Жанр: Электронное издание
Orl-gay5
...ди. Лучше человеком, а то
перья у тебя больно жесткие.
- Ваша милость...
- Не спорь с мужчиной, - прервал я строго. - Во-первых, женщина должна лежать,
во-вторых, молча.. Нет-нет, вставай и садись, я же сказал! Это просто риторическая фигура, у
нас все так говорили в Думе Срединного королевства. Много, красиво и неважно, что ни о
чем.
Она обратилась в женщину, нерешительно взобралась на конский круп, я ощутил ее
робкие пальцы на своем поясе. Зайчик всхрапнул, пошел шагом, тут же перешел в галоп.
За спиной ойкнуло, тонкие пальцы обхватили меня за талию, а сзади прижалось теплое,
мягкое и горячее. Эх, снова Санегерийя явится на всю ночь...
- Ну, Зайчик, - сказал я, - давай обратно в наш с тобой замок. Только... не слишком
быстро.
Во дворе с факелами в руках мечутся испуганные конюхи. От них сбежал, разворотив
стену конюшни, конь сеньора, все трепещут и не знают, как пойти ко мне наверх и сообщить
о такой потере.
Когда я проехал через мост и потребовал, чтобы меня впустили, стражи ахнули. Гунтер
сбегал в мои покои и обнаружил, что там пусто, хотя стражи на входе в донжон заявили, что
хозяин наверху, мимо них не проходил, а других дверей нет.
Кое-как доказав, что я - это я, во дворе отдал Зайчика в дрожащие руки, снова
отправился в будто заколдованный сегодня для меня донжон, тело стонет и уговаривает лечь
прямо на ступеньках.
У входа на лестницу страж отсалютовал копьем, дернулся, пожевал губами и застыл,
вытянувшись.
- Говори, - велел я.
Он суетливо дернул плечом:
- Что, ваша милость?
- Что хотел сказать, а потом струсил.
- Да я вовсе не...
- Я вас насквозь вижу, - пригрозил я. - Забыл? Я же паладин!
Он побледнел, признался:
- В ваше отсутствие в покои сеньора поднимался отец Ульфилла.
Я насторожился:
- Что ему понадобилось?
- Он сказал, что посмотрит насчет... насчет присутствия нечистой силы. Вроде бы в
ваших же интересах, ваша милость.
Я стиснул челюсти, кивнул, хорошо, что признался, в первую очередь верность хранить
нужно по отношению ко мне, а потом - к церкви.
На втором этаже привыкшие к полутьме глаза увидели свет раньше, чем уши уловили
шаги. Свет стал ярче, на стене появилась расплывчатая тень, огромная и угрожающая, я
опустил руку на рукоять меча.
Из горла едва не вырвался нервный смешок: по коридору топает крохотная старушка со
свечой в руке. Что-то бормочет, на ходу толкнула одну дверь, дернула за ручку другую, от
каждого движения на поясе позванивает связка длинных тяжелых ключей.
Я ломал голову, стараясь вспомнить среди челяди эту старуху. Обычно челядь выше
второго этажа не поднимается, там господские покои, ясно, а сейчас почему?
Старушка отворила дверь, я видел отчетливо, вошла и закрыла за собой тяжелую
створку. Я отчетливо слышал щелчки поворачивающегося ключа, но когда, выждав
некоторое время, потихоньку добрался до того места, там сумрачно блестели вытертые до
блеска тяжелые камни.
Глупо, конечно, но я пощупал стену, прежде чем вспомнил, что не весь замок
повинуется мне, махнул рукой, дотащился до своих покоев и начал снимать просто
неподъемные сапоги.
Напротив на каменной стене - как раз среди скрещенных мечей и боевых топоров, -
залитой красноватым светом светильников, заблистал белый праздничный свет. Вообще-то
праздничным можно сделать любой свет, только врубить поярче, но этот в самом деле
праздничный, взбадривающий, заставляющий верить, что не все потеряно, что Господь не
покинул и все такое..
Свет залил спальню, Тертуллиан не вышел из стены, как в прошлый раз, просто возник
в виде призрачного облачка, затем оформился в человеческую фигуру.
Я буркнул:
- Обязательно ли?
Он спросил настороженно:
- О чем ты, Ричард?
- О человекообразности, - объяснил я. - Мне показалось, что приходится делать
какие-то усилия, чтобы из сгустка материи... Лично для меня неважно, в каком виде. Лишь
бы человек был хороший, как говорят у нас мудрые старушки.
Он покачал головой. В блистающих глазах я уловил изумление:
- Сколько тебя знаю, Ричард, все время удивляешь.
- А что, не угадал?
- Признаться... ладно, мне самому привычнее, когда вот так. Я же здесь, в
материальном мире, а куда приходишь, там и ведешь себя, как принято. Ты ведь в своих
покоях ходишь голым, а на людях одет, спина прямая, нос кверху...
Я скривился:
- Комильфо... Тертуллиан, раз уж ты заглянул в эту дыру, скажи, что на том турнире?
Нет, предсказывать будущее не прошу, сам понимаю - смолчишь, просто полевую
информацию. Здесь я король на болотной кочке, но на турнир съедутся орлы, перед
которыми я мельче воробья!.. Что там можно, что нельзя?
Глаза вспыхнули ярче, фигура чуточку раздалась вширь, словно святой расправил
плечи, примеряя доспехи. Но голос прозвучал строго и с долей тревоги:
- Ты угадал, на турнир съедутся сильнейшие. Здесь ты побеждал чаще всего с
помощью магии, но для турнира отводят места всегда святые...
- Как это?
- На святых местах, - сказал он с сочувствием, - магия не живет. Ни белая, ни черная.
Кроме того, перед турниром всех обойдут священники со святыми дарами. Обещает прибыть
кардинал Леонковалло, а он почти святой, вокруг него аура святости на четверть мили.
Всякая магия теряет силу. Это значит, что ни твой меч, ни твой лук не будут отличаться от
обычных. А если метнешь молот, он останется там, куда добросишь. Так что на турнире
только то, что называется честным боем!
Я сказал тоскливо:
- Честь - понятие растяжимое. Я из таких королевств, где вполне честно крылатой
ракетой по бедуину на ишачке...
Он сказал несколько суховато:
- Я не стану навязывать формулу честности. Однако на Юге, куда ты так стремишься,
тебе придется тяжко не только на турнире. Еще тяжелее будет другая борьба...
- С соблазнами? - догадался я. - Это ерунда! Лучший способ одолеть соблазн -
поддаться ему.
- Не шути так, Ричард, - сказал Тертуллиан сурово. - Поддашься одному - поддашься
и другим. Душу загубить легко.
Я поморщился, теперь уже мой голос прозвучал чуть суше, чем я хотел даже сам:
- Тертуллиан, не будь деревенским попиком. Можно и к великой цели идти, даже
скакать на коне, и баб трахать направо и налево. То есть, говоря церковным языком, тешить
свои низменные страсти... Или это не церковный? Тогда - погрязать в похоти мерзкой...
время от времени, но ухитряться не останавливаться. Ты же не останавливался? Вот и меня
вся эта фигня не остановит. Я прекрасно понимаю, что вино и бабы - это очень мало, потому
такое не засосет с головой.
Он вздохнул:
- Эх, Дик, если бы только это... Вино и бабы губят даже сильных, но не умных. Для
умных другие ловушки. На Юге кроме очень красивых и развратных женщин еще и
сильнейшие софисты. Они умеют доказать, что цель жизни - в плотских утехах, умеют
передвинуть цели, заменить истинные ложными... Что-то не так? Почему так смотришь?
Я согнал с лица улыбку:
- Извини, Тертуллиан, но ты еще не видел промывателей мозгов, какие каждый день
стараются повернуть нас в нужную им сторону. А я видел и слышал каждый день. Так что
выдержу. Мне бы только попасть на Юг! Помоги, а? Ведь куда я пройду, туда и ты?
- Не совсем так, - уточнил он. - Если останешься христианином - да. Но если сумеют
тебя...
- ...перевербовать?
- Да, тогда ты меня в тех краях больше не увидишь. Я ведь и здесь только благодаря
тебе. И очень рад, что тебе пригодились доспехи Арианта, его луч и меч.
- Доспехи - нет, - ответил я честно. - Слишком уж они... архаичные. Я в них выглядел
бы совсем идиотом. Или папуасом. Но лук - чудо! Да и меч хорош.
- Ариант, - повторил Тертуллиан с почтением в голосе. - Он всегда был великим... Да
он и есть, герои не умирают. По-прежнему среди живущих, только незримы...
- И бестелесны, - ответил я скептически. - И не могут вмешиваться. И ни на что не
воздействуют. Так?.. Это все равно что умерли, а прах их развеян. По ветру или еще как-то.
Он покачал головой, из-за блеска и сияния я иногда не угадывал, где у него глаза, где
брови или выступающие скулы.
- Ты не прав.
- Почему? - возразил я. - И почему только герои? Тогда уж и все-все люди точно так
же витают среди живущих, но тоже незримы, ни во что не могут вмешиваться, даже если бы
и захотели...
Он помолчал, с большой неохотой, это заметно, кивнул.
- Верно, - ответил он медленно. - К сожалению. Души всех населяют мир. Но я не зря
сказал именно о героях. Простые люди жили, работали, существовали, ни к чему особенному
не стремились. Да ты и сам знаешь. Души их тем более ни чему не стремятся. Но герои...
Герои - люди особенные. На заре мира сражались с богами, очищали землю от чудовищ, а
потом боролись со Злом среди людей, наказывали тиранов, сеяли Добро. И вот сейчас, когда,
как ты правильно сказал, души всех витают в мире, однако только души героев следует
принимать во внимание.
- Почему?
- Я же сказал, простые люди и при жизни не стремились ничего менять в мире.
Пределом их забот было починить забор или удачно выдать дочь замуж. А герои... Герои и
сейчас смотрят на мир, негодуют при виде растущего зла, но сами ничего сделать не могут.
Однако же их мощь настолько сильна, что могут побудить живущих к свершениям. Правда,
для этого надо, чтобы человек был к этому не просто предрасположен, но и готов. И тогда
герой будет в состоянии помочь...
Он говорил и говорил, но странным образом эта теология укладывалась в рациональное
объяснение - ведь в моем времени могли объяснить все просто с хлестаковской легкостью! -
мы все привлекаем в помощь изречения великих, чтоб укрепить свою позицию в споре, на
знаменах рисуем лики святых, Невского и Донского, учреждаем ордена Кутузова и
Суворова, то и дело славим Куликовскую и Бородинскую битвы, взятие Берлина, спорим за
киевских богатырей: наши они были, русские, или же, напротив, совсем украинские?
- Надеюсь, - пробормотал я, - ко мне под руку никто не лезет, ничего не нашептывает.
Я сам выбираю!
Он кивнул, мне показалось, что слишком поспешно, я не сразу понял, что Тертуллиан
из деликатности не стал тыкать носом в очевидное: никто из нас не свободен абсолютно,
всех строят по линейке услышанные с детства песни, сказки, а потом - новости из газет,
случаи на работе, увиденное в кино или на троллейбусной остановке. Даже когда голосуем
"против всех" или вообще игнорируем выборы, то и в этом наш выбор.
- К сожалению, - сказал он, - человек выбирает все время. Даже когда он простой
римский солдат, что повинуется беспрекословно легату. И потому, дескать, невиновен! Увы,
Ричард, виновен...
- Да понимаю, - отрезал я. - И у солдата есть выбор. Это мы уже проходили. Никто ни
от преступлений, ни от грехов освободить не может.
Он развел огромными руками из плазменного огня. По стенам пробежали сполохи.
- Ричард, Ричард... Опасно быть таким знающим.
- Знание - сила, - ответил я. - А почему опасно?
Он ухмыльнулся:
- Перестанешь браться за меч. Умные не любят этого дела.
У меня все вертелся вопрос: а каково быть существом из силовых или еще каких-то
полей, энергочеловеком, но не рискнул, здесь мистики и веры может быть намного больше,
чем науки. Понятно же, что любая наука человека сперва лечит, потом полностью избавляет
от болезней, затем перестраивает его организм, начиная с простых трансплантаций органов и
заканчивая переводом на внутриатомную основу... Но неужели у них наука ушла так
недалеко?.. Или это нащупали где-то в один из последних Периодов, когда восстанавливали
крохи былой мощи?
Тертуллиан передвинулся в сторону. Я уж подумал, что решил показаться и другим,
однако свет разом померк, комната погрузилась в чадящую полутьму. Глаза медленно
привыкали к слабому красноватому свету факелов, я пытался понять, зачем же он появлялся,
осталось чувство, что это одна из косвенных проповедей, когда старается натолкнуть на
"путь истинный" или же отвернуть от пути пагубного.
- Спать, - сказал я себе заплетающимся от усталости голосом.
Глава 9
Проснулся от звона кузнечных молотов, кузнецы у меня и оружейники - во всяком
случае, двое из них - настоящие мастера, они полностью перешли на подгонку трофейных
доспехов по фигурам моих воинов. Натужно мычит корова, прямо под окном растявкалась
собачонка, а тут еще солнечный луч бьет в глаза, как Алан копьем дракона.
Кровать вздохнула то ли с облегчением, то ли сожалеюще, я сполз, кряхтя, некоторое
время разминал спину, в ребрах колет, ноги распухли, ступни красные, как будто только что
вытащил из тазика с горячей водой.
Явился Тюрингем, мои доспехи начищены, блестят, ремни смазаны, сам горит рвением
и жаждой поскорее навесить на меня всю сбрую перевязей, двойных поясов, а также чтобы я
непременно подцепил ножны с легендарным мечом Арианта, набор ножей, да чтоб еще и
лук, тулу со стрелами...
Я вздохнул, постоял, пока он навешивал, сцепливал, затягивал пряжки, соединял, еще
раз вздохнул, уже чувствуя, как грудные мышцы приподнимают кожаные пластины легкой
брони.
- Все-все, благодарю. Пойдем вниз, пора завтракать.
Он сказал почтительно:
- А не проще ли подавать вам прямо в покои?
- Люблю общаться с народом, - пояснил я.
- Но рыцарей можно допустить и к вам в покои...
- Рыцари - не народ, - объяснил я. - Рыцари - это прослойка между классами. Вроде
интеллигенции, но, слава богу, не интеллигенция.
Он благочестиво перекрестился при упоминании Господа, сказал, что да, это
прекрасно, и мы пошли вниз.
Горгона в той же агрессивной позе, чудовища на перилах лестницы как будто
поменялись местами, некоторые сбежали вовсе, но их места заняли звери совсем уж
жутковатые. Женщина с мечом слегка расслабилась, откинулась назад всем корпусом, на
губах играет мечтательно-мстительная улыбка.
В нижнем зале за столом только Алан, Зигфрид, виконт Теодерих. Зигфрид с Аланом
приканчивают кувшин вина, морды довольные, сытые. Завидев меня, все трое вскочили,
отвесили по церемонному поклону, Зигфрид сразу же сказал настойчиво:
- Сэр Ричард, пора в путь! Неизвестно, какие помехи встретим на пути. Лучше
приехать на сутки раньше, чем мчаться, нахлестывая и загоняя коней! А то и вовсе опоздать
к началу!
- А что, - поинтересовался я, - не допустят?
Фрида и еще одна молодая женщина, что опускает голову так низко, что я не
рассмотрел ее лица, поставили передо мной самое нежное мясо, что берегут именно для
лорда, подали рыбу и сыр, хлеб, овощи.
- Допустить допустят, - объяснил Зигфрид, - но вначале бойцы проезжают перед
королем, а герольды выкрикивают их имена и заслуги. Сразу видно, кто чем силен.
- Ага, это чтоб кого вызывать, а чей щит лучше обойти? Он ухмыльнулся:
- Это тоже. Там есть такие, которых побить невозможно.
Я покачал головой:
- Скоро выступим. Ты же сам рассчитал, что на поездку уйдет две недели.
Теодерих смотрел несчастными глазами, спорить не осмеливался, он здесь младший по
рангу. Я посмотрел на него, на Зигфрида с Аланом, сказал неожиданно:
- А вообще-то, Зигфрид, ты чего решил, что поедешь со мной именно ты?
Он вскинулся:
- А кто же?
- Ты, - сказал я, - мой самый доверенный рыцарь. На кого мне еще оставлять оборону
замка в мое отсутствие?
- Гунтер, - выпалил он. - Тем более что он уже рыцарь.
- Гунтер - прекрасный воин, - согласился я. - Но не все его считают рыцарем, к тому
же он сам себя чувствует неуверенно в рыцарячьей шкуре. И не все лорды сочтут его равным
для переговоров. Тут как раз нужен рыцарь, чье происхождение ни у кого не вызывает
сомнений! Словом, рядом с Гунтером, как начальником стражи и сенешалем, должен быть и
рыцарь - настоящий, с длинным, как у макаки, хвостом предков, гордый и хвастливый...
Алан сказал торопливо:
- Он самый! С хвостом, как у макаки. Это сэр Зигфрид, вылитый сэр Зигфрид! А ехать
с вами, сэр Ричард, лучше всего мне.
Я взглянул на Теодериха, этот уже красный, как вареный рак, старается удержаться от
"Меня, меня возьмите!", ответил многозначительно:
- Такие вопросы я решаю не один. Посоветуюсь с народом... в смысле с религией и
научными работниками в лице отца Ульфиллы и мага Рихтера, а там уже поступлю, как
скажут эти весьма авторитетные в своих полях деятельности люди.
Вот вам, подумал мстительно. Всегда ответственность за непопулярные решения надо
валить на других. Не зря же я смотрел теледебаты кандидатов на пост президента!
До полудня разбирался с делами, то есть вершил суд, на ходу изобретая и формулируя
законы, рассудил три тяжбы, но не самые мелкие: к своему лику допускал только старост, те
апеллируют от лица жителей сел.
Гунтеру удалось привлечь еще двух мастеров по изготовлению луков. Как всякие
умельцы, сперва покочевряжились, критикуя композитные луки, но глаза загорелись, Гунтер
незаметно подмигнул мне за их спинами.
Сторговались быстро, я плачу щедро, безопасность стоит дорого, а золота в подвалах
Амальфи пока что в избытке.
Перед обедом от ворот подали сигнал, на той стороне моста кричит и просит
позволения войти человек на тяжело груженном ослике. Я уже разобрался с защитой, вызвал
в памяти мост, сосредоточился и сказал четко:
- Человека на осле - пропустить!
Во двор въехал странный путешественник, странный потому, что за все время я не
встречал осликов, везде только кони, самые разные кони: мелкие, крупные, тяжеловесы,
легкие скакуны, могучие рыцарские, выносливые монголоиды - но кони и только кони. Если
не считать, конечно, мула отца Ульфиллы.
С ослика слез человек в сутане священника, усталый и покрытый дорожной пылью.
Был он похож на отца Ульфиллу, разве что постарше.
Глядя на меня снизу вверх, сказал с неимоверным облегчением:
- Вы и есть Ричард Длинные Руки?
- Ричард де Амальфи, - поправил Гунтер значительно. - А "Длинные Руки" отныне
только для самых близких.
Священник поклонился, в глазах восторг:
- В Зорре говорят о вас как о сосредоточении всех рыцарских доблестей! И вот мне
повезло вас отыскать... Сэр Ричард, я к вам с очень важным поручением.
- Каким?
Он покосился по сторонам, на лице смущение, сказал с запинкой:
- Некто... очень желающий вам счастья... велел передать... передать специально для
вас...
Он торопливо вернулся к ослику, развязал мешок и суетливо вытащил объемистый
сверток. Снова покосился по сторонам, вздохнул, но я не выказал ни малейшего желания
отослать рыцарей, и он принялся нерешительно развязывать сверток.
Ткань распалась, на свет появилась кольчуга дивной красоты. Сердце дрогнуло, в груди
растеклась сладкая боль. Кольчуга, очень искусно выкованная, никаких примет, но вязаная
рубашка, в которую завернута, отмечена едва заметным гербом, который здесь ничего
никому не скажет, но я-то знаю, кому он принадлежит!
- Это кольчуга, - сказал священник, - получила благословение самого прелата
Войтыллы! Ее не пробить копьем, мечом или топором, не берут ни стрелы, ни болты.
Человек, который носит эту кольчугу, никогда не знает усталости, ему не требуется сон, он
слышит намного лучше любого человека, чует запахи, как волк...
Вокруг восторженно охали и ахали, я с трудом превозмог боль в грудной клетке, сказал
сразу охрипшим голосом:
- Благодарю... Благодарю, оставь... А теперь иди отдохни, подкрепи силы. Фрида,
позаботься, чтобы патера накормили и напоили.
Он протянул обеими руками кольчугу:
- Мой господин, ее нужно одеть!
- Одену, - пообещал я. - Оставь. Я никуда сейчас не еду.
Гунтер внимательно посмотрел на меня, взмахнул рукой в латной рукавице:
- Аудиенция закончена. Лорд Ричард изволит соизволить отдохнуть. Все свободны. Я
сказал: свободны, мать вашу!
Голос его перешел в рык, все поспешно попятились, только священник остался и
держал кольчугу в вытянутых руках. Гунтер принял ее, глазами указал патеру на дверь. Тот
поклонился, удалился очень неохотно, обиженный.
Я повторил Гунтеру сломленным голосом:
- Пусть накормят... наградят... Словом, позаботятся. Он проделал такой путь...
- Надеюсь, не напрасно? - осведомился он. Наткнувшись на мой взгляд, сказал
поспешно: - Будет сделано, ваша... сэр Ричард. А что с кольчугой?
- Положи...
- Куда?
- Найди место. Но так, чтобы на глаза не попадалась. Он переспросил озадаченно:
- Спрятать в ваших покоях?
- Ну, - ответил я в затруднении, - где же еще? Заверни во что-нибудь неяркое. И
накрой, накрой, чтобы я не видел.
- Будет сделано, - повторил он совсем озадаченно.
Оставшись наедине, я тупо посмотрел вслед, взгляд уперся в дверь, мысленно все еще
вижу кольчугу, даже не кольчугу, а ткань со знакомым до боли гербом... Глупое выражение,
просто дурацкое, но сейчас я ощутил, что в самом деле может быть именно до боли. До
щемящей боли в груди, где ухитряется ныть сердечная мышца, что есть всего лишь насос для
перекачивания крови.
Но, тем не менее, болит, как живой червовый туз, пронзенный стрелой. Гунтер
поклонился, на лице нерешительность, усы обвисли, как у запорожского казака.
- И еще, ваша милость...
- Да, Гунтер.
- Вы хотели закончить осматривать ваши земли, но... осталась такая мелочь, что и
выезжать туда не стоит.
- Что? - потребовал я. - Договаривай! Когда такое вступление, то, сам понимаешь...
Он вздохнул, развел руками:
- Там узенький клинышек, ваша милость. Не стоит и внимания. В основном же с той
стороны ваши земли граничат с дружелюбными соседями. А земли Волка касаются ваших
земель меньше, чем в четверть мили!
Я помрачнел: если не предпринимаю ничего против Волка, то вовсе не потому, что
забыл, как он предательски захватил меня, а потом подверг жестокой пытке.
- После обеда поедем, - ответил я, - посмотрим.
- Ваша милость, - сказал он предостерегающе, - вам надо готовиться к турниру!..
Завтра рыцарский суд, а после него собирались на турнир... Какое копье подготовить?
- Не заговаривай зубы, - посоветовал я. - После обеда подбери крепких ребят. Да
побольше. Я не хочу, чтобы и на этот раз что-то случилось.
Обед проходил в странной спешке: все знают, что я завтра еду на рыцарский суд, а
оттуда прямо оправлюсь в Каталаун, где в предместье и будет знаменитый турнир, где
победителю достанется Большой Золотой Шлем.
Я вышел из зала, навстречу бежала шустрая Фрида, я поманил ее пальцем:
- Эй, лисичка!.. Фрида, ты мне нужна!
Она подбежала, быстрая и ладная, заулыбалась, глаза заблестели, пухлые губы
раздвинулись в обещающей улыбке, уже готовая на все вольности. Почти на голову ниже
меня ростом, придвинулась ближе и смотрит снизу вверх в мое лицо, прекрасно замечая, как
мой взгляд невольно скользнул за низкий вырез ее платья.
- Да, господин?
- Фрида, - повторил я, - э-э... что это я хотел сказать... У тебя что, на груди растут
волосы?
Она отшатнулась, сама торопливо заглянула в платье, где два нежных белых
полушария настолько оттопыривают платье, что несчастная никогда не научится играть на
баяне.
- Что вы, господин!
- Да? Гм, тогда это не на груди, извини, с такого ракурса расстояние смазывается... Ты
всех в замке знаешь?
Она потрясла головой:
- Ну, господин, не совсем уж и всех... Зато могу вам постелить ложе так, как никто не
постелет!
- Ангелину знаешь? - прервал я. - Анджелу?
Ее улыбка померкла, круглое личико вытянулось, а искорки в глазах погасли:
- Ангелину?.. Да, совсем немного. Ее мало кто видит, господин. Она... она редко
выходит наверх...
- Только по ночам, - сказал я и дал понять взглядом, что кое-что знаю. - Вот что,
отыщи ее и пусть немедленно ко мне.
Фрида отступила на шаг, щеки побледнели, глаза расширились. Я смотрел, как ее
тонкие руки прижались к груди в немой молитве:
- Господин!.. Не делайте этого!
- Почему? - спросил я. - Ах да, ты вот о чем... Нет, в постель тащить не собираюсь. Я
человек осторожный, да и не хочу ложиться с железным поясом на шее. Не эстетично, как
будто металлист какой, а я ведь теперь больше яппи ... Мне нужно дать ей кое-какие наказы.
Хотя, впрочем, ты у меня стала как бы управительницей по верхним этажам? Я видел,
челядью командуешь неплохо. Поручаю тебе сообщить Анжелине, что все деревни
Одноглазого - уже мои деревни. Я не хочу, чтобы им был причинен какой-то ущерб. Если
надо, можешь поспособствовать ее переселению из Амальфи в другой замок... например, к
барону Талибальду.
Личико Фриды прояснилось, она мило заулыбалась, в глазах и гордость от повышения
в должности, и радость, что не тащу Анжелину в постель.
- Я прослежу, господин, - пообещала она. - Вы мудро поступили, что сказали именно
мне.
- Да уж, я мудр, - согласился я. - А почему я угадал?
- Я не только знаю их всех, - сообщила она застенчиво. - Я все-таки... главнее. Нет, по
возрасту они все старше, но мало что видят в подземельях, а я везде... простите, ваша
милость!.. знаю больше...
- Еще бы, - кивнул я. - Ночи на Купалу... в смысле на Вальпургия, полеты на метле,
где кто-то сгреб... Оттягиваетесь по полной, да?
- Ах, - ответила она и подошла совсем близко, ее пальцы взялись за пряжку моего
пояса, - что все те Вальпургиевы в сравнении с той ночью, когда я оказалась в вашей
постели...
- Вернусь, - пообещал я, - тогда и попрыгаем. А сейчас, увы, труба зовет.
Лучники, что обедали последними, еще допивали эль, а конюхи уже выводили
оседланных коней на середину двора. На воротах нам прокричали вслед напутствие,
выказывая в первую очередь то, что на посту, блюдут, сторожат, враг не пройдет и не
проползет, не подкрадется.
Гунтер послал коня вперед, а мы - я, Зигфрид, Алан и Теодерих - ехали неспешно
плотной группой, Зигфрид развлекал рассказами, как они пересекали морской пролив на
торговом судне, замаскировавшись под пиратов, Алан в свою очередь рассказал о сражении
с дикими гномами.
Я догнал Гунтера:
- Что скрываешь, признавайся?
Он напряженно смотрел вперед, вздрогнул, повернул ко мне голову. Лицо вытянулось,
в глазах тревога:
- Ходят слухи, что к Волку прибыл старший сын. Что-то не заладилось на Юге. Боюсь,
ваша милость, нападения на ваши села со стороны Волка не случайны...
- А при чем села?
- Он принуждает их принимать его власть и платить налоги ему. Так уже получилось с
другими деревнями, вы же помните!
- А сейчас, когда прибыл сын...
Он кивнул, лицо стало злым:
- Боюсь, что Волк присмотрел для сын
...Закладка в соц.сетях
