовал себя в своем мире, горячая кровь вздувала
мышцы, он грохочуще смеялся, двигался впятеро быстрее, чем любой
из этих увальней, рубил, рассекал, повергал, сбивал с ног и
вырвался из спальни раньше, чем остальные стражники успели
ударить в спину.
По дворцу понеслась, как гонимая ветром, волна страха,
крика, ужаса. В мигающем оранжевом свете факелов люди начинали
метаться и кричать, сбивать друг друга с ног, блестели
драгоценности и доспехи, а он несся с пылающим мечом, превращая
ночь в солнечный день, рассекал, крушил, и все тело переполняла
небесная мощь, и он страшился, что не вместит, что его разорвет
изнутри.
Может, потому и не мчался к выходу, куда уже сбегался
заслон, это его мир, когда с оружием, когда по-мужски, когда звон
железа, крик, удар, когда внутри огонь и ликующий крик, когда
сладостный мир, где не терзает постоянная боль потери Итании, и
он почти пожалел, что пронесся все пять залов к выходу из дворца,
что сраженных мало, что не угасла ярость, не утихла боль, не
утопил гнев и не насытил злобу на этот неправильный мир…
Хмурый рассвет охладил пылающее лицо, свирепое пламя меча
осветило половину площади
— Я — Придон! — прокричал он грозно. — Я еще приду!
Он даже не бежал, а шел через весь город в сторону городских
врат, и никто больше не пытался остановить, встать на дороге.
Народ разбегался, ослепленный, пораженный, потрясенный. Он ударил
мечом крест-накрест в ворота и вышел в прорубленную дыру.
Сзади звенел крик, вдогонку летели стрелы, дротики. Ликующая
мощь струилась из его тела, он чувствовал, что сейчас он —
сильнейший из магов, если только захочет, даже бог… если хочет,
звездная сила распирает грудь, ухватить бы небо и пригнуть к
земле…
Он убрал на ходу меч в ножны, а те завернул в плащ и снова
забросил в мешок за спину. Впереди клубился туман, затем
послышался грохот копыт.
Выметнулись всадники на влажных от ночного тумана конях.
Топоры блистали так же влажно, как и настороженные лица. Один тут
же соскочил на землю, подвел коня в поводу. На лице молодого
воина был страх.
— Великий тцар, — спросил он тревожно, — что за огонь
блистал… там, в Куябе?
Второй зябко передернул плечами.
— Страшный огонь, — добавил он. — Не огонь пожаров, а…
чистый огонь.
— Как будто там Творец, — добавил третий, — творил новый
мир.
— Отделяя свет от тьмы, — сказал еще кто-то сзади.
Простучали копыта, из утреннего тумана вынырнул огромный
конь. Вяземайт тут же спрыгнул, подбежал, обнял Придона. Руки
волхва вздрагивали, он выдохнул с такой силой, словно удерживал
воздух с момента, как выбрался из Куябы.
— Цел!.. Я уж натрясся…
Придон сказал громовым голосом:
— Теперь куявы трясутся. Этот город, считай, наш.
Вяземайт обнял снова, отстранился, в глазах мелькнуло
непонятное выражение.
— Вернемся в лагерь, — сказал он. — Еще многое надо решить.
Придон легко вскочил в седло, Вяземайт развернул коня, они
поехали рядом стремя в стремя. Придон сказал уверенно:
— Меч со мной. Что еще решать? Куяба — наша.
Вяземайт оглянулся, воины почтительно отстали, понизил
голос:
— Во-первых, башни магов все еще защищают город. Им меч не
помогал и не мешал. Во-вторых, нам так просто не одолеть эти
стены. С тобой меч или нет, но стены остаются такими же толстыми
и высокими. Но, самое главное…
Он запнулся. Придон сказал хмуро:
— Говори.
— Это только сомнения…
— Говори, — сказал Придон уже зло. — От тебя доброго слова
клещами не вытянешь.
— Придон, тебе не кажется, что мы слишком легко получили
меч?
Придон дернулся.
— Легко? Ты это называешь «легко»?
— И еще, — сказал Вяземайт. — Как ты сумел пройти через весь
город? И почему тебя не остановили?
Придон сказал оскорбленно:
— У меня в руках был этот меч! Кто бы посмел?
Вяземайт подумал, покачал головой.
— Да, они трусы, но дело в другом… Могли бы что-то
придумать.
Придон сказал с подозрением:
— Ты говори, что не так?
Вяземайт сказал злым голосом:
— Все равно мне кажется, что эти подлые души в чем-то нас
обошли! Только не пойму в чем. Ведь пророчество говорит, что
невозможно взять город, в котором находится этот меч. Понимаешь,
этот меч — меч Защиты! Самой высшей защиты. Я не знаю, что это…
но так изречено. И вот теперь часть победы… этой великолепнейшей
победы отравлена ощущением, что куявы…
— Ну?
— Что куявы отдали нам этот меч намеренно!
Придон отшатнулся так, что едва не рухнул с коня.
— Вяземайт! Ты от магии немного не в себе… Или даже много.
Кто же откажется от такого меча? Да еще если он хранил их от
гибели?
Центральная часть Куябы была застроена дворцами, там
запрещалось размещать торговые ряды, рынки, хотя свободных
площадей в изобилии, и сейчас там собирались как богатые хозяева
этих дворцов, так и населяющая их челядь, а также сюда
стягивались с окраин, чтобы узнать последние новости.
Сюда приносили даже престарелых беров на носилках. Эти
обычно устраивались в дворцовых садах, там в тени неспешно
рассаживались в удобные кресла, им подносили из подвалов
охлажденное вино, они беседовали как о делах сегодняшних, так и о
вечных тайнах мироздания, ибо кому, как не им, уже одной ногой
стоящим в другом мире, размышлять об устройстве мира?
Слуги наперебой таскали им самые изысканные яства, вина,
поглядывали почтительно на самых именитых и самых могущественных
людей страны. Это они, а не тцар определяли, с кем торговать, с
кем воевать, от каких предложений отказаться, какие принять.
Тцар, выслушав их, редко когда отвергал, и всякий раз любое
расхождение во мнениях приводило к тяжелым потрясением по всей
стране.
Сейчас они сидели в этом саду и говорили, говорили, говорили
про мощь артан, про их дикую силу, бесстрашие и презрение к
смерти, так свойственные диким народам. Слуги убирали со стола
блюда, на которые не обращали внимания, тут же другие слуги
ставили на то место другие кушанья, изысканные, редкие,
приготовленные лучшими поварами и умельцами. Белые как снег
волосы беров сливались с белоснежными одеждами, лишь двое явились
в пурпуре, что вошел в моду у молодежи, у всех руки по самые
локти унизаны массивными золотыми браслетами, как и пальцы —
кольцами с драгоценными камнями, у всех одежда усеяна золотыми
пряжками искуснейшей работы.
Подлинные властелины Куявии, они сейчас ели и пили всласть,
обсуждали, полные осознания своей мощи, могущества, власти.
Дряхлость тел ничего не значит, они ж не в Артании, где, как
говорят, стариков вообще убивают. Слуги с завистью посматривали
на их тучные, холеные, ухоженные тела. Беры негромко
переговаривались, но челядь заметила сразу, что властелины на
этот раз к блюдам почти не прикасались. Лица их оставались
бледными, не помогло даже красное сладкое и подогретое вино.
По всему городу народ выходил из домов, на площадях
собирались толпы. Жаркие споры часто завершались драками, толпами
бегали за каждым всадником, въехавшим в главные ворота, стояли
подолгу перед дворцом, ожидая вестей.
Рипей, его назначили после Дуная главнокомандующим,
вынужденно поставил на стены и башни всех здоровых мужчин, воинов
уже не хватало, сказывалась дурость Тулея, пославшего столичное
войско навстречу артанам. Но теперь даже на стене водопровода
поставили чаны со смолой, а на городской стене так и вовсе день и
ночь мужчины дежурили у бочек с горячей смолой, которые время от
времени опускали со стены, дабы осветить ворота и дорогу к ним.
Все кузницы работали круглые сутки, копья лежали у стены,
связанные в пучки, как длинные поленья. Оружейники набирали народ
в подмастерья, цены на доспехи взлетели впятеро. Поднялись цены
на хлеб, на мясо, зато упали на вино. Рипей в сопровождении двух
военачальников носился по городу из конца в конец, всюду слышали
его громовой голос, отдававший приказы. Стены укрепили, мужчины
готовили багры, чтобы отталкивать лестницы с ползущими по ним
артанами, ремесленники собирали на башнях камнеметные машины.
Весь город бурлил, передавали панические слухи один другого
страшнее, что дикий артанин шел через стольный град от дворца к
воротам и никто не смел его остановить. Во дворце он убил
сильнейших богатырей, на улице рубил всех и оставил за собой горы
трупов, а ворота разнес в щепы и ушел в утренний туман, никем не
схваченный.
Ворота заделали быстро, благо артане не додумались сразу же
ворваться, видно, сами не ожидали, но горожане были в панике и
ходили как в воду опущенные. Наконец из дворца поползли тайные
слухи, что это была хитрость, что меч вовсе не защищал город,
потому и дали его выкрасть. Этот меч как раз и принесет несчастье
артанам, да неужели вы думали, что куявы не перехитрят? Во дворце
Рипей перехватил Барвинка, огляделся по сторонам.
— Странные слухи, — сказал он. — Я понимаю, что это
поддерживает дух населения, но… в самом деле, не слишком ли
просто артанин вынес меч?
Барвник дернулся, в глазах метнулось нечто похожее на страх.
— Я пока ничего не могу сказать, — ответил он с трудом.
Сглотнул, посмотрел по сторонам. — Просто поверь.
— Почему?
— Рипей, ты — доблестный воин. Храбрый и… надежный. Но
правда может быть слишком горька. Даже для тебя, битого и
перебитого. Могу только сказать, что мы, куявы, смотрим дальше в
будущее, чем артане.
Рипей смотрел с подозрением.
— Что-то не нравятся мне твои слова, — сказал он медленно. —
Больно все обтекаемо. Ты намекаешь, что наши беды еще не
кончились? Что впереди такое, что это покажется копанием в
песочке?
— Разве у куявов не бывало раньше бед? — ответил Барвник
уклончиво. — Разве я с одной рукой не такой же силы маг, как и с
двумя?
Рипей покачал головой, лицо потемнело.
— А если потеряем Куябу, это не будет ли… как потеря головы?
— Нет, — ответил Барвник и посмотрел ему в глаза. — Это… как
потеря зуба.
Придон в который раз выехал на невысокий холм, откуда так
хорошо наблюдать за городом, но смотрел с угрюмой и бессильной
яростью только на обе черные башни.
Откуда бы ни видел их, всякий раз холодеет в животе, а в
груди возникают страх и бессильный гнев. Он не устрашился бы
снова сцепиться лицом к лицу с дивом, горным великаном, драконом,
целой армией врага, но — чтобы видеть, с кем дерешься.
Что-то безмерно подлое и низкое в том, что невидимый
противник обстреливает тебя, никогда не промахиваясь. С такого
расстояния пока доскачешь до этой башни, десять раз попадешь под
смертельный удар.
Застучали копыта, он слышал по тяжелой поступи, что
приближается Аснерд. Донесся гулкий размеренный голос:
— Обе как раз защищают город… Я посылал всадников почти под
самые стены с этой стороны, башни молчат. Но когда пробовали
обойти город, по нам сразу плеснули кипящей смолой…
— Из башни?
Аснерд покачал головой:
— Нет, достали с городской стены. Из катапульты швырнули
бочонок. Крикнули вдогонку, что из башни нас зальет целое море.
Придон кивнул:
— Хорошо, что сюда не достанут. Но не сидеть же здесь вечно?
Даже если сумеем проломить стену или взобраться по лестницам, нас
зальют этой прожигающей до костей смолой.
— Говорят, у них есть еще ядовитый туман, — сообщил Аснерд.
Могучие плечи передернулись, как на холоде. — Какая гадость!
— У них есть не только смола и туман, — утешил Придон. Глаза
его стали отсутствующими. — Я как вспомню тот проклятый лед…
— Они могут превратить твердую землю в болото, — буркнул
Аснерд. — Могут — в зыбучие пески.
Придон спросил зло:
— Сколько у нас этих… что примкнули?
— Войска мятежных беров из Нижней Куявии? — ответил Аснерд.
— Да почти треть от нашего войска. Еще треть всякого сброда, что
примкнула в расчете на добычу.
— Вот и хорошо, — сказал Придон со злым удовлетворением.
— Что?
— Есть задумка. Только надо все согласовать по времени. Мы
обойдем город и сразу ударим по башне.
Аснерд поежился.
— Много наших поляжет.
— Мы все когда-то умрем, — ответил Придон просто. — Но
колдунам будет не до нас… Мы сообщим войску, что артане по своему
обычаю выбирают себе самую трудную цель — башни колдунов! А всем
союзникам разрешаем первыми ворваться в город! И грабить досыта
первыми.
Аснерд подвигал бровями, в черепе скрипело и грюкало, потом
лицо просветлело, в глазах появился живой блеск.
— Ага, — каркнул он молодо. — Конечно, для ворья это большой
соблазн. В Ку
...Поділитися у соцмережах
