Жанр: Электронное издание
POSADF2
...Совсем ничего.
Босой на снегу. И тут я ловлю себя на том, что я ему завидую. Я -
ему! Выродку! С колтуном! Экий же феномен природы, нам бы быть такими,
тепличные мы кактусы, а не апофеоз эволюции, вон как стоит, феномен, и
не мерзнет, голым пусти - все равно ведь выживет, а на дворе, между
прочим, минус пятьдесят пять...
Ага, теперь - внимание! Вплотную к пленному медленно подходит Сашка, и
забрало у него уже затемнено, лица не видно. Походка хищная. Тоже решил
отвести душу?
Сашка неожиданно издает странный звук - и пленный тут же вздрагивает
всем телом. Звук, начавшись с низкого утробного рычания, проходит по
очереди все стадии ворчания и пришепетывания и оканчивается пронзительным
взвизгом. У меня закладывает в ухе, а адаптант вздрагивает еще
раз. Потом начинает мычать. Тихонько и жалобно, одним носом. Сашка
из-под забрала сплевывает ему под ноги.
- Отойдем-ка, Сергей.
Сколько угодно. Даже с удовольствием: происходящее мало-помалу начинает
меня занимать.
- Ты с ним разговаривал? - спрашиваю.
- Ты же видел.
- Видел,- говорю. - В первый раз сам видел, как человек разговаривает
с адаптантом. С ума сойти, есть же доказательства, что это невозможно.
Правда, Бойль утверждает... - я спохватываюсь и замолкаю на полуслове.
Про Бойля это я зря. Напоминать о Бойле совершенно незачем.
- Так что же утверждает Бойль?
- Да нет, ничего особенного... Он думает... думал, что для человека с
особой, чрезвычайно редкой психической организацией... не помню, как
она называется... в общем, для такого человека изучить способ общения
стайных адаптантов не труднее, чем овладеть иностранным языком... То
есть, иностранным языком из другой языковой семьи. Может быть, даже
легче.
- Так оно и есть. Ты хочешь знать, что он сказал?
Хочу ли я? Естественно.
- Ком дерьма. О дислокации ближайших стай сообщить не может или не хочет.
Он потерял свою стаю, к другой не прибился и теперь от полного
отчаяния канючит, спрашивает, не примем ли его мы.
- В нашу стаю? - Я усмехаюсь.
- В нашу стаю.
- А ты не спросил его, почему стаи никогда не грызутся друг с другом?
- интересуюсь. - Или их кто-то координирует?
С минуту Сашка смотрит на меня темным своим забралом.
- Вот именно это я и хотел бы выяснить...
- А он что?
- Мерзавец не понимает вопроса. - Сашка опять сплевывает. - Отребье,
шестерка. Пусть им занимаются в Экспертном Совете, это их прямое дело...
Ты мне не хочешь рассказать, как тебе было в госпитале? У меня
есть пять минут.
Конечно. Для Сергея Самойло у него всегда есть пять минут. Лучше бы не
было. Оглядываюсь на ребят - те кучно стоят в стороне и ни черта не
боятся. Всякому в отряде известно, что против нас стоит особенная
стая, до девяти примерно утра она никогда не проявляет активности, если
ее к этому не вынуждают. У каждой стаи свой характер, как у человека.
А за три квартала отсюда - идет бой.
- А что госпиталь? - рассказываю я в сотый раз. - Лежишь себе, рука на
блоке в каком-то перпетуум мобиле с винтами, да еще мажут ее такой
дрянью, что потом целый день чешется. Охраны нет, оружия нет - лежишь
в полной беспомощности и дрожишь, когда дверь хлопает, и почесаться
нельзя, а за окном, естественно, стреляют... Один так с ума сошел. В
общем, веселое времяпровождение.
- Сам виноват,- выносит вердикт Сашка. - Герой. Не знал, что надо делать?
Я молчу. Знал, конечно. Знал я, что мне надо было делать, знал, кому
сообщить и каким каналом связи воспользоваться. Все необходимое имелось
в машине. Весьма вероятно, что через десять минут стаю разметали
бы в пыль, стая перестала бы существовать - о предраспадных возможностях
нацбеза я был худо-бедно осведомлен. С меня бы и волос не упал. И
взяли бы живьем верхушку стаи для надобностей, недоступных доцентскому
пониманию, тут нет никаких сомнений. И даже выразили бы соболезнование,
помогая мне вынуть из петли окоченевший труп.
- Операцию ты провалил,- Сашка безжалостен. - Вывел себя из строя на
полтора месяца. Бойля упустил. Пытался отказаться перейти в Экспертный
Совет...
- С особой дерзостью и цинизмом,- не выдерживаю я.
- Что?
- Да так. Знаешь, была когда-то такая формулировка в судебных определениях:
с особой дерзостью и цинизмом. Мне нравится.
- Вот именно: с особой дерзостью. И с этим... Правда, потом ты с блеском
провел операцию "Гвоздь в ботинке", но имей в виду, что это тебя
не оправдывает. Нисколько.
Я молчу. Что мне сказать? Он знает обо мне если не все, то многое, а я
о нем ничего - наблюдается между нами такая анизотропия, и отбиваться
мне нечем. Остается открыть кингстоны и тонуть.
Но я еще побарахтаюсь.
- Бойль тебя в госпитале не навещал?
- Нет. Ты уже спрашивал.
- Бойля я тебе не прощу,- спокойным голосом говорит Сашка,- это ты
помни. Теперь доложи по основной теме...
Что Сашка хорошо умеет - это вызывать у агентов рефлекс отвисания челюсти.
Ну, пусть отвисает. Я ей еще помогу.
- Я считал, что основная тема давно закрыта...
- Вот как?
Не вижу, какой взгляд у Сашки под забралом. Но могу представить.
- Запомни: тема для тебя закрыта только тогда, когда тебе приказывают
ее забыть и заняться другим делом. Насколько мне известно, я тебе этого
не приказывал. Основная тема для тебя была и остается основной, ты
меня понял?
- Но ведь обстановка же изменилась...
Трудно Сашке с дилетантами.
- Ты знаешь, какие структуры государства распадаются в последнюю очередь?
- скучным голосом осведомляется он.
Это я хорошо знаю. Хотя никто не объяснил мне, почему иначе не бывает.
- К твоему сведению: тот, за кем мы охотимся, скорее всего находится
среди нас.
- В н а ш е м отряде? - ошарашенно спрашиваю я, а сам все еще не могу
поверить, и вид у меня, должно быть, глупейший.
- В Экспертном Совете.
Нет, не верю. Не может быть. Судорожно глотаю липкую слюну.
- Откуда информация?
Знаю, что не ответит. Но почему бы не спросить?
- Заберешь пленного,- говорит Сашка как ни в чем не бывало. - Его уже
обыскивали, но ты все равно проверь, он мне что-то не нравится. Отведешь
его куда надо, дорогу помнишь? - Это ирония.
- Вацек сбегает,- возражаю я. - Я бы еще тут побыл.
- Нет,- Сашка в третий раз сплевывает. - Юшкевича я тебе не дам. И запомни:
ты мне здесь не нужен, ты мне нужен в Экспертном Совете. Все.
Иди выполняй.
Иду. Оружия у пленного, конечно, нет, но для проформы хлопаю феномен
природы по рукам и бокам, лезу пальцами в жуткий и вшивый его колтун,
отчего боевое охранение брезгливо воротит носы и плюется. Термоперчатки,
ясное дело, придется выбросить. И это я Сашке тоже запомню.
- Пошел!
Не понимает, хоть и феномен. Толкаю его автоматом: иди, мол, сука,
пристрелю. Ага, теперь понял. Плетется - нога за ногу. Я следом. Идиотская
обязанность, идиотская киношная роль: затерявшиеся в снежной
пустыне арестант и зверь-конвойный... Ладно, побудем зверем. Чувствую
затылком провожающие взгляды и злюсь. Интересно, насмехаются надо мной
или, наоборот, сочувствуют? Я им посочувствую, я им так, мерзавцам,
посочувствую... Провалитесь вы со своим сочувствием, забудьте о нем, о
себе больше думайте, не обо мне - только о себе, нас с вами, ребята,
уже которое поколение подряд пытаются научить думать только о себе на
благо государства, да ведь мы же люди с рефлексами: ладонь к козырьку
- фигу в карман, оба действия строго синхронны, противоположны и описаны
Ньютоном - но зато когда фигу обнаруживают и заставляют вынуть,
вместо нее почему-то всегда вынимается автомат... Насколько я знаю,
Ньютон такого не описывал.
- Иди, сволочь.
Он, собственно, и идет. Торопить прикладом, конечно, нет никакой необходимости.
Редкостный попался адаптант, дисциплинированный. Вообще какой-то
неправильный: где это видано, чтобы адаптанты сдавались в плен,
хотя бы и потеряв стаю? У них и понятие-то о сдаче в полном отсутствии,
себя не берегут, о том, что сила солому ломит, знать не желают,
дерутся всегда до последней крайности, перешагиваешь через недобитого
- он тебя зубами за ногу, а хуже их патлатых ведьм в ближнем бою ничего
нет и быть не может. Притом кое-чему у нас уже научились: и снайперы
у них теперь есть, и грамотные пулеметчики, а дядя Коля просто-напросто
убежден, что они нас за нос водят... Ну, это вряд ли. А пиджак у
этого типа, если приглядеться, не так уж и стар, просто уделан до невозможности.
С какой же женщины ты его снял, мерзавец? И где теперь
лежит эта женщина - в снегу, в пустой квартире, в обледенелом подъезде?
Сожжена в автомобиле? Очень вовремя мы за вас взялись, вот что я
вам скажу, то есть чисто по-отечественному вовремя, в самый последний
момент, а ведь промедли мы еще месяц - и все, ни одного человека здесь
бы уже не было. Дрянь у нас сегодня боевое охранение - а понять ребят
можно...
Я засыпаю. На улице пустынно и, по-видимому, безопасно. Очень хочется
лечь, я бы лег прямо в снег - но человек может спать и на ходу, даже
конвоируя,- он существо хотя и непрочное, с проектными недоработками,
но ко многому способное. Ноги выведут, а если что-нибудь случится, я
не так уж сильно запоздаю с ответной реакцией. Проверено.
Глаза открыты - я начинаю видеть белый сон. Белый, как снег. Не хочу
видеть белое. Огня мне, огня! Рыжего, с дымом! Мне снится, что я подсчитываю:
сколько же это суток я не спал по-человечески? Гм, а не так
уж много, если разобраться. Говорят, Эдисон всю жизнь спал по три часа
в сутки и прекрасно себя чувствовал. Всю жизнь - я бы так не смог. Говорят,
он тоже спал на ходу. Шел, должно быть, как-то раз по улице,
забрел в темноту, от неуюта проснулся и подумал, что не худо бы изобрести
электрическую лампочку. Правильно подумал. А один византиец -
тоже насчет поспать был вроде Эдисона - взял вот так однажды да и усовершенствовал
от бессонницы тайную службу...
Сашке я наврал. Не так уж скверно мне было в госпитале, если не касаться
состояния души, которой нет, и не столь уж беззащитными были
страждущие: почти каждый второй имел под матрацем что-либо на случай
крайней необходимости. Я, например, имел, так было спокойнее. И ни разу
никем из больных это оружие не было применено, если не считать того
идиота, который начал палить в потолок,- стрельба случалась только на
улицах и преимущественно между людьми. То было время массового бегства
из города, в уличных пробках стонали перегруженные легковушки и ревели
исполинские трейлеры, битком набитые людьми, а те, кому не досталось
места... ну, это отдельный разговор. Между прочим, Сашка мог бы зайти
посмотреть, как себя чувствует его агент, это было бы педагогично...
Хотя - может, и лучше, что не зашел.
Желал бы я знать: поверил он мне насчет Бойля или нет? Я бы не поверил.
- Иди, иди...
Просыпаюсь и вновь засыпаю. Теперь мне снится письмо - то самое письмо
от мамы. Оно ждало меня, когда я вышел из госпиталя. Лист был странный,
шероховатый на ощупь - настоящий бумажный лист,- видно, где-то
бумагу опять начали делать из древесины, решив не ждать, когда снег
окончательно завалит мертвые леса. Я боялся читать это письмо. Весь Юг
сейчас - кошмар кромешный, место, где десятки миллионов людей рвут
друг друга за еду, за жилье с хотя бы нулевой температурой воздуха, за
место под негреющим солнцем. Армия почти вся там. С адаптантами тоже
дерутся, но чья берет, неясно: телевидение сдохло еще раньше почты.
Правительства вроде бы уже нет, по некоторым слухам - утоплено в проруби,
в море, в полном составе, по другим слухам - не в полном. Не
знаю, чему верить, а вот этому поверил сразу: "Сынок, Сереженька, жить
здесь невозможно, люди хуже зверей, так мы с отцом думаем вернуться,
ты как, Сережа, считаешь?.."
Куда они вернутся?! Сюда?
Тогда я бросил все. Сашку. Квартиру. Работу в институте - уже чистую
синекуру. Дарью. Я рванул на Юг. Уже в то время я понимал, какой невозможной
мальчишеской глупостью это было, но не сделать этой глупости
не мог. Мне еще повезло: я вернулся живым. Последние пятьдесят километров
обратного пути я проделал пешком, бросив разбитую машину, и каким-то
чудом добрел, не замерз...
Я не добрался даже до Курска.
Потом я ждал, когда придет очередь Дарьи. Просто ждал. Она не кричала
и не отбивалась, как другие, когда ее забирали. Последние дни она вообще
была очень тихая, будто что-то чувствовала заранее. Она только
подошла ко мне и спросила: "Что, правда так нужно?"
Лучше бы она выцарапала мне глаза. По крайней мере, я не стал бы тогда
утешать ее лживыми словесами о том, что все это, конечно же, временно,
что надо просто подождать, пока что-то там не изменится и не станет
лучше, и мы опять будем вместе, ты и я, мы даже как-нибудь летом сходим
на лыжах к той самой сосне, ты ее помнишь?
Потом ее увели. Навсегда. Через Сашку мне удалось определить ее в
Степной резерват - были слухи, что там можно выжить и не возбраняется
выкапывать мерзлых сусликов. Мне опять повезло, я успел вовремя: спустя
несколько дней, когда первые отряды повстанцев начали разоружать
полицию, любой, кому я предложил бы отправить в резерват формирующегося
адаптанта, просто-напросто рассмеялся бы мне в лицо.
В моем белом сне, конечно, наоборот: Дарья остается со мной, а те, кто
за ней пришли,- те уходят, причем на цыпочках...
- Стой!
Проснулся. Вот она, главная зараза,- площадь под эстакадой надземки.
Крохотная, метров сто всего бежать по открытому, а противная, простреливается
вся насквозь с любой крыши - после вчерашнего дела, правда,
не с самой близкой крыши, и то удача. Амелин и Бугаец накрылись вон
там, под самыми опорами эстакады, да и некий Самойло успел здесь отведать
ртутной пули в мягкое место - синяк еще не сошел и садиться на
твердое не тянет. Бронепрокладка, само собой, спасет от ртутной пули,
и "пила" в ней застрянет, зато вульгарная игольчатая дрянь с прицельной
дистанции прошьет ее как тряпку и не ощутит сопротивления...
Р-раз и два уроду в спину:
- Бегом, гад!
Плохонько, но спринтует адаптант по вчерашнему снежку, взрывает бразды
пушистые, и склеенный колтун на голове мотается по своей воле куда хочет.
Тяжеленький, видать, колтунчик. Что он в нем скрыл от моих пальцев:
гирьку на тросике, что ли? Полкило вшей? Быстрее же, сволочь!
Долбануть бы тебя промеж лопаток, да сейчас нельзя, свалишься ведь на
бегу, поднимай тебя пинками в оптическом перекрестье... Дзень! Началось.
Звонко - об опору эстакады! Летит крошка. Что я говорил: враг не
дремлет. "Кукушка", "кукушка", гадина, сколько мне жить осталось... В
ближайшем доме с медленным звоном осыпается стекло. Беги, урод. Положить
бы тебя на месте и утечь, но я уж тебя доставлю куда надо, это я
тебе говорю. Ясно, что имел в виду Сашка, когда не дал Вацека: если
пленный не добежит, то кругом виноватым буду я...
- Стой! Шагом.
Проскочили. Позволено отдышаться и мысленно показать снайперу укромные
телесные подробности. (Жаль, что только мысленно, но ведь отстрелит.
Во-он там он, кажется, засел, далековато - надо будет сказать Наташе.)
Дальше прямо по улочке, да по правой стороне, а не по левой, да короткий
бросок под арку через двадцать шагов после поворота, затем напрямик
через сгоревшее здание, а там по другой улочке, и вот оно Сашкино
"куда надо" - городской штаб очистки, здесь же подчиненный ему штаб по
борьбе со снегом, здесь же же мобилизационный пункт, здесь же бывшая
воинская часть таинственного рода войск и историческая городская гауптвахта
с мемориальными досками под каждой третьей решеткой. Экспертный
совет тоже здесь сидит. Все это хозяйство за одним забором, и тут уж
как положено: КПП, караульная рота забытых в Москве профессионалов,
колючий вал трех метров ростом - при желании можно металл добывать. И
ржавая на нем колючка, и новенький "самохват", и прочие культурные
слои для исследователей. А на подходе, сейчас я его увижу, стоит, уполовинив
проезжую часть, раздетый "ведьмак", уж не упомню, с каких пор.
Покойник, но заслуженный. Видно, что при жизни он любил ходить сквозь
стены кратчайшим путем из переулка А в закоулок Б, а горел по меньшей
мере дважды. Интересно бы знать: на его аппаратуру тоже влияли астральным
способом? Я в переселение душ не верю, а Гарька мог бы найти
время поинтересоваться, как делались комплектующие в святая святых силиконовых
долин и чего можно ждать, когда при попадании в гермозону
одного-единственного и даже старательного дубоцефала зимой в сверхчистые
расплавы непонятным образом начинает залетать снег, а летом - мухи...
Шучу, шучу. Какие сейчас мухи.
Часового нет, и правильно, чего ему торчать на морозе. Я прислоняю
адаптанта лицом к стене и принимаюсь колотить в дверь, пока на стук не
выходят - впрочем, выходят лишь для того, чтобы преградить мне дорогу.
Вид у профессионала типично дубоцефальный. В лицо меня здесь пока плохо
знают, но в лицо и не смотрят, а смотрят на то место, где у порядочных
людей должен быть лацкан, а у уполномоченных Экспертного Совета
- значок-пропуск. Значок у меня на месте, так в чем дело? Оказывается,
в пленном. С собаками и адаптантами вход воспрещен.
- Вызови начальство, дурак.
Все как всегда. Начальство не торопится. Потом оно выйдет - сонное до
потери брезгливости, нелюбопытно пробежит взглядом сначала по мне, затем
по адаптанту, лениво покачается с пятки на носок, буркнет: "Опять
нам, что ли? Сами не могли за угол отвести?" - и после короткого спора
все же пропустит и меня, и пленного. Все так и будет. Все произойдет
очень обыденно - вот что самое страшное. Обыденность трагедии. Норма.
От которой хочется зажмуриться. Как объяснить это детям, которые у
нас, возможно, еще будут? Как и почему мы такое допустили? Дети ведь
спросят. Небритый дядя в арктическом снаряжении, отобранном у муниципального
десантника, конвоирует пленного. Пленного истратят на эксперименты,
тот же Мишка Морозов в изолированном боксе опробует на нем
нововыведенный штамм какой-нибудь дряни. Пленный умрет или не умрет.
Если умрет, той же дрянью заразят добровольца и попытаются вылечить.
Доброволец умрет или не умрет. Тут все ясно. Но давайте попробуем, давайте
поднатужимся и честно ответим на простой вопрос: как получилось,
что мы, такое устойчивое, напористое, умелое, такое уверенное в своих
неиссякаемых возможностях и вместе с тем вроде бы достаточно осторожное,
вперед-назад-и-по-сторонам-смотрящее человечество, как мы довели
себя до состояния, при котором лютая борьба за выживание о б ы д е н н
а, а проигрыш начальной фазы борьбы о ч е в и д е н? Как же вы не заметили,
спросят дети. У нас спросят. И с нас спросят. Отвести глаза?
Ну, нет. Разумеется, мы начнем выкручиваться и врать, что сделали все
от нас зависящее, а если бы сверху на нас не давили страшной каменной
тяжестью несколько твердолобых или корыстных дураков (которых мы сами
же и взгромоздили себе на шею, но об этом мы распространяться не будем),
то сделали бы гораздо больше, и, обидившись, заявим, что нехорошо
так разговаривать с отцами, прожившими несладкую жизнь - сам бы
попробовал, сопляк! - по вине тех, кто жил прежде нас и не принял
мер,- ведь старт ползучему обесчеловечению, превратившемуся ныне в обвальное,
был дан не при нас, а зн
ачительно раньше, так что ваши отцы не повинны ни в чем и ни перед кем
- уяснил, щенок? Марш к амбразуре! Проверь пулемет и гляди в оба! Кто
же виноват? - спросят с громадным детским недоумением, готовые верить
любому ответу. И мы, конечно, придумаем канонические ответы на любые
детские вопросы, потому что ничего другого нам не останется... Ох, как
мы придумаем!
Держитесь, дети.
И верьте.
3
Если человек в здравом уме носит на плечах китель с чужого плеча и со
знаками различия, нанесенными прямо на ткань через трафарет, это еще
не обязательно выдает в нем размороженного участника Ледового похода.
Гораздо вероятнее то, что этот человек намеревался прожить свою жизнь
как-то иначе. И если у него нет руки и половины скальпа, а фальцет ровен
и начисто лишен интонаций, сразу же наводя на мысль об искусственных
голосовых связках, можно сколько угодно думать, что командующий
имел несчастье родиться с хромосомными дефектами. Но куда ближе к истине
будет гипотеза о сугубом преобладании внешних факторов.
- ...Кроме того, дубоцефалы,- сказал командующий. - Я имею в виду неотмобилизованных
- да-да, прежде всего я намерен поднять именно этот
вопрос, и чем скорее мы его решим, тем лучше. Что с ними делать? Их
сейчас в городе тысяч двести. То, что тянуть с ними дальше нельзя, ясно
даже идиоту. От ответа на вопрос прошу не уходить. Мне нужно, чтобы
Экспертный Совет дал наконец хоть какие-то рекомендации, и самое главное:
продолжать их все-таки кормить или нет?
- Не знаю,- сказал я.
- То есть, как так не знаете? Кто же еще должен знать? Вопрос, по-моему,
поставлен предельно ясно: либо мы продолжаем ежедневные раздачи и
через три недели остаемся без крошки продовольствия - наши ресурсы
вовсе не безграничны,- либо надо объявлять о том, что дубоцефалов мы
кормить не будем. Так?
- Не обязательно,- заметил Сашка.
- Что не обязательно?
- Не обязательно объявлять.
- Ну да...- Командующий встал и с ожесточением поскреб в бороде. -
Верно, не обязательно. Да сидите вы - повскакали!.. Допустим, мы кормим
только тех, кого используем... м-м... на какое время хватит наших
ресурсов при этом условии? Надеюсь, хотя бы это у вас просчитано?
- Конечно,- я пожал плечами. - В предположении о неизменной динамике
потерь и о том, что мы не дадим разграбить контролируемые нами склады,
- месяца на два. Точнее сказать трудно. При удачном стечении обстоятельств,
может быть, на десять недель.
- Это предел?
- Да.
- Насколько я понимаю,- командующий прошелся по комнате,- упомянутое
удачное стечение обстоятельств - не что иное, как просто-напросто
большие потери?
Я покосился на Сашку. Тот сидел молча, положив перед собою на стол
свой шлем, и тихонько барабанил по нему пальцами.
- Да.
- Подвоз?
- Капля в море,- сказал я. - А скоро и ее не будет.
Командующий подошел к окну. Мне не было видно, но я знал, на что он
смотрит сквозь три слоя оконного стекла: утренняя очередь к коптящему
по ту сторону колючего вала гигантскому крытому грузовику, из кузова
которого в тянущиеся руки сбрасывали тощие пакеты, двигалась уже четвертый
час и все никак не могла иссякнуть. Без арктического снаряжения
люди, напялившие на себя все, что только возможно, были похожи на огромные
тряпичные комья, медленно и неуклюже переступающие толстыми ногами.
Ветер трепал выдыхаемый пар и гнал его вдоль улицы. Хвост очереди
сворачивал за угол.
- Вот,- сказал командующий. - Полюбуйтесь! Две трети нашего продовольствия
уходит на прокорм общественных иждивенцев без всякой пользы для
дела. Семьдесят тонн ежедневно. Давать меньше в такие холода все равно,
что не давать совсем. Причем среди них уже имеются секты опасной
направленности, даже пацифистские, существует какой-то Хидырь-Спасение,
которого мы никак не можем поймать... Я уже не говорю о вульгарной
преступности. Ладно, допустим. Еду они получают. Нашу еду. Вывезти
их некуда. Может ли кто-нибудь дать дельный совет, как их использовать?
- Нет,- сказал Сашка.
Командующий повернулся ко мне.
- Вы как думаете?
- Небольшое количество использовать можно,- возразил я. - Отбирать
здоровых и тех, кто потолковее, обучать и держать пока в резерве. Сейчас
пополнять дубоцефалами отряды нет смысла: некоторые из них уже
состоят из дубоцефалов на шестьдесят-семьдесят процентов. Экспертный
Совет держится мнения, что при превышении этой величины они перестанут
быть управляемыми. Кроме того, дубоцефалы более или менее пригодны
только для оборонительных боев - штурмовые группы из них не скомплектуешь.
Но так как потери среди них больше, чем среди нормальных людей,
резерв в четыре-пять тысяч дубоцефалов будет полезен.
- Четыре-пять тысяч,- раздумчиво сказал командующий. - Это уже хорошо.
Остальных куда? Может быть, на снег? В санитары, наконец? В другие какие-нибудь
службы? Что у нас есть еще?
- Подразделения по борьбе со снегом в пополнении не нуждаются,- ответил
я. - Санитаров нам на сегодняшний день хватает. В остальных службах
либо комплект, либо бардак. Кое-где численность надо сокращать, а
не увеличивать.
- Где, например?
- Например, при штабе.
Наглый ответ был пропущен мимо ушей. Командующий сел в кресло и пощипал
себя за бороду.
- Допустим, с завтрашнего дня мы прекращаем раздачу иждивенческих пайков
дубоцефалам,- сказал он. - Конкретно: чем это нам грозит? Вопрос о
нравственных муках прошу не поднимать.
- У нас это просчитано,- объяснил я. - Собственно, Экспертный Совет
просчитал только вероятные сроки событий, а качественно картина и без
того предельно ясна. Не позднее чем через пять дней можно ожидать первых
серьезных волнений, на которые нам придется обратить внимание.
Мелкие неприятности начнутся уже на второй день - они начались бы еще
раньше, но холод будет держать людей преимущественно по домам...
- Дубоцефалов! - раздраженно перебил командующий. Странно было видеть
раздражение на его лице и вздрагивающие ветвистые жилки под тонкой
пленкой, затягивающей половину черепа, в то время как голос был ровен
и механичен. - Дубоцефалов, а не людей. Давайте, наконец, разберемся с
терминологией и отделим зерна от плевел. Людей мы в меру сил кормили и
будем кормить, даже тех, кого не можем использовать, в первую очередь
детей и их матерей, также и стариков. Никто не собирается вырывать кусок
хлеба изо рта ребенка, в противном случае вся наша борьба лишается
смысла. Наша задача спасти город, а город - это люди. Между прочим,
людей у нас на иждивении сравнительно немного и речь сейчас не о них.
Дальше.
- На пятый день начнутся волнения,
...Поділитися у соцмережах
