Жанр: Электронное издание
POSADF2
...углом. Ждите",- и я имел удовольствие видеть работу профессионала.
Граната ему не понадобилась. Дядя Коля шел, выставив перед
собой пулемет, шел нарочито шумно, топая и сопя,- когда же до угла осталось
два шага, он бросился вперед внезапным нырком с переворотом на
спину в падении. Этот трюк был мне знаком, но совершить его с подобной
тяжестью в руках я бы не рискнул. Очередь прошла над его головой, и
тут же звучно заработал пулемет - было слышно, как подброшенное пулями
тело грянулось об пол.
Под ногами пищало битое стекло. Если бы не битые окна, в русском зале
винного бара "Истина", пожалуй, еще и сейчас ощущался бы уют. Здесь
все было сделано крепко, на совесть: когда в былые времена кого-то
сгоряча били по голове резным стулом, страдала голова, а не стул, как
тому и должно быть. Столы в зале стояли дубовые - не приподнять, стену
скрывало резное панно: сильно усатый дядька Черномор стоял по колено в
неспокойном море-акияне и, плотоядно облизываясь, тянул к стойке гигантскую
утконосую братину. Из-за громоздкого плеча дядьки высовывались
веселые деревянные рожи числом тридцать три - понятно было, что
морские богатыри тоже не прочь тяпнуть винца на страх ревматизму. В
зубчатой - под кремль-детинец - кадке с вечной мерзлотой прозябала зачахшая
на корню березка с окаменевшими ломкими листьями. Из криогенных
глубин подвала слышались голоса, донельзя возбужденные редкой удачей.
Дураки же, это дело надо делать тихо и конспиративно, не шуметь сверх
меры и уж подавно не орать: "Уж стол накрыт, ряды бутылок стоят, построившись
в затылок!" - тем более что никаких бутылок в подвале не нашлось,
как сообщил, вернувшись, равнодушный к спиртному Вацек, а обнаружилась
там одна-единственная, зато неправдоподобно громадная лопнувшая
бочка с розовым винным льдом и свернутым на сторону краном. Судя
по треску и гиканью, бочку доламывали. На рысях под взглядом Сашки
пронесся командир первой штурмгруппы и застрекотал каблуками вниз по
лестнице - пресекать мародерство. Что, дождались, голубчики? Говорил
же - надо тихо.
Снаружи завывало, снег валил в выбитые окна, и одиноко дребезжало какое-то
уцелевшее стекло, зато никаких других звуков извне не ощущалось,
а то, что не дано нам в ощущение, вспомнил я, не является объективной
реальностью. Соседние участки тоже безмолствовали, и мечталось
мне, что вот сейчас можно подняться с тяжелого резного стула, легко
выйти на улицу и впервые за много недель идти, идти себе куда угодно,
хоть дойти до центра города, если повезет не заблудиться в метели.
Дойти и вернуться. Не для того, чтобы дать шороху тылам противника, а
просто так... Ладно, будет уже хорошо, если сегодня ночью адаптанты
ничего не предпримут в ответ, подумал я. По такой метели, пожалуй, и
не предпримут...
И вдруг я ощутил тишину - какую-то ненормальную, нехорошую тишину, совершенно
неуместную в таком зале. Я повертел головой: Сашка и Вацек
были налицо, но и только. Куда унесло дубоцефалов и куда был услан дядя
Коля, я не заметил, и все двери были аккуратно заперты, из подвала
не доносилось ни звука, зато Вацек неразборчиво шептал что-то на ухо
Сашке, суетливо бегая глазами по сторонам. Я снял с себя шлем.
- ...Короче умеешь? - звучно прорвался голос Сашки. - Все готово?
- Так...- Вацек задохнулся,- точно... Доставлен. Здесь...
- Хвалю,- Сашка прошелся по мне ленивым взглядом и так же каменно-лениво
отвернулся к напрягшемуся Вацеку. - Работнички... Что один, что
другой. Я тебе говорил, что об этом, кроме нас двоих, не должна знать
ни одна живая душа? Говорил или нет?
Вацек стрельнул глазами в мою сторону и опять уставился на Сашку.
- Ни одна? - недоверчиво спросил он.
- Ни одна.
Вацек отшагнул от Сашки, лишний раз передернул затвор автомата, отчего
желтый патрон выскочил и запрыгал по полу, и направил ствол на меня.
Лицо у Вацека сделалось интересное: извини, мол...
Я вскочил.
- Э! Э!.. Совсем уже? Крыша съехала?
- Отставить! - негромко скомандовал Сашка.
Вацек опустил автомат. Глаза у него были совершенно оловянные.
- Выйди вон.
Вацек вышел.
- Хороший мальчик,- мечтательно сказал Сашка, когда дверь за Вацеком
осторожно закрылась. - Дурачок пока, правда, но это ненадолго, со временем
освоится...
- С-сукин сын! - с чувством сказал я.
- Ну-ну. Успокойся. - Сашка зачем-то взглянул на часы - было без десяти
минут три,- с усмешкой взял у меня из рук автомат, посмотрел на
свет в ствол и отставил в сторону. - А ты как думал? Интеллигенция,
стуломахатели! Ни работать, ни стрелять, ни даже ухаживать за оружием
толком не научились, а туда же - не тронь, мол, нашу ценную психику...
Не так?
Действие стало походить на дрянной боевик. Я не успел ответить, а
дверь уже протяжно скрипнула на мерзлых петлях, и в зале снова возник
Вацек. Но теперь он был не один - за ним, отставая на два шага и сотрясая
пол, затмевали дверной проем оба Сашкиных порученца, а перед ними,
опережая их на один шаг, шаркающей старческой походкой шел Бойль.
Увидев меня, он остановился. Толчок сзади бросил его к резному стулу,
он налетел на спинку и вцепился в нее обеими руками.
Стул даже не качнулся.
Вот так и проигрывают, мельком подумал я, косясь на автомат. Автомат
был далеко. Похоже, мне предстояло узнать в подробностях то, о чем я
был осведомлен в общих чертах: что бывает с агентами, неразумно затеявшими
собственную игру. С бывшими агентами... Стоп, сказал я себе.
Остановись. Если это всего лишь случайность, а такое вполне возможно,
и если Бойль притом не окончательный олух... если так, то у меня еще
есть шанс... У н а с есть шанс. Еще поборемся... поводим по кругу...
- Расслабься, милый, расслабься, - ласково сказал мне Сашка. Он даже
не взглянул на Бойля, и только сейчас до меня дошло, насколько наивен
я был все это время. Он смотрел на меня в упор, скрестив на груди руки.
Он знал про меня все.
И тогда я решился. Сразу. Не раздумывая.
- Живьем! - бросил Сашка.
Мой рывок к оружию не удался: один из порученцев в прыжке отпихнул автомат
так, что тот с лязгом ударился о кадку; второй нанес мне два
молниеносных удара - в челюсть и в солнечное сплетение. Я отвел оба и
в свою очередь достал его шлемом. Порученец взвыл и схватился за лицо.
Первый, нырнув под мою руку, попытался нанести мне сокрушительный удар
сзади по шее, он был выше меня, и бить ему было удобно, он действовал
грамотно и вложил в удар ровно столько сил, сколько было нужно,- мне
удалось лишь увернуться, но не поймать его на неточности. Я отступил и
ответил. Из трех моих ударов порученец сумел блокировать два. "Бегите!"
- крикнул я Бойлю, лягая в живот кого-то набежавшего сзади. Из-за
спины задавленно охнули голосом Вацека. Краем глаза я поймал Бойля -
тот все еще стоял, держась за спинку резного стула, причем с видом совершенно
спокойным. Будто происходящее никак его не касалось.
- Да бегите же, вы! - закричал я.
Бойль медленно покачал головой. Его морщины выделялись резко, как свежие
рубцы.
- Я не должен...
Мне хотелось рявкнуть на него, и надо было рявкнуть, я позволил бы себе
даже ударить его, чтобы расшевелить, заставить очнуться и бежать,
но не успел: в затылок вонзилась молния, мир вспыхнул, взорвался и начал
гаснуть. Упасть мне не позволили. Последнее, что я увидел, была
деревянная стена с морским дядькой и богатырями, стремительно летящая
мне в лицо.
7
Катастрофа, постигшая третий отряд, была лишь одной из многих и в
сравнении с тем, что случилось с другими отрядами, далеко не самой
страшной. За час до сумерек отряд отошел на исходные, оставив заслон у
проспекта Генералиссимусов. Метель усиливалась, активность противника
была на нуле, и никому не мнилось иной раскладки, кроме перспективы
отдохнуть по-человечески, не утомляя себя наблюдением в инфракрасную
оптику, что-нибудь съесть и, возможно, чем черт не шутит, выспаться.
Атакующих заметили в двадцати шагах. В метели сослепу показалось, что
их тысячи, а может, так оно и было. Они шли как волна. Мало кто успел
изготовиться к бою - заслон, составленный преимущественно из дубоцефалов,
был мгновенно смят и исчез под этой волной. Слышались страшные
крики. Третья штурмовая группа, оказавшись ближе других к месту прорыва,
встретила адаптантов огнем, но вынуждена была отойти, понеся потери.
Часть дубоцефалов, немедленно обратившаяся в паническое бегство,
наткнулась на вторую волну атакующих, накатывающуюся с тыла,- осталось
неизвестным, где, когда и каким образом смогла просочиться в наш тыл
крупная стая. Атака была молниеносной и сокрушительной. Мечущиеся были
истреблены в несколько секунд, но три штурмовые группы - костяк отряда
- сумели занять два здания и наладить оборону. О защите пресловутой
герметичности линии фронта теперь нечего было и думать, все усилия были
направлены на спасение отряда от полного уничтожения. О том, что
творилось у соседей слева и справа, никто в точности не знал, об этом
можно было только догадываться, и догадки были скверные. Радиопросьбы
о помощи остались без ответа. Полчаса спустя оба здания были подожжены
- одно не занялось, потому что один раз уже выгорело; второе запылало
факелом. Настоящим чудом выглядело то, что несколько человек в дымящейся
одежде сумели прорваться через огонь и соединились с основными
силами, а еще через пять минут был получен приказ отходить для прикрытия
штаба, и Сашка, собрав остаток отряда в кулак, сделал попытку
прорваться. Прорыв удался
, но о том, чего это стоило, могли рассказать только человек пятнадцать
- столько их пробилось к штабу. Отовсюду летели пули. В ближайшем
тылу уничтожался второй эшелон - два новых, только что сформированных
отряда и приданная от щедрот штаба полурота профессионалов. Казалось,
весь город был занят адаптантами, их было неправдоподобно много, они
были хозяевами в городе, и человек городу был не нужен...
Оценить масштаб катастрофы мне предстояло куда позднее: в течение по
меньшей мере трех часов у меня не было ни зрения, ни слуха, ни мыслей,
и я не видел, к сожалению, подробностей боя. Или к счастью? Должно
быть, к счастью, потому что иначе мне пришлось бы увидеть, как по-заячьи
прыгал в сугробах потерявший голову Гарька; как Дубина Народной
Войны споткнулся на бегу, охнул, выгнулся дугой и в последний раз уронил
свой гранатомет; как Наташу отбросило очередью к стене дома, и пули,
пробивая ее тело, рикошетировали от промерзлого бетона...
Вероятно, мне все же вкололи что-то сильнодействующее - не могу представить,
кто и какими не перекрытыми противником закоулками сумел доставить
меня к штабу. Помню два гигантских транспортера, оба еще чадящих,
один из которых успел развернуться для боя, но больше уже ничего
не успел, а второй так и не тронулся с места, испустив дух возле колючего
вала; помню безобразно спутанные клубки колючки в тех местах, где
вал был прорван, и широкие гусеничные колеи на снегу, и несколько растерзанных
пулями трупов защитников и нападавших, и безжизненное тело
пулеметчика, свесившееся с вышки. В штабных лабиринтах не нашлось ни
одной живой души, и кто-то опознал командующего по отсутствию руки,
потому что опознать его в лицо было невозможно...
А над городом висела тишина. Метель съела звуки, и только по трупам в
коридорах штаба ощущалось, что катастрофа произошла здесь и с нами, а
не за тысячу километров от нас, что десятки и десятки стай растекаются
сейчас по беззащитному городу, грабя, насилуя и убивая всех, кто
встретился им на пути, потому что ничего другого адаптанты делать не
умеют. Где-то, слабо подсвечивая мутное небо, разгорались пожары,
где-то отстреливались, разъединенные части еще продолжали драться, и
кто-то, наверно, пытался пробиться из окружения по линиям подземки
неглубокого залегания и другим коммуникациям, еще не затопленным по
нашей же нерасторопности люизитом, как поступил бы и я, командуя окруженной
частью, но звуков боя не было слышно, и каждый из нас, кому повезло
выжить, понимал, что первый раунд сопротивления обесчеловечению
проигран нами вчистую.
Нами? Кем это - нами?
Немногими, кто остался. Теперь - и без меня...
Снова прорвался, забился о стены одинокий крик. Кричал не я. Я лежал
лицом вниз на цементном полу, борясь с позывами к рвоте, и в моей голове
поселился еж. Он топотал лапками, блуждал впотьмах, тычась в мозг
то иглами, то холодным мокрым носом, раздраженно фыркал, не понимая
зачем его заперли, часто чихал, а иногда, вдруг испугавшись чего-то,
сворачивался в надутый шар, и тогда тысячи игл впивались в меня изнутри,
а я царапал ногтями пол, чтобы не завыть. Или мне казалось, что
царапал. Тело было чужое, выключенное. Моим оставалось лицо - оно горело,
и под ним было жаркое и липкое. Вероятно, я застонал, и сейчас
же кто-то грубо перевернул меня на спину, слух уловил обрывок: "...в
кондиции... скоренько..."- и ко лбу мне приложили нечто мягкое и влажное.
Прижгло, будто приложили утюг. Я зашипел и попытался пошевелить
скрюченными пальцами. Пальцы слушались. Глаза были целы, и я обрадовался.
Насчет переносицы имелись сомнения и, судя по ощущениям во рту,
не все зубы сидели на своих местах. Ног я не чувствовал и интереса к
ним пока не испытывал.
- Сейчас будет в кондиции,- повторил кто-то. - Сей момент.
- Не морда - фарш,- раздраженно ответили голосом Сашки. - Что, не могли
поаккуратнее?
Он еще что-то говорил, но смысл от меня ускользал. Возражать ему не
осмеливались.
Еж снова чихнул, по коже пробежали мурашки. Еж был простужен.
Теперь я осознал, где нахожусь. Каморка во владениях Экспертного Совета
- теперь уже, вероятно, бывшего Экспертного Совета - была та самая,
где жил Бойль, и в каморке было тесно. Посторонние звуки сюда не проникали.
Пыльная лампочка горела в четверть накала, на стенах пластались
гигантские тени, в углу каморки угадывалось какое-то тряпье и почему-то
валялся сапог с разорванным голенищем. После всего, что я видел,
когда меня волоком тащили по коридорам, меня не очень удивило бы,
если бы в сапоге оказалась нога без туловища. Но ноги в сапоге не было.
Крик повторился, и опять кричал не я. Кричал старик - надрывно, захлебываясь.
Достигнув высшей пронзительной точки, крик начал стихать, а
когда стих, послышался торопливый прерывающийся шепот: "...нет, нет...
никакого вреда, уверяю... никакой опасности вашему человечеству... не
надо больше, прошу вас... пожалуйста... никакого вмешательства, только
наука, поверьте..." - "Завянь с наукой,- сказали ему, и порученцы коротко
взгоготнули. - Тебя о чем спрашивали, потрох?.. Тебя о науке
спрашивали?!" Металлически лязгнуло что-то невидимое. Бойль болезненно
охнул.
Я попытался сесть, и тут меня, наконец, вырвало на пол. Еж в голове
подпрыгнул.
- Ага,- сказал Сашка,- вот и второй именинник. Кто бы мог подумать, а?
Порученцы хранили почтительное молчание.
- Кто бы мог подумать,- сказал Сашка, - что среди людей может оказаться
выродок, вовремя нами не распознанный? И к тому же в Экспертном Совете?
Мыслимо ли?
Никто не ответил. Было слышно, как тяжело, с хрипом дышит Бойль.
- И кто бы мог подумать, что в наших рядах может найтись предатель,
решившийся на добровольное сотрудничество с адаптантами? - продолжал
Сашка. - Кто, скажите мне, мог такое подумать? Не я. Нет, не я.
Меня снова вывернуло. Я отплевался и попытался приподняться на локтях.
- Помогите ему.
Меня вздернули под руки и посадили на топчан. Затылок коснулся холодной
стены, стало полегче. Еж тоже не возражал. "В блевотину наступил,-
сообщил один из порученцев, с оттяжкой возя подошвой по полу. - У,
с-сука!.." Он бережно ощупывал опухшую половину лица, украшенную великолепной
гематомой. Моя работа, подумал я с мимолетным удовлетворением.
Жаль, мало...
- Постойте-ка в дверях, ребята,- скомандовал Сашка. Порученцы нехотя
отошли к двери. - С той стороны,- добавил он негромко, и порученцы исчезли.
Вацек жался к стене. Бойль, намертво прикрученный к табурету, клонился
набок, уронив голову на грудь. Спина его не держала.
- Зачем тебе это? - спросил я, стараясь говорить спокойно. - Знаешь
ведь, что вранье. От первого и до последнего слова.
- Ты так и людям скажешь? - осклабился Сашка. - Подумай сам, поверят
ли. Представляешь себе картину: "Вот он, предатель, пятая колонна, все
из-за него, теперь он ваш..."- Сашка мечтательно закатил глаза. - Воображаю,
что с тобой сделают, в дурном сне не приснится... Не нравится
картина, а?
- Тебе тоже,- сказал я.
Он посмотрел на меня с уважением.
- А ты иногда умный. Даром что доцент.
- Разгром штаба - твоя работа? - спросил я, напрягая и расслабляя руки.
- Вот тебе! - И Сашка сделал непристойный жест. - Наша! Это наша работа!
Твоя и моя. Так и помни. Это результат нашей с тобой работы за
последний месяц, ты уяснил?
Я заскрипел зубами. Я уяснил. Это было правдой. Это не могло не быть
правдой уже потому, что в наши дни возможна только т а к а я правда.
Страшная. Которой не хочется верить и которая все-таки существует как
бы независимо от людей. На самом деле люди не хотят знать всей правды,
потому что боятся извериться и сойти с ума. И незнание правды двигает
историю, как двигало во все века... А знание... знание правды подвинет
ли что-нибудь? А если да, то куда?..
- Скотина! - крикнул я. - Зачем тебе это?
- Не мне,- сказал Сашка. - Не мне, а нам. Причем под "нам" я подразумеваю
не только тебя и меня. Ты полагаешь, наши отряды смогли бы уничтожить
адаптантов? Вижу, что полагаешь. Напрасно. Ну, предположим...
Допустим, нам удастся очистить один город, который теперь даже не столица,
а если бы и был столицей, частный успех все равно ничего не решит...
А дальше? Ты об этом когда-нибудь думал? Молчишь?.. - Сашка начал
ходить по комнате, четыре шага в одну сторону, четыре в другую. -
Правильно молчишь. Твой топорный штаб очистки очистил бы город прежде
всего от людей, он уже давно начал грести под себя, и нормальная ответная
реакция в этих условиях - очистить город от такого штаба очистки.
Кстати, исполнение было превосходным - никто не ушел... Да, сегодня
мы потеряли многих и многих, и еще будем терять, зато сегодня мы
впервые заставили адаптантов делать то, что нам требовалось, и управляемость
обществом не утрачена, а восстановлена. Мы к этому и стремились,
не так ли? Без управляемости обществом общество рассыпается. Надо
это доказывать? Без управления идеями, а не людьми,- людьми-то управлять
проще всего... Запомни: миром правят простые идеи. Простые и
понятные большинству людей. Исключение составляют бараны, живущие не
идеями, а несложными желаниями, и умники, для которых идеи, понятные
большинству, чересчур просты. Первых можно не принимать в расчет, вторые
не способны увлечь за собой массы. Идея очистки отжила свое, на
смену ей должна прийти идея контролируемого сотрудничества. Вот тут-то
ты мне и был нужен - не чистенький, но и не в дерьме, способный, в
нужную меру управляемый... А ты и напортачил. Дуролом ты, доцент, не к
такому я тебя готовил...
Я все напрягал и расслаблял руки, напрягал и опять расслаблял. Руки
были деревянные, но слушались. Ноги начало понемногу покалывать. Тело
оживало, но слишком медленно. Недопустимо медленно.
- Дарья - это тоже ты?.. - перебил я.
- На что тебе та телка? - Сашка пожал плечами. - Уж девочек-то тебе бы
хватило...
Я осторожно попробовал напрячь мышцы спины. Затем ноги.
- А покушения на меня?
- Ты, кажется, пока жив,- Сашка усмехнулся. - Если бы хотели убить -
убили бы, можешь не сомневаться.
Это было верно. Безусловно, Сашка говорил чистую правду. Значит, Цыбин,
Андреев и Ржавченко не подошли ему по каким-то своим параметрам...
Значит, Самойло подошел... Остальные были устранены либо потому,
что о чем-то догадывались или могли догадаться, либо затем лишь,
чтобы Сашка мог судить о правильности выбора, отслеживая мою реакцию...
Я еще раз напряг ноги, сначала одну, потом другую. Мне показалось, что
левая шевельнулась. Нет... Не смогу. Не успею...
Бойль вдруг издал странный горловой звук и выпрямился. Старик был совершенно
спокоен. Впервые я видел его таким уверенным в себе - и где!
Он по очереди обвел взглядом каждого из нас, и Вацек много позднее
уверял, что Бойль взглянул на него с видом высокомерного превосходства,
мне же показалось, что я поймал выражение участливого сожаления.
А потом он исчез. В то же мгновение ударило в уши, и грохот был такой,
будто Бойль взорвался, но я понял, и понял Сашка, что это схлопнулся
воздух, устремившийся в то место, где только что был человек, а теперь
не стало ничего.
Всколыхнулась пыль. В проекционном аппарате мерзко задребезжала какая-то
деталь. Покачались и замерли несуразно торчащие петли проволоки
на табурете. И все кончилось. Святослава Мерилла Бойля с нами больше
не было.
На минуту воцарилась пауза. Вацек, ковыряя в заложенном ухе, ошалело
тряс головой. Порученец, сунувший в дверь озабоченный нос, утянул его
обратно. Сашка сосредоточенно покусал губы:
- Жаль... Надо же, не врал дед... Обидно, но всего ведь не предусмотришь,
не так ли? Очень жаль, он бы мне еще пригодился... Ну...- он
опять начал ходить, заложив руки за спину,- а на твое сотрудничество я
могу рассчитывать? Кстати, если ты еще не сообразил: ты теперь формальная
городская власть как единственный оставшийся штабной функционер...
Сам понимаешь, доцент, меня может интересовать только сотрудничество
добровольное. Что скажешь?
Я его ненавидел.
- Да.
- Врешь... - Сашка коротко всхохотнул. - Я же тебя знаю как облупленного.
Лучше, чем ты себя знаешь. Твое "да" дешево стоит. Предположим,
тебе удастся меня убрать... предположим, хотя я, конечно, этого не допущу...
а что дальше? Дальше-то что? - Он широко обвел рукой вокруг
себя и вдруг заорал: - Дубина, ты же не будешь знать, что делать со
всем этим!.. Куда тебе сейчас, когда тебя же самого грохнут с удовольствием
после первой же ошибки! Идиот!..
Фарс, подумал я, морщась. Вопрос о добровольном сотрудничестве был излишним.
Я знал, что меня ждет. В наше время агентов, своих или чужих,
убивают нечасто, даже агенты-непрофессионалы слишком ценны для того,
чтобы их уничтожать. Агентов используют вторично, как макулатуру.
Превращать людей в послушных болванчиков с помощью сравнительно легко
синтезируемых психоделиков умели еще в середине прошлого столетия, но
подобные приемы работы суть примитив и каменный век. Болванчик может
быть полезен, но никак не сравнится ценностью с агентом, сотрудничающим
сознательно, преданным делу и абсолютно, без тени сомнения, убежденным
в правоте и благородстве своих целей. Какими бы они ни были, он
будет з н а т ь , что это е г о цели, а о том, что где-то, у кого-то
имеется миниатюрный рулер-блочок, притом используемый сравнительно
редко, агенту знать не обязательно.
Тысячи рукотворных созданий размером с лейкоцит, обманывая иммунную
систему, проникнут по сонной артерии в мозг, дойдут до коры. После
несложной процедуры активации они включатся в связи между нейронами.
Человек останется человеком - он сохранит все свои профессиональные
качества, почти всю свою память, свой юмор, если у него он есть. Он
сохранит свой ум - вот только выводы этого ума слегка изменят свое
направление. И пока не начнут отказывать чипы, человек будет жить,
принося пользу, - долго, несколько лет...
Обыкновенная инъекция. Укол. Меня не потребуется даже изолировать: я
никуда не денусь и никто мне не поверит. Медленное текучее время между
уколом и командой на активацию - хотя бы одни сутки. Если у Сашки есть
в запасе сутки, он так и сделает, подумал я.
Если нет - убьет.
Я не успел додумать, а Сашка, открывший было рот, чтобы сказать мне
еще что-то, не успел связать и двух слов. За дверью резко, с оттяжкой,
как щелчок хлыста, ударил выстрел. В ту же секунду послышался хриплый
короткий вскрик и что-то мягко хрустнуло, будто над ухом раздавили сырое
яйцо. Дверь сорвалась с петель.
Эта сцена и сейчас еще помнится мне в мельчайших подробностях: низенькая
комната, залитая тусклым желтым светом, Вацек, метнувшийся навстречу
оглушительному грохоту упавшей двери, катящийся по полу автомат
с оборванным ремнем, вихрь промозглого воздуха, отпрянувший Сашка,
рвущий из-под мышки пистолет, разъяренный медвежий рык ринувшегося в
комнату дяди Коли и двое Сашкиных порученцев за его спиной - один лежащий
неподвижно, другой еще падающий с раздробленным теменем и странным
выражением удовлетворения на лице, будто он и вправду сумел остановить
выстрелом эксперта по самообороне...
Ломая топчан, ломая табурет, ломая проекционный аппарат, ломая все, с
чем входил в соприкосновение, растопырив руки и ноги, из одного угла
комнаты в другой спиной вперед пролетел Вацек.
Сашка выстрелил. Я хорошо его видел. Сашка был страшен: такого исступленного
выражения безграничного бешенства не могло быть в глазах существа
человеческой природы - на бешенство такой силы человек просто
не способен. Какой бы спектакль здесь ни затевался, актеры начали играть
не по ролям, и режиссер не уследил за своим лицом.
У него были глаза адаптанта. Самые обыкновенные.
Одна, и две, и три пули пробили тело дяди Коли, прежде чем пистолет
выпал из сломанной руки. Сашка влепился в стену, как лягушка. На целую
секунду все замерло. Дядя Коля сделал к упавшему три грузных шага, и
каждый давался ему тяжелее предыдущего. Потом он остановился. Потом -
упал навзничь, стукнувшись затылком о цементный пол.
К горлу опять подкатила тошнота. Я пытался и пытался встать, пока мне
это не удалось. Придерживаясь за стену, я двинулся вдоль нее маленькими
шажками. Дядя Коля был мертв - Сашка стрелял "иглами". А Сашка был
еще жив.
...Поділитися у соцмережах
