Жанр: Электронное издание
POSADF2
...икий Устюг отражено силами специальных подразделений... Знаем
мы, какие они реликтовые... Подвижкой ледника разрушен участок навесной
магнитотрассы класса "ультра-рапид" в Беринговом проливе... Жаль.
Личный баллистический самолет президента Латиноамериканской конфедерации
г-на Мигеле Огельо во время совершения частного полета подвергся
лучевой атаке со стороны неопознанного спутника-истребителя. Обломки
самолета рухнули в океан, о судьбе президента достоверных данных
нет... Еще бы. "Зеленым" Филиппин удалось уничтожить еще одну солнечную
энергостанцию, от солнечных батарей освобождено двадцать квадратных
километров территории... Молодцы ребята. Хм, странно, что там еще
сохранились солнечные... Правительства ряда европейских стран выразили
протест против неконтролируемого озеленения североафриканских пустынь,
считая, что это приведет к замедлению роста концентрации двуокиси углерода
в атмосфере планеты в целом и, следовательно, к уменьшению защитного
влияния парникового эффекта. Напоминаем, что к настоящему времени
концентрация це-о-два в атмосфере составляет около двух десятых
процента...
Прения в Думе, против ожидания, окончились столь быстро, что я так и
не успел в деталях понять, кто там на сей раз был возмутителем спокойствия
и зачем он его возмутил. Кажется, в очередной раз было торжественно
подтверждено, что "так называемые адаптанты" являются в первую
очередь людьми, равноправными гражданами, и как таковые не могут
быть привлечены к какой-либо превентивной ответственности на основании
одних лишь результатов генотестирования... какую бы скорбь мы ни испытывали
от утраты наших товарищей... которые могли бы сейчас быть с нами...
прошу почтить память вставанием... вся и всякая правовая самодеятельность
на местах должна быть строго пресечена, меры к чему принимаются...
Короче говоря, я и морщился, и ругался, и даже, кажется, шипел
сквозь зубы что-то вроде: "Люди? Люди они вам?! Дождетесь! Ну,
дождетесь! Вас там, я вижу, еще жареный страус куда надо не клюнул как
следует, так он клюнет, будьте уверены. Еще как клюнет!.." И еще я почему-то
ждал, что покажут море, но его так и не показали. То самое море,
что ворочало некогда гальку у берегов Дагомыса, а теперь - замерзшее.
Замершее. Тихое. Прошлой осенью мы с Дарьей видели на экране потрясающие
кадры спасательной операции: ледяные поля ломали ледоколом,
люди, заметаемые пургой, работали как звери, пытаясь вывести к Босфору
последних, самых последних дельфинов-афалин... Не знаю уж, что особенно
потрясающего было в тех кадрах, только меня они потрясли, а их показывали
не один раз, и каждый раз они меня потрясали. Должно быть,
тогда я и начал понимать, что все наши метания, толковые и не очень,
все наши отчаянные потуги как-то выправить положение есть не что иное,
как тщета и самообман, совершенно необходимый обыкновенный самообман
для того, чтобы не опустить руки, чтобы неизбежное - оно, конечно,
случится - случилось хоть немного, хоть чуть-чуть, в меру наших сил,
позже...
Должно быть, тогда не только я начал это понимать.
Доберман Зулус продолжал тихонько и надоедливо скулить из своего заточения,
а из ванной по-прежнему слышался плеск. Я встал, подкрался на
цыпочках к двери в ванную и сунул нос. Дарья стояла под душем, запрокинув
голову и медленно поворачиваясь, а тугие горячие струи восхитительно-упруго
били в тугое шелковистое тело, а еще крутился вокруг
этого тела влажный весомый пар, обтекал его и пропадал где-то под потолком,
и, черт возьми, я подумал о том, что никогда еще у меня не было
такой женщины, как она, и я ее, наверно, совсем не заслуживаю: и не
дура ведь, и терпение у нее есть, и темперамент на уровне, и фигура
просто потрясающая, слов нет, хотя Гарька, к примеру, сказал бы, что
грудь полновата, но Гарька эстет оскаруайльдовский, что он понимает...
и даже вот эта белая полоска на животе, оставшаяся от отверстия, через
которое люди в белом извлекли аппендикс, ее не портит, а, пожалуй,
совсем наоборот... Но тут я был обнаружен, послан к черту и, прервав
свои мысли, вернулся в комнату, тем более что на экране началось нечто
неординарное. Начало я, как назло, упустил, но уловил главное: судя по
словам диктора, правительство сегодня наконец приняло давно ожидавшееся
решение о строительстве второго европейского пояса защитных энергостанций
по линии Выборг-Вологда-Пермь, причем плотность энергостанций
во втором поясе решено увеличить по сравнению с первым в полтора-два
раза, иными словами, расстояние между термоядерными станциями
будет составлять триста километров, между обычными АЭС - сто пятнадцать
километров и между тепловыми энергостанциями - не более двадцати
километров. Едва я успел переварить это сообщение, как зажужжал вызов.
Я тихонько чертыхнулся, но клавишу "здесь" все-таки нажал, и на экране
в специальном окошке справа внизу возник Гарька Айвакян. Черт. Так я и
знал.
- Смотрел? - тут же спросил он.
- Ну, смотрел.
- И как тебе это? - возбужденно напирал он. - Ты ведь, кажется, это
считал?
- Считал,- сказал я. - Грубая прикидка, конечно. Получается, что для
того, чтобы остановить ледник, нужно строить десятигигаваттные энергостанции
не более чем в восьмистах метрах друг от друга, так что сам
понимаешь... Правда, я считал для северного пояса, там все же холоднее...
- Ясно,- сказал Гарька. - Слушай, ты бы хоть изображение включил, неудобно
так, понимаешь, разговаривать...
- Обойдешься,- отрезал я, слыша, как Дарья кричит из-за двери: "Эй,
Самойло, с кем ты там?.." Не хватало мне еще, чтобы Гарька увидел ее,
когда она выходит из ванной, вся в томлении и неге. Я его знаю.
- Нехорошо,- с грустью констатировал Гарька. - Познакомил бы... Слушай,
а зачем их тогда строят, а? Ничего не понятно. Ты хоть понимаешь,
чем все это кончится?
- Еще как,- злобно сказал я. - Соберут под гребенку всех дубоцефалов,
добавят адаптантов, какие посмирней, и пришлют к нам учиться. А ты как
думал? И ты будешь их учить, никуда не денешься, да и я никуда не денусь.
И с нас за их знания еще спросят. Понятно?
- Это понятно,- сказал Гарька,- я не о том. Я о том, что вообще...
- Э, нет,- прервал я его. - Извини, сейчас не могу. Насчет "вообще" -
это мы потом, ладно? Завтра.
- Ты погоди, я не то хотел сказать...
- Завтра, говорю! - закричал я. - Завтра!
Я дал отбой, отчего окошко справа внизу на экране тотчас погасло, и,
немного подумав, отключил телефон совсем. И ладно. Вечер - наш. Сумрак
за окном выглядел криминально. Экран скромно известил о том, что выпуск
новостей окончен, и что передача "Щит и меч" начнется через одну-две
минуты. Одну или две? Никогда точно не скажут. Непонятным образом
название передачи трансформировалось во мне сначала в "шип и меч",
а потом, прокрутившись в голове через некую сеялку,- в "шип и мяч".
Н-да. В общем, шарик лопнул.
Я пробежал по другим программам - там было что-то откровенно дубоцефальное
- и выключил экран. Сзади послышались шаги, доберман призывно
застучал лапами по полу, крутнулась дверная ручка, и голос Дарьи произнес:
"Вот ты где, дурачок, настрадался, бедный, да?" Зулус оглушительно
гавкнул. Немедленно в поле зрения возник морской свин Пашка и
шариком закатился под диван, где, судя по звуку, тотчас вгрызся во
что-то несъедобное.
- Эй! - сказала Дарья. - Где кофе?
- Будет,- пообещал я.
Она села с ногами в другое кресло, и я залюбовался. А ведь чуть не
упустил ее тогда, чуть мимо не прошел, словно специально поставил себе
целью упустить такую кису, хотя, конечно, настроение тогда у меня было,
сколько я помню, препаршивейшее, и это в какой-то степени извиняет...
Зато теперь приятно смотреть, как она сидит, свернувшись в кресле,
в подпоясанном халатике, поджимает ноги, в которые тычется мордой
дурак Зулус, и расслабленно дымит безникотиновой ароматической сигареткой,
стряхивая пепел в маленькую пепельницу на подлокотнике. Вот
эти сигаретки я не люблю, после них изо рта пахнет каким-то полупереваренным
одеколоном, и Дарья очень хорошо знает, что я их не люблю.
Поэтому, должно быть, и курит.
- Бездельник,- осудила она и красиво выпустила струю дыма. - Доцент
озабоченный. Ты зачем в ванную полез, когда не просили, а?
- Нельзя? - спросил я.
- Нельзя.
- А когда будет можно?
- Сам знаешь когда. Когда сделаешь предложение, тогда и можно.
- Могу сделать хоть сейчас.
- Дурак. Знаешь ведь, что я имею в виду.
- А-а, формальности! - сказал я. - А какие нам с тобой нужны формальности?
Мерзлое шампанское, мороженые цветы, куча развеселых дубоцефалов
и что-нибудь плюшевое на радиаторе?
- Хотя бы. Ты лучше не придвигайся, а то знаешь как хочется тебе по
физиономии заехать...
- Догадываюсь,- сказал я. - Впрочем, на мою физиономию ты уже посягала.
- Неужели?
- Забыла? - я потрогал голову. - Еще легко отделался, на три сантиметра
левее - и быть бы мне без глаза.
- Это я нечаянно,- сказала Дарья. - Подумаешь, один раз лыжи уронила.
Это не считается.
- Это с шестого этажа не считается?
- Что-то я не пойму,- прищурилась Дарья поверх сигареты,- ты от меня
отказываешься или просто дразнишь?
- Дразню,- сказал я. - Кстати, я женат. А ты торопишься.
- Знаю я, как ты женат. Долго смеялась.
Я пожал плечами: твое, мол, дело.
- Формально - женат... Я же тебе говорю: торопишься.
- А чего ждать?
- Вот составлю инструкцию по эксплуатации, повешу себе на грудь и заставлю
вызубрить. Муж - он, видишь ли, предмет хрупкий, требует ухода,
он еще раз лыжами по морде не выдержит, от этого только любовник в раж
входит, а муж ведь и загнуться может...
Она не ответила. Вот всегда у нас так бывает, не можем друг перед другом
не выкобениваться, без этого нам жизнь не в жизнь, а почему - загадка
природы. Дарья молча курила, глядя куда угодно, только не на меня.
Доберман наконец отстал. Я шуганул ногой Пашку, высунувшего нахальный
нос из-под дивана, и позвал:
- Дарья...
- М?
- Да нет, ничего. Просто я люблю твое имя... Не Даша, а именно Дарья.
Знаешь, был когда-то такой персидский царь, Дарий Третий. Плохо кончил.
- Я, по-твоему, тоже плохо кончу? - спросила она. - И я у тебя тоже
третья?
- А это много или мало?
- В твоем возрасте безобразно мало.
- В моем возрасте уже начинают думать о сохранности зубов и волос,-
сказал я. - И еще в моем возрасте обычно умеют не все понимать буквально.
Извини, пожалуйста.
Она надулась. Черт меня побери, если я не буду следить за своим языком.
В моем возрасте... В моем возрасте не стоит быть просто болваном,
пора бы уразуметь, что женщины всегда ищут подтекст, даже там, где его
нет. Так или иначе, но если я и почувствовал досаду, то только на себя,
и через минуту уже был этаким котенком, пушистым и ласковым, которому
даже сметаны не надо, только погладь. Я признавался, что неправ,
распинался, что такой уж с детства, втолковывал об испорченной наследственности
и о том, что в младенчестве выпал из кроватки и ударился
о пол так, что этажом ниже обвалилась люстра,- в общем, нес низкосортную
ахинею и только удивлялся, как плавно и гладко у меня это выходит,
пока Дарья (мысли она читает, что ли?) не сказала: - Язык у тебя, Самойло,-
уполовинить бы.
- Зачем?
- Не зачем, а чем. Трамвайным колесом.
Здравая мысль. Сельсин как-то раз тоже в таком духе высочайше изволил
высказаться. Стоп, она, кажется, сказала "Самойло"? Хороший симптом,
надо не упустить.
И я проговорил скучнейшим сургучным голосом:
- Язык есть продолговатое, обычно красное, иногда с сыпью, средство
общения человеческого индивидуума с другими аналогичными индивидуумами...
Она захохотала, закрыв мне рот ладонью. Моя паяльная лампа работала не
зря: ледник между нами таял.
- Покажи свой с сыпью,- потребовала Дарья.
- Что?
- Язык, говорю, покажи.
- Зачем?
- Хочу посмотреть, раздвоенный или нет.
- Не раздвоенный.
- Зато уж точно без костей. И в трубочку, наверно, сворачивается.
Я продемонстрировал.
- А в две трубочки?
Я показал и это.
- А дурак ты, Самойло,- сказала Дарья,- Я понимаю, зачем я тебе нужна:
должен же кто-то иногда говорить тебе, что ты дурак, тебе это иногда
просто жизненно необходимо, от кого ты это услышишь там, где в умниках
ходишь...
И все возвратилось на круги своя. Мы выпили кофе и дружно изругали
бренди, потом мы выпили этого бренди уже без кофе, а потом еще раз кофе,
но уже без бренди, и еще раз, последний, мы выпили немного, чтобы
согреться после выгула добермана, расточительно заели настоящей треской
в настоящем томате, а не вульгарным ротаном в рапсовом масле, и
Дарья дважды принималась рассказывать, что и как у нее сегодня было в
школе, а я слушал и даже вставлял философские замечания, в общем, вечер
получился таким, как я хотел. И еще мы поговорили о Георгии Юрьевиче
и о том, что надо-таки навестить его в больнице, а то свинство
получается... А потом мы вместе разобрали постель, я напоследок вспомнил
о Вацеке и Сашке и успел еще подумать, что нельзя же так, в самом
деле... И сразу мои мысли распались на фрагменты, ничего в них не осталось,
кроме меня и Дарьи, нам было в этот раз особенно хорошо вдвоем,
все получилось просто чудесно, и во второй раз все получилось чудесно,
вот только под кроватью все шуршал и шуршал проклятый морской
свин, грыз, подлец, что ни попадя, и я сказал, что на таких свинов, по
идее, должны хорошо ловиться сомы, а Дарья хотела было рассердиться на
меня за этот выпад, но не рассердилась, потому что уже засыпала, уткнувшись
лицом мне в плечо. Должно быть, я тоже скоро заснул, потому
что, когда открыл глаза, за окном оказалось утро.
8
Я скосил глаза на часы - они показывали семь с чем-то - потянулся,
смахнул с одеяла пригревшегося Пашку, зевнул и включил телефон. Утро
выдалось таким же, как вчера, не хуже и не лучше. Дарья еще спала.
Пусть поспит, полчаса у нее еще есть, а потом я ее разбужу, провожу и
обдумаю, чем бы мне сегодня заняться. Пожалуй, почитаю, неделю уже ничего
не читал по специальности, непростительно даже... А может быть,
плюнуть на Сашку и все же поехать в институт?
Зажужжал вызов. Я прошипел сквозь зубы краткое ругательство, подскочил
к экрану и повернул его в сторону от постели. Ну, если это опять Гарька...
Уничтожу. Я ткнул в "здесь", и на экране громадным всклокоченным
медведем возник дядя Коля. У меня сразу засосало под ложечкой. Что-то
произошло, это было ясно сразу. Дядя Коля просто так звонить не станет.
- Живой? - хмуро спросил он, жуя усы. - Это хорошо, что живой. Я уже
не надеялся. Картинку включи.
Я включил изображение. Дядя Коля усмехнулся: хорош я был, наверно, в
трусах и без майки. Бройлер с кожей в пупырышках.
- Что-нибудь случилось? - спросил я шепотом.
- С чего ты взял? - ворчливо осведомился дядя Коля. - Это я думал, что
случилось. Взял, понимаешь, манеру отключаться... Ты вот что... - он
вдруг задышал и стал говорить тише,- ты там случайно никому на хвост
не наступил?
- Никому,- сказал я. - А "там" - это где?
- Идиот! - рявкнул дядя Коля. - В институте.
- Н-нет,- промямлил я, соображая, что здесь к чему. Странный какой-то
получался разговор. - А что случилось?
- Помнишь пистолет вчера утром? - спросил он. - На зачете. Ну, тот,
что ты тогда выбил?
- А-а, макет "тарантула"?
- Никакой это не макет,- сдержанно сказал дядя Коля. - Я только вечером
обнаружил и сейчас же тебе звонить... Гнать меня надо. Настоящий
боевой "тарантул" это был, новенький, смазка свежая. И полная обойма.
Понял? Безгильзовые патроны с ртутными пулями, шестнадцать штук как
одна.
Я сглотнул.
- А этот твой... новый подручный?
- Решетов-то? - рыкнул дядя Коля. - Исчез, тварь. Как с ведром вышел,
так только его и видели, за дверью ведро бросил и деру дал. Я сообщил
куда следует, так что имей в виду, к тебе могут возникнуть вопросы. Ты
сегодня на службе?
- Не знаю,- сказал я. - Думаю вот: ехать - не ехать.
- Если надумаешь, позвони,- буркнул дядя Коля. - По-моему, ты кому-то
очень не нравишься. И поосторожней там, ясно?
- Ясно,- сказал я, и дядя Коля дал отбой. Я подошел к окну и прислонился
к стеклу лбом. Стекло было холодное. За окном в провал между нашим
и соседним домами падал медленный снег и где-то далеко, очень далеко,
лениво, по-утреннему постреливали. Пусто там было, бело и пусто,
и в этой пустоте начинался, постепенно разгоняясь, новый день, такой
же, как остальные, самый обыкновенный московский день, и вот уже первая
машина проехала внизу по улице, и низко, над самыми крышами, с гулом
прошел, торопясь куда-то, десантный вертолет муниципальных сил, а
Дарья за спиной заворочалась на постели и застонала, просыпаясь...
...Жил-был когда-то один человек. Иногда он совершал странные и необъяснимые
поступки. Все думали, что он был дурак. А он был Святой.
Жил-был другой человек. Он тоже совершал странные поступки, и все думали
о нем, что он Святой. А он был просто Дурак, и поступки его были
дурацкие.
А еще жил-был третий. Он и теперь жив. Он не был ни дураком, ни святым,
никем он не был, так, ни то ни се, заурядное дерьмо в проруби. И
все о нем прекрасно знали, что он дерьмо в проруби. Но у него был "тарантул"
с рукояткой, до отказа набитой ртутными пулями...
Вот так.
Теперь понятно, почему "жил-был" первых двоих в таком плюсквамперфекте?
II. СЕНТЯБРЬ
Пламя пустили по ветру. Вначале дымно занялись костры на снегу под деревьями
- все разом, все одинаково, будто в глазах множилось одно и то
же. Кто-то командовал, от костра к костру метались раскоряченные тени.
Мертвый лес не хотел гореть. В огонь плеснули нефтью, и первый длинный
язык кинулся и облизал ствол до самой макушки. Вспыхнуло еще одно дерево.
Я и не заметил, откуда взялась автоцистерна. Кто-то нелепо упал,
споткнувшись о шланг. Встал, стряхнул снег, стал молча пялиться на
ползущий под ногами резиновый хобот. Струя жидкого пламени ударила в
голые кроны, и толпа попятилась. Взревела. Кто-то весь в белом, кроме
символа Солнца на впалой груди, выбросил вверх тонкие голые руки. Что
кричал, было не понять. Крутящийся дым относило в лес. Горел снег,
пропитанный нефтью. Горела уже целая полоса на краю леса, пожар напористо
шел вглубь, набирая силу. Последними остатками смолы плакали
сосны. С пугающим треском взрывались горящие стволы. Тонкие ветви,
схваченные огнем, извивались шипящими гадами. Корчились кроны. Невидимо
и неслышно сгорали мертвые личинки в мертвой коре.
Половина шестого утра!
Полиция потеснила толпу с фланга. Это было уже кое-что. Я видел, как
здоровенные ребята в сверкающих касках с забралами, сбив щиты в прозрачную
шевелящуюся стену, повели наступление фалангой по всем античным
правилам; как очень скоро из плотной шеренги, спрессовавшей перед собой
человеческую массу до опасного предела, выхлестнул, врезавшись в
самую гущу толпы, короткий острый клин и пошел, пошел профессионально-методично
резать толпу на части. Отсечь - рассеять, отсечь - рассеять!
И еще. И еще раз. Шеренга отвоевывала пространство. Размеренно
взлетали и опускались дубинки, появлялись и исчезали пойманные камерой
в толпе орущие рожи с отблеском огня в вытаращенных рыбьих глазах.
Кто-то падал, визжа смертным визгом. Кого-то топтали, не замечая. Кому-то
удалось выхватить полицейского из шеренги...
А потом я увидел самое страшное. Камера рывком, не по-профессиональному
отвернулась от толпы, куда только что бесследно, как в трясину, канул
полицейский, метнулась к горящему лесу, проехала было дальше, но
тотчас вернулась назад и уткнулась в самое пламя. И тогда я увидел.
В пятидесяти метрах от края леса к деревьям были привязаны люди.
Их было немного, может быть, полдесятка, но они были. Теперь, когда
пламя подступило к ним совсем близко, они стали видны отчетливо. Очевидно,
они стали отчетливо видны и толпе, потому что толпа опять взревела.
Колыхнулся воздух. "Смерть им! Смерть! - завопили в толпе. Голос
подхватывали. - Смерть адаптантам! Очистим!.. Согрей нас, Ярило, прими
жертву детей твоих!.." Утоптанный снег возле ног привязанных темнел и
плавился от жара. Ближайшие деревья были охвачены огнем. Привязанные
извивались. Привязанные грызли веревки. В огне их лица, подкрашенные
багровым, расплывались в бессмысленные колышущиеся маски.
- Знак! Знак! Подай знак детям твоим... Знак!..
На миг толпа почему-то смолкла. Только на один миг. Но этого короткого,
не предусмотренного никем мига хватило, чтобы услышать, как оттуда,
из-за подступающего огненного барьера, кто-то тонко и отчаянно
кричит: "...не адаптант! Не надо... А-а-аа-а-А-А-А!.. Развяжите меня,
я же вам все сейчас объясню..."
- А-а-а-чис-ти-и-им!..
Человек кричал. Человек звал на помощь. Раскаленный воздух дрожал и
метался. С вулканическим фейерверком рушились горящие сучья. Какие-то
неясные движущиеся фигуры на мгновение показались очень далеко в лесу,
задрожали в раскаленном ветре и исчезли. Наверно, к моменту появления
цистерны не все поджигатели успели выбраться из леса, и теперь отставшие
и забытые спешили как можно скорее уйти от пожара. Я подумал о
том, что они сейчас должны проваливаться в снег по пояс. Могут и не
успеть уйти, вон как пошло вглубь...
- А-а-а... детей твоих... А-аа-а-а...
Камеру толкнули. И еще. Кажется, начиналась свалка: не то толпа все же
прорвала шеренгу, не то полиция решилась-таки применить газ. Толпа завыла.
Какие-то люди выбегали из черноты, скользили, падали, бестолково
и невидяще метались перед камерой, прежде чем сгинуть прочь. Хрипели
ямами ртов. Чадно и словно нехотя вспыхнула разлитая нефть - толпа,
топча задавленных, отпрянула. С неба падали тяжелые хлопья. Еще, еще
бежали люди, как же их много... Вот опять один упал... нет, успел подняться.
Бессмысленные, бессмысленные глаза. Оператора сбили с ног, и
на экране пошло-поехало: бегущие и кричащие люди, растоптанный снег,
огонь, черный дым, розовый дым, бледный рассвет на востоке... Толпа
разбегалась. Потом с бывшей опушки раскатисто бухнуло, полыхнуло диким
огнем в полнеба - цистерна таки не выдержала. Я еще успел заметить,
как двое полицейских подобрали на снегу того самого шамана в белом и,
торопясь, поволокли его подальше от жара, а потом передача прервалась.
И тотчас же зажужжал вызов.
Звонил, конечно, Гарька. В окошечке на экране возникло его лицо, слабо
освещенное ночником, и темные голые плечи под бретельками майки. На
стене за Гарькой маячила всклокоченная тень и из тени в свет ползла
жужелица. Было слышно, как где-то неподалеку плачет ребенок - наверно,
бодрствовал Гарькин младший.
- Ты видел? - спросил Гарька.
- Видел.
- Все видел?
- Иди к ... - злобно сказал я. - Дай отдышаться.
- Ск-коты! - сказал он. Плечи его тряслись вместе с белыми бретельками,
и губы дрожали не то от плача, не то от бешенства. - Это как, а?
Видел это? Да их же давить надо, псов, не люди они, их всех давить надо!..
- Согласен,- сказал я. - Прямо сейчас и пойдем?
- Куда пойдем?
- Давить, конечно. Каток возьми, не забудь.
- Это ведь как? - ничуть не прореагировал Гарька. - Это значит, они
начали, понимаешь! Ты такое когда-нибудь видел? Ты об этом думал? Не
мы, а дубоцефалы начали! Они! Теперь нам, по-моему, крышка, ты как
считаешь?
- Это почему?
- А ты не понял? Да просто потому, что мы не возглавили! Потому что в
рамки не ввели! Упустили момент, теперь жди, что они и до нас доберутся,
до всех и каждого, и до нас с тобой тоже...
Сердце колотило как пулемет, с отдачей. Я торопливо дал отбой, глотнул
воды из стакана на столике и некоторое время лежал неподвижно. Слава
богу, Дарья не проснулась, только пошевелилась и промычала что-то невнятное.
Пулемет у меня в груди потарахтел еще немного, потом там начали
экономить боеприпасы, звук стрельбы ушел куда-то вглубь и пропал
совсем, тогда я услышал ровное дыхание Дарьи, да еще в прихожей на
коврике подскулил во сне Зулус, а в окне, в узком просвете не сошедшихся
до конца штор все сильнее и сильнее - на полнеба - разгоралось
зарево, и даже отсюда чувствовался, давил сверху тяжелый дым с черными
хлопьями.
Все-таки уму непостижимо, что творится. В чей это спинной мозг забралась
мысль согреть кусок планеты лесным пожаром? Лесопарк сожгли, сволочи...
Людей сожгли...
Не спалось. Я лежал под одеялом и думал о том, что в городе становится
непозволительно много дубоцефалов, откуда только берутся? Всегда были?
Ладно, были, но не в таких же пропорциях! Притом это уже что-то совершенно
новенькое, Бойль сказал, что частью они переходная форма от людей
к адаптантам с геномом последних и психологией и привычками пока
еще первых, частью - шлак эволюции, со всей очевидностью обреченный на
вымирание в ближайшей исторической перспективе. Хорошенькое дело!
По-моему, вымирать они как-то не очень собираются, а если судить по
тому, как резво они взялись за адаптантов, не собираются вовсе. Солнцепоклонники,
чтоб их... Ярилопоклонники. Гарька-то прав, один из сжигаемых
заживо явно не был адаптантом, а вот кем он был? Дубоцефалом?
Человеком без отклонений? Чушь какая-то. Чем вообще отличается человек
без отклонений от дубоцефала, кроме степени умственного развития? Тем,
что у одного душа, а у другого только потемки? Очень хорошо. Выньте из
меня душу, измерьте ее и взвесьте, тогда я пойму, о чем идет речь.
Ладно, чем еще? Правильным соотношением между высшей и низшей нервной
деятельностью? Браво. У меня оно неправильное, это соотношение, признаю
и не каюсь, а вы можете развивать эту тему дальше, я найду в себе
силы не зевнуть при этом. Что хотите со мной делайте, но я не верю,
что тот шаман в хламиде всего лишь обыкновенный придурок, не верю, и
все тут. Так не бывает. Возможно, именно в том заключается отличительный
признак человек
...Поділитися у соцмережах
