Жанр: Электронное издание
POSADF2
...- монотонно, как заученное, повторил
я. - Мы можем отсрочить нападение голодных толп на склады, разработав
соответствующие меры пропаганды - дубоцефалы очень внушаемы, особенно
в толпе,- однако у нас нет ни времени этим заниматься, ни достаточного
количества подготовленных специалистов. Кроме того, никакая пропаганда
не помешает голодному дубоцефалу отнять паек у голодной матери с ребенком,
и в масштабах города мы вряд ли сможем этому противостоять.
Как хорошо известно из истории, показательные казни мародеров в голодные
времена приносят очень мало пользы...
- Абсолютно никакой,- сказал Сашка.
Командующий неодобрительно покосился в его сторону:
- Помолчите. Дальше.
- Короче говоря, через неделю нам придется снимать с позиций целые
подразделения для защиты складов,- резюмировал я. - К сожалению, они у
нас сильно разбросаны, и вы знаете, что это за склады: от военных до
складов супермаркетов. Придется также создавать подразделения для разгона
толп, а это поставит под угрозу герметичность линии фронта. Наконец,
начнется массовая миграция дубоцефалов на территорию противника,
что сразу усилит его как количественно, так и продовольственно - я думаю,
излишне объяснять, чем нам грозит последнее. Экспертный Совет
считает, что этого нельзя допустить ни в коем случае...
- В каком смысле - продовольственно? - спросил командующий.
- В прямом,- пояснил я. - Их просто съедят. Со временем, конечно. Пока,
по нашим данным, продовольствие в центре города еще имеется.
- Вывод. Вывод!
- Расстреливать,- сказал Сашка. Словно большая змея упала с дерева и,
шипя, переползла через хруснувшую ветку - расссс-тре-ливать. - Зачем
себя обманывать, это уже каждому ясно: или кормить и всем сдохнуть,
или уже сейчас избавиться от балласта единственно возможным способом.
Третьего нет.
Я почувствовал, что в комнате очень душно. И еще я почувствовал облегчение:
слово было произнесено. Кажется, командующий тоже почувствовал
облегчение. Решение - я знал это точно - сегодня принято еще не будет.
Но оно будет принято обязательно - завтра, послезавтра... Когда? А
ведь Бойль был прав, подумал я. Может быть, человечество выиграет
борьбу за выживание, но мы не знаем, какое это будет человечество...
- Экспертный Совет что думает?
- Мнения разделились,- сказал я. - Этот вопрос такого рода, что если
человек точно знает ответ на него, то он либо дурак, либо сволочь, в
зависимости от ответа.
Командующий вскочил и велел мне встать. Он бегал по комнате, и выпроставшийся
из-под ремня пустой рукав его кителя мотался сзади, как
хвост.
- Мне их не жалко? - пытался кричать он, но крика не получалось и голос
был все так же ровен, только плясали на лице мышцы, кривя рот. -
Они же не виноваты в том, что мы не можем их использовать. Они такими
родились. И они не меньше нашего хотят жить, и у них тоже есть дети.
Знаю. Ответственность за принятие решения лежит на мне, я здесь командующий,
и в конце концов кидать камни будут в меня, а от Экспертного
Совета требуется всего-навсего аргументированная рекомендация к принятию
решения. Ах да, рекомендация ведь тоже ответственность. Не хотите
быть палачами? А вы подумали о людях, которые умрут позже, если дубоцефалы
не умрут теперь? Как же себя чувствует после этого ваш гуманизм?
Да сядьте вы наконец... Мы же подставляем дубоцефалов под огонь
вместо себя где только возможно, и никто мне еще не говорил, что это
неправильно. Язык не повернется сказать такое, потому что каждый знает,
что выжить должны в первую очередь люди и лишь при благоприятном
стечении - дубоцефалы. Сейчас каждый в первую очередь должен для себя
решить, кто он: абстрактный гуманист или человек ответственный, то
есть гуманист конкретный. Я тоже, представьте себе, не палач, а архитектор...
Ну хватит! - Командующий подобрал упавшее кресло и сел. Он
был красен. - Положение у нас критическое, чтобы не сказать ужасающее.
Заметьте, я не намерен говорить сейчас о проблемах с энергетикой и
транспортом, я даже не упоминаю о том, что о ходе борьбы в других очагах
сопротивления по стране, да и по всему миру, мы имеем лишь отрывочные
сведения, половину из которых Экспертный Совет считает недостоверными,
и о том, что мы до сих пор не можем понять, почему не действует
спутниковая связь. Утрачены громадные массивы информации. Большей
части специалистов по городским коммуникациям физически не существует.
Герметичность линии фронта!.. - Было ясно, что командующего
всерьез сорвало со стопора. - Вы оба знаете, что нам приходится держать
в тылу специальные формирования для уничтожения просачивающихся
стай и стаек. Мы перекрываем улицы и метро - они ле
зут через коллекторы, водотоки и канализацию. Мы перекрываем все, что
можем,- они проникают через какие-то совсем уже невероятные ходы, которыми
в последний раз пользовались в шестнадцатом столетии. Я запрашиваю
Экспертный Совет, когда же наконец у нас будет схема подземных
коммуникаций, которой можно верить,- мне отвечают, что лет через десять,
и просят для этой работы людей, тогда как даже дураку ясно, что
если нам не удастся наладить подвоз, то самое позднее к маю мы дойдем
до трупоедства, а к июлю попросту вымрем от голода, и вряд ли нам будет
легче от того, что, по расчетам, адаптанты вымрут раньше нас. Логически
у нас есть один-единственный выход: не считаясь с потерями завершить
очистку города в кратчайшие сроки, прежде всего чтобы успеть
захватить то, что еще не сожрано. Мы это и делаем. Не считаясь с потерями
и даже иногда молчаливо их приветствуя, потому что этого требует
логика событий. А Экспертный Совет в такое время имеет наглость строить
воздушные замки, и его уполномоченный по связи целыми днями пропадает
в своем любимом третьем отряде. С Экспертного Совета я еще спрошу,
а сейчас я хочу услышать ваше...- командующий провел рукой по запульсировавшей
вдруг тонкой пленке на черепе и ткнул пальцем в меня,-
да-да, именно ваше личное мнение: должны ли мы избавиться от излишка
дубоцефалов немедленно?
Вопрос, подумал я. Плохо, что я знаю на него ответ. Я оглянулся на
Сашку. Помощи от него я не ждал, и почему-то мне казалось, что он улыбается.
Но он не улыбался. Он даже не изображал, что его тут нет. Он
смотрел на меня с интересом и ожиданием. Почему-то для него было очень
существенно то, что я сейчас скажу. Должно быть, он всегда был конкретным
гуманистом, только раньше я об этом не догадывался.
- Может быть, я и сволочь,- медленно произнес я, ясно чувствуя, что
"может быть" уже излишне,- но я не дурак, это точно.
- Прекрасно. - Командующий ударил ладонью по столу, как припечатал. -
Я рад, что не ошибся в вас. Может быть, вы возьмете на себя предварительную
разработку технической стороны этой акции?..
Вверх. Направо. Пост охраны - стоп. Вот пропуск, верните оружие. Теперь
прямо по коридору... Разбитое окно было заколочено дребезжащей
фанерой, тянуло холодом. Взмыленные порученцы, попадавшиеся навстречу,
ежились и старались быстрее прошмыгнуть. Штаб работал, проявляя способность
к осмысленным действиям. Гуляли промозглые сквозняки. Спешили
люди. За окном мело и, косо заштрихованные метелью, впритирку к колючему
валу недвижно и внушительно, развернув к прилегающим улицам башенки
с тонкими стволами пулеметов, стояли два гигантских транспортера
резервного командного пункта. Прямо в коридоре на школьной парте - откуда
здесь парта? - злобно трясся допотопный принтер, выплевывая в
поддон свежеотпечатанные воззвания к населению от лица несуществующей
гражданской администрации. Кипа на поддоне росла. За ближайшей дверью
кто-то вопил в микрофон армейской рации: "Что?.. Не слышу тебя! Нашел?
Где?.. У тебя же экскаватор, там еще одна должна быть... Повтори! Не
можешь переключить - рви эту трубу к свиньям собачьим! Они жопы греют,
а мы... Что? Наплевать, там давление от силы пять процентов, рви - и
точка! Пусть горит, тебя это не касается, потом переключим..." Так.
Значит, нашли и перекрывают еще одну газовую магистраль, ведущую к
центру города. Уже кое-что. За другой дверью громогласно, с крикливым
восторгом штатских, дорвавшихся до военного дела, спорили о втором
эшелоне и необходимой плотности огня в полосе прорыва. Упоминались
третий и девятый отряды. Значит, прорыв к центру города намечается все
же на нашем участке, и это тоже неплохо... Не то, что на нашем участке,
а то, что он вообще намечается.
Прямо. Опять вверх. Теперь четыре пролета вниз и дважды налево... У
того, кто выдумал подобную планировку, было не в порядке с головой.
Как и у того, кто, зная, кто ему Сашка, вздумал проверить одну свою
гипотезу насчет того, кто Сашке командующий... Сашка, конечно, прекрасно
это понял.
Души нет, но на душе гадко...
Кидать камни... Никто ни в кого не станет их кидать. Никто из оставшихся
в живых не посмеет никого осудить даже в мыслях, и это правильно.
Но тоже гадко.
Еще один пост. Пропуск...
- Подождите!..
- Да? - я обернулся.
- Простите... Вы меня не узнаете?
- Узнаю,- кисло сказал я. - Как не узнать? Вы Глеб Ипатьевич Вустрый,
государственный разъяснитель третьего ранга. Бывший государственный
разъяснитель. Теперь вы стоите в засаде и ждете меня. Мне представляться
нужно?
- Нет, нет! - Он расцвел и заулыбался. - Я вас знаю. Я вас даже помню,
хотя видел только один раз, у меня вообще очень хорошая память. Мне
порекомендовали обратиться к вам...
- Кто? - перебил я.
Улыбка Глеба Ипатьевича была обаятельной.
- Разве это так уж важно?..
Я решительно повернулся и зашагал прочь. - Подождите! - отчаянным голосом
вскрикнул за моей спиной Глеб Ипатьевич. Я подождал. Мне было
все равно. И уже было ясно, что он просто так не отстанет.
Он подбежал ко мне суетливой рысцой.
- Кто вам порекомендовал обратиться ко мне?
- Алла Хамзеевна,- покаянно сказал он. - Вы должны ее помнить, она
ведь когда-то работала с вами, а теперь она фасовщица пайков... Она...
мне порекомендовала... предупредила только, чтобы я не ссылался...
- Вы ищете работу? - спросил я. Он усиленно закивал. - И вас, конечно,
не устроит ни повстанческий отряд, ни подразделение по борь-бе со снегом...
- Я ухмыльнулся, глядя, как человек мужественной внешности сдувается
на глазах, точно дефектный воздушный шарик,- вот уже скукожился
и заморщинил, а скоро оста-нется одна цветная тряпочка... - Вы боитесь
повторной мобилизации, притом у вас обострение язвы желудка на базе
тылового пайка и четверо детей, поэтому вы ищете работу по своей основной
специальности. Высоко вы не летаете, и вас бы устроило место
инструктора при мобилизационном пункте. Угадал?
- Нет,- с несчастным видом произнес Глеб Ипатьевич. - Нет у меня детей...
Совсем нет. А язва есть, это вы верно...
- А Государственная Евгеническая? - мстительно осведомился я. - Как же
насчет четверых детей на семью?
На Глеба Ипатьевича было жалко смотреть. Цветная тряпочка съеживалась
и сморщивалась - казалось, она вот-вот пропадет совсем и государственный
разъяснитель скончается у меня на руках в штабном коридоре.
- Что вы умеете делать? - спросил я.
- Работать,- мгновенно воспрянул Глеб Ипатьевич. - Разъяснять, пропагандировать...
и многое другое... мне говорят, что теперь это не нужно,
но это же абсурд, вы понимаете, так никогда не бывает... Вы поверьте
мне пожалуйста, я очень хорошо умею работать с людьми, у меня
за всю жизнь были только поощрения, ни одного взыскания... Вот смотрите!
- Он мгновенно, как кольт из кобуры, выхватил из кармана пачку каких-то
листков разного калибра; некоторые из них, выскользнув из рук,
рассеялись по сквозняку, и он кинулся их ловить. - Ни одного! - торжествующе
кричал он, бегая и размахивая руками. - Только поощрения за
отличную работу! Вы еще не представляете себе, какую я могу принести
пользу, но вы в этом сами убедитесь, даю вам слово...
- Спасибо,- сказал я, поворачиваясь,- не нужно.
Глеб Ипатьевич вдруг метнулся ко мне и рухнул на колени. Отшатнуться я
не успел, и он ухватился руками за мои ноги. Из его глаз по обмороженным
шелушащимся щекам катились мутные слезы.
- Подождите! Я могу...
- Работать с людьми? - спросил я, пытаясь освободиться. - Извините, не
требуется. Да встаньте же!..
Он все цеплялся за мои ноги. Вырваться я не мог, а бить его по голове
пока не хотелось.
- Нет! - кричал Глеб Ипатьевич. - Не отказывайте мне, умоляю вас... Вы
еще не знаете, что я могу! У меня прекрасная наследственность! Прекраснейшая,
вы понимаете? Один из тысячи! Вот справка...- Он судорожно
начал перебирать свои листки, отыскивая нужный, и мне удалось освободиться.
- Вот она! Вот! Мои дети с огромной вероятностью не будут дубоцефалами.
Нет, нет, подождите...- Он проворно полз за мной на коленях.
- Я знаю, что сейчас это никому не нужно, но ведь наступят времена,
когда таких, как я, будут искать! Да вы же разумный человек, сразу
видно... Настанет день, когда таких, как я, будут искать, чтобы продолжить
человеческий род, и не найдут... Ведь не найдут же!.. Человечество
вымирает, это теперь ясно каждому. Господи, ну за что меня, за
что!.. Я еще не стар... я могу... мои дети могут стать первыми детьми
нового человечества...
- Четверо на семью? - спросил я.
- Больше! - замахал руками Глеб Ипатьевич. - Много больше! Я готов!
Столько, сколько потребуется, поверьте мне...
Я засмеялся. Смеялось мне легко, как давно уже не смеялось. Весь ужас
и вся боль сегодняшнего дня уходили в идиотский смех, как в громоотвод.
Этот корчащийся передо мной, недораздавленный по чьей-то забывчивости
полусумасшедший слизняк, потомок и предок слизняков, глядящий на
меня снизу вверх преданными собачьими глазами, был совершенно искренен!
- Хорошо,- сказал я, отсмеявшись. - Зайди завтра. И перестань скулить,
дурак. Обещать ничего не могу, но если завтра ты рассмешишь меня так
же, как сегодня, я поделюсь с тобой своим пайком.
4
Экспертный совет занимал два этажа в правом крыле здания. Здесь было
относительно тепло; перед стальной дверью, украшенной надписями, запрещающими
шуметь, входить без дела и сморкаться на пол, скучал часовой
в обыкновенной полевой форме. Он имел человеческий вид, и я против воли
остановился послушать его рассуждения о том, что хотя прошлая зима
выдалась холоднее, чем нынешняя, но зато тогда не было таких жутких
ветров, и с чего бы они нынче взялись? Я рассказал ему о бурлящей на
точке замерзания Атлантике, а он, возражая, поведал мне свою гипотезу,
согласно которой уцелевшим представителям Лиги Перемен удалось-таки
склонить объединенные нации к принятию мер по скорейшему установлению
Территориально-Климатической Справедливости, благодаря чему в связи с
изменением угла наклона земной оси наблюдается некоторое избыточное
неспокойство атмосферы, каковое, по его мнению, должно полностью прекратиться
в точности через триста восемьдесят семь лет, так что для паники
нет абсолютно никаких оснований... Я подтвердил, что оснований и
впрямь нет, и, когда мне по проверке пропуска было позволено пройти за
стальную дверь, мы расстались вполне довольные друг другом.
Кое-кто из знакомых был на месте. Сновал вспомогательный персонал,
тускло светились экранчики музейных компьютеров. Где-то ругались. В
ближайшей зарешеченной комнате хлебали чай и звали составить компанию,
но я отклонил. Эксперт по специсследованиям поймал меня за рукав и выразил
благодарность за доставленного адаптанта - перспективный экземпляр.
Эксперт по транспорту меня не узнал и проводил удивленным взглядом.
Эксперт по энергетике узнал и сделал серьезную попытку затащить к
себе, чтобы засадить за проверку расчетов, это надо было сделать, и я
обещал, но - позже, позже... Эксперт по мобилизационной тактике заступил
мне дорогу и, поминутно утирая шею и оглядываясь, заставил выслушать
туманную речь, пересыпанную намеками на назревшую необходимость
смены тем или иным путем некомпетентного и впавшего в волюнтаризм командования,
при котором лучшим умам Экспертного Совета приходится играть
жалкую и унизительную роль,- он все время спрашивал мое мнение, и
мне опять удалось отделаться шуткой... Уже на излете меня настиг приказ
быть к ночи в пятом Особом отряде, потому как на его участке просматривается
непонятная активность противника, и я, обернувшись, показал
пятерней, что понял правильно: в пятом так в пятом... Бойля я нашел
в той же каморке без окон, которую сам же отвел ему под рабочее
помещение. Тут он и спал. Тут он и ел, тут он и консультировал, когда
к нему как к единственному специалисту по сущности адаптантов обращались
с просьбой о консультации. Сейчас он сидел за проектором и изучал
микрофильмы из недавно захваченного нами архива - черт знает, что это
был за архив, но, видимо, документы попадались интересные, поскольку
Бойль был полностью поглощен работой и закаменел на своем табурете. За
последние дни старик еще больше высох, корм, тепло и безопасность не
шли ему впрок.
Я вошел и тщательно запер за собой лязгнувшую дверь.
- О? - Бойль вздрогнул и оторвался от своего занятия. - Это вы есть?
Здравствуйте, Сергей. Очень вам радостен.
- Взаимно,- сказал я, улыбаясь. - Я тоже радостен. Нет-нет, я к вам не
по делу. Просто поговорить... Сколько же это мы с вами не виделись -
дня три? Четыре?
- Пять,- сказал Бойль. - С тех пор, как я здесь сижу, вы заходили
только один раз. Извините меня, но я так и не благодарил вас...
- Чепуха,- отмахнулся я, роняя себя на топчан и кладя автомат и шлем
рядом с собой. - Не берите в голову. У вас тут все нормально? Ну, кормежка
там, и вообще...
- Что? Да, конечно. Все замечательно. Вы знаете, Сергей, я недавно
набрел на одну старую статью - так вот, оказывается...
Я успел его прервать. Когда ему хотелось общения, его заводную шкатулку
всегда прорывало монологами, и я давно уже знал, что если не удается
остановить его на разбеге, приходится либо выслушивать до конца,
гордясь своим терпением, либо сразу начинать ругаться черными словами
- на него это действовало. Но сейчас мне не хотелось ни того, ни другого.
Я дотянулся до проекционного аппарата и выудил из него кассету с
микрофильмом. Бойль смущенно захмыкал.
- "Новый подход к изучению миграций неолитического человека на Среднем
Востоке",- прочитал я. Судя по шрифту надписи, новому подходу исполнилось
лет пятьдесят. - Интересно. Зачем вам это?
Он промямлил что-то насчет того, что смена рода занятий действует на
организм освежающе. Врать он не умел, это было очевидно. Я пожал плечами
и вернул кассету на место.
- Дело ваше. Я к вам, собственно, вот зачем... - "А зачем?"- вдруг с
удивлением осознал я. Кой ляд меня сюда принес? Не скажешь же вот так
прямо, в лоб, что больше не можешь, что быть командиром отделения и
каждую ночь подставлять свою шкуру под пули неизмеримо легче, чем быть
хотя бы в малой степени ответственным за то, что делается по нашей воле.
По моей в том числе. Не скажешь, что уже начал ощущать странное
болезненное удовлетворение своей работой и боишься такого удовлетворения.
Не скажешь, что, чувствуя себя на пределе, просто-напросто пришел
поговорить с умным, беспомощным и непонятным человеком, желая получить
от него что-то очень нужное и не зная - что, но притом зная, что можешь
в любую минуту уничтожить этого человека одним только словом, одним
движением пальца... Глупо все это. Ох, как глупо...
- Я закурю? - спросил я.
- Конечно. Пожалуйста.
Я зажег сигарету. Сизая струйка, замысловато завиваясь, всплыла к потолку,
ударилась и отправилась посмотреть, нет ли где обходного пути.
Я выпустил еще одну. Полегчало.
- Послушайте, Сергей...
- Да? - Я напрягся.
- Я вам благодарен. Но вы должны меня понять: мне очень злонеловко
употреблять вашим гостерпиимством... Э-э... я корректно сказал?
- Почти. Вы хотите знать, когда вас отсюда выпустят,- эту фразу я произнес
в утвердительном тоне.
Он помялся.
- Ну, в общем... да. Примерно. Видите ли, мне нужно работать, а многие
материалы здесь недоступны... вы понимаете?
Это я понимал. Не понимал я другого и не мог понять: как он до сих пор
выходил живым из тех мест, где материалы доступны даже слишком. В одной
мелкой стайке он ухитрился прожить дня три - не знаю, много ли ему
удалось извлечь для науки, но уносить ноги пришлось на форсаже. Помню,
на меня это произвело впечатление. Человек жил в стае! Один. Без подстраховки.
Без дюжины снайперов, готовых по радиокоманде разом оставить
его в растерянном одиночестве среди дюжины трупов. Он это смог. Он доказал,
что это возможно. Такого везучего человека я в жизни не встречал:
пули изорвали его одежду, он заблудился и едва не замерз, но вышел
точно на мое отделение, и опять ему повезло: в тот раз ни Сашки,
ни Вацека с нами не было.
А ведь я тогда уже точно знал, что Сашке его не отдам, с внезапным ознобом
подумал я. Ни за что. Знал, что спрячу его в такое место, где
никому не придет в голову искать, по типу того классического письма...
Сашка, конечно, далеко не Дюпен, а настоящие профессионалы из нацбеза,
кто уцелел, сейчас либо на Юге, либо легли на дно и не шевелятся. Риск
был умеренный. Пожалуй, я мог бы еще отдать Бойля до ареста Сельсина
и, как водится, нашел бы способ оправдать себя если не в Сашкиных глазах,
то в своих собственных... Теперь - нет. Не могу.
Плохо, когда позади тебя рушится мост.
- Как вы считаете, долго еще они смогут сопротивляться? - спросил я.
- Адаптанты?
- Они.
- Я бы не ставил вопрос таким образом,- раздвинул морщины Бойль. - Я
бы поставил его по-другому: долго ли еще сможем сопротивляться мы?
- То есть?
На этот раз он все же завел свою шкатулку, и я ему не воспрепятствовал.
Как всегда, говорил он гладко, будто слова у него были заранее
построены в походные колонны,- говорил, как на лекции, а в моем мозгу
откладывался конспект. Большинство людей почему-то считает адаптантов
феноменом новейшего времени, говорил Бойль. Однако это не так. Без
сомнения, говорил он, адаптанты существовали всегда, во все эпохи,
поскольку причина их существования не социальная, а генетическая, но
они стали очень заметны тогда, когда человечество создало для них подходящую
социальную базу, что, к сожалению, совпало по времени с генетическим
взрывом. Я хочу сказать, говорил он, что людям не так-то легко
будет отвернуться... отвертеться от кровного родства с адаптантами,
хотя, конечно, им будет очень этого хотеться. Уже хочется, верно? Дело,
однако, не в гипертрофированной агрессивности адаптантов по отношению
к внешнему врагу, коим им справедливо представляются люди... Как
вы полагаете, Сергей, какая основная черта присуща человечеству?
- Уничтожать себе подобных,- ответил я не задумываясь. - Знаем, проходили.
- Вы ошибаетесь,- мягко возразил Бойль, и я заметил, что вид у него
усталый и отрешенный. - Основная черта человечества - беспечность. Это
свойство превалирует даже над тягой к творчеству или, скажем, к насилию...
разумеется, я говорю о человечестве в целом. Беспечность у
вас... у нас просто поразительная. Мы легкомысленно рано нарушили естественный
порядок вещей. Человечество перестало жить стаями и выиграло
во всем, кроме уверенности в завтрашнем дне, забыв о том, что стая
с обязательной иерархической структурой - крайне устойчивое и дееспособное
образование. Совершенно безразлично, как называется эта стая:
военная диктатура, абсолютная монархия или первобытная толпа, которая
вовсе не была толпой... До появления конкурирующего вида считалось,
что биологически мы доросли по крайней мере до усеченной демократии.
Впрочем, это уже предмет экологии структур, по этому вопросу я рекомендовал
бы вам обратиться к... Да-да, вы правы. Все время забываю...
Это ничего, что я столь дидактичен?
- Даже приятно,- сказал я. - Я уже отвык. Вы продолжайте, продолжайте.
- Что тут продолжать? - Бойль развел руками. - Вы же знаете, как крысы
подходят к приманке. Первой ее пробует самая слабая и подчиненная крыса,
а остальные сидят и смотрят, что из этого получится. Если крыса
издыхает от яда, для стаи эта потеря практически неощутима. Стаю, в
отличие от нас, можно уничтожить, только истребив полностью, единственный
оставшийся в живых - уже зародыш новой стаи. В человеке извечно
борется сознательное стремление к свободе с унаследованным от предков
неосознанным желанием жить в стае, охотно подчиняясь ее дисциплине.
Неудивительно, что после многих цивилизованных попыток мы смогли
противопоставить адаптантам только повстанческие отряды - это ведь тоже
стаи, Сергей. Стаи против стай. Беда только в том, что их стаи устойчивее
наших, поскольку скрепл... укреплены инстинктом такой силы, о
которой мы не имеем ни малейшего понятия. Самое неприятное состоит в
том, что любое увеличение свободы отдельной человеческой особи неизбежно
ведет к уменьшению запаса прочности цивилизации, и причина этому
лежит внутри нас. Нам еще миллион лет не удастся избавиться от этого
естественным путем. Избавиться - значит поумнеть, а умнеем мы туго.
Конечно, можно было бы попытаться искусственно взрастить совершенно
иное человечество, свободное от наших врожденных недостатков, технически
это уже достижимо,- но зачем нам такое человечество, в котором
не будет нас? Возможно, мы просто обречены как вид. Поразительно, что
люди только-только начинают это осознавать - отдельные люди, заметьте
это, Сергей. Только отдельные. В своей массе человечество, вероятно,
никогда этого не осознает.
- Почему? - только и спросил я.
Он посмотрел на меня с жалостью. Так мог бы смотреть добрый учитель на
старательного, но безнадежно тупого ученика.
- Не успеет...
Он меня злил. Я докурил сигарету, поискал глазами, куда бы выщелкнуть
окурок, и бросил его под топчан. Б
...Поділитися у соцмережах
