Жанр: Электронное издание
Orl-gay10
...ру, но показывает, что хотя
огня еще вдоволь, но достаточно и мудрости, как этот огонь использовать. На груди золотая
цепь, не слишком толстая, толстую могут себе позволить и простые бароны, если достаточно
богаты, но сплетенная из колец с дивным изяществом, украшена драгоценными камнями, да не
вразнобой, а так умело, что даже я, слепоглухонемой в этом деле, ощутил неземную красоту,
поднимающую человека над любым зверем.
Широкий золотой пояс на животе скреплен такой огромной бляхой, что она же и щит,
закрывает уязвимое место, на плечах широкие, украшенные золотом полосы металла, что через
века превратятся в эполеты, а потом в погоны, но сейчас в самом деле могут защитить плечи от
ударов меча, как потом эполеты - от сабель, а погоны - от шашек.
Он уже был на середине холла, а я еще у ворот смотрел ему в удаляющуюся спину и
кланялся, кланялся, чувствуя со стыдом, что не так уж и много усилий надо, чтобы поклониться
такому человеку.
От телеги возчик сказал со значением:
- Это и есть наш господин, великий колдун Тимоти!.. Как он?
- Внушает, - признался я. Зябко передернул плечами, повторил: - Внушает!.. Он давно
у вас?
- Нет, - ответил возчик, ничуть не удивившись. - Такие могучие колдуны не служат
даже королям. Говорят, он предложил помощь нашему господину Лангедоку в обмен на
какие-то магические вещи. В этом замке, по слухам, их видимо-невидимо!
- Тогда понятно, - ответил я и посмотрел вслед колдуну, - тогда все понятно...
Колдун начал осмотр холла, прошелся вдоль стен и указал лангедоку на особые камни,
вмонтированные в стену. На этих камнях крепятся светильники. Я слышал, как он объяснил
Лангедоку, что благодаря силе этих камней, созданных в древних мастерских, светильники
никогда не погаснут.
Лангедок сразу же подозвал одного из рыцарей и велел привести каменщиков. Нечего
оставлять в покоренном замке вещи даже такой малой колдовской мощи. Мелочь, но и его
собственный дворец может украсить.
Чем-то они с колдуном похожи, оба массивные, от обоих аура власти, только у Лангедока
половину крупного лица занимают огромные брови и почти такие же огромные усы, а у
колдуна лицо выбрито с той особой тщательностью, словно он принимает королеву. Лицо тоже
суровое, со сдвинутыми на переносице бровями, губы крупные, хорошо и четко вырезанные,
такие называют обычно чувственными. Но у колдуна их язык не повернется назвать
чувственными или сексуальными: плотно сжатые, вообще плотные, словно вырезанные из
камня. Вообще все крупное: брови, глаза, нос, скулы, нижняя челюсть - хотя само лицо не
крупное, полный контраст Лангедоку, у которого морда втрое шире, зато глазки надо искать с
лупой на этой плоскости.
Осмотрев холл, начали подниматься по лестнице, так же внимательно оглядывая стены,
светильники, картины. Я тихохонько перевел дух: хорошо, что не пришло в голову заглянуть в
людскую, а оттуда в чулан, где гора старых тряпок, изорванных одеял, сломанной мебели и
прочего-прочего, совсем не древнего!
Глава 5
Во второй половине дня, вытирая пот со лба, взглянул на небо и оторопел. Трепет
прокатился по нервам, и душа моя уязвлена стала, как говорили древние. В небе за розовым
облаком, судя по его воспламенившимся краям, спряталось нечто необыкновенное, а не просто
солнце. Как будто аннигилирует алмаз размером с планету, необыкновенно яркие длинные лучи
бьют во все стороны, а там, облаком, длится непрекращающийся взрыв необыкновенной
чистоты, лучи пронзают мелкие беспечные облачка, что, как рябь, бегут по небу, достигают,
постепенно слабея, самого края небосвода.
А на земле, освещенной этим неземным светом, пылают, как будто вырезанные из
драгоценных камней, крыши далеких домиков, вода в озере превратилась в расплавленное
золото - такая же ярко-желтая, неподвижная, отражающая небо со сдержанным достоинством
благородного металла.
Я посматривал на небо со смесью восторга и недоумения. Только здесь, где каменные
громады не закрывают горизонт, где не надо смотреть на светофор и высчитывать секунды, не
надо замечать прущую навстречу по тротуару машину, лавировать в бегущей к троллейбусу
толпе, - только здесь можно видеть это дивное действо, уступающее по красоте и величию
разве что дню сотворения света.
И вот так, когда на земле кровь и трагедии, на небесах все равно такая эпическая красота,
такое немыслимое совершенство, что хочется сесть и заплакать от восторга и недоумения.
- Дик! - донесся чей-то вопль. - Помоги разгружать телеги!
Ничто не меняется, мелькнула мысль.
С Лангедоком прибыли и его пятеро сыновей, могучие такие дубы, все как один
звероватые, грубые, похожие больше на викингов, чем на рыцарей или вообще более
цивилизованных жителей благополучной области. Даже их отец выглядит в сравнении с ними
эдаким Леонардо да Винчи, гигантопитеки чертовы, даже не знаю, как справиться хотя бы с
одним, а они по одному не ходят.
Я время от времени напрягал глазные мускулы и суживал поле зрение, превращая глаз в
мощный трансфокатор. Таким образом я мог прочесть даже надпись на перстне Лангедока, но
лишь при условии, если тот неподвижен, как померший миллиард лет тому трилобит. Стоило
сдвинуться на миллиметр, надпись резко прыгает на милю, в черепе мозги переворачиваются от
попытки проследить за перемещением, а желудок поднимается к горлу.
Чтобы вот так издали всматриваться, нужно очень много свободного времени и таблеток
аспирина от головной боли. Главная беда в том, что зрение резко сужается, это знает всякий,
кто хоть раз в жизни смотрел в микроскоп или телескоп, а чтобы перевести такой же
пристальный взгляд на что-то другое, приходится возвращаться в обычное состояние,
отыскивать взглядом искомое, сосредоточиваться и лишь тогда начинать приближать его
взглядом, как будто выдвигаешь подзорную трубу.
В людской некоторое время длилась молчаливая борьба Марманды и прочих местных
женщин с прибывшими их заменить, но челядь Лангедока, гордая успехами своего господина,
быстро затуркала остатки туземцев и загнала в углы. Когда я пришел на обед, похлебку
разливал голый до пояса мужик поперек себя шире, обросший дурным жиром, тяжелые складки
свисают по бокам, а для груди понадобился бы бюстгальтер, если бы они уже существовали.
Он кивнул мне на свободное место за столом, кто-то поставил передо мной чистую миску.
Огромная поварешка с одного раза заполнила ее до краев, мощный аромат ударил в ноздри, я
поспешно зачерпнул, попробовал, мелькнула предательская мысль, что ради такого обеда
стоило замку сменить хозяина. Мужик оказался дивным поваром, уж не знаю, как он готовил
мясо и какие корешки добавлял, но я съел еще и попросил добавки. Мужик заулыбался,
довольный, налил мне снова, но прогудел предостерегающе:
- Слишком не наливайся, не наливайся... Оставь место для мяса по-бургундски.
- Не могу, - ответил я чистосердечно, - очень вкусно. Не могу удержаться.
Он улыбнулся шире, прогудел:
- Меня зовут Ихтиар. Когда захочешь перекусить между обедом и ужином - забегай.
- Спасибо, - ответил я. - Хотя вроде бы и совестно, но не утерплю. Тут за одни такие
запахи должны платить большие деньги!
Остальные довольно посмеивались, гордые и за своего Ихтиара, они-то каждый день
наслаждаются его кухней, уже привыкли, иногда и нос воротят, а по новичку видно, что они
пируют не хуже господ с верхних этажей.
Один из новеньких, худой и жилистый мужик, очень похожий на Ипполита, только не
лысый, огляделся по сторонам и сказал заговорщицки:
- А вы знаете, что еще не весь замок захвачен?
Вокруг загудели голоса, кто-то сказал сердито:
- Что за дурь? Господин Лангедок уже и пир велел устроить...
- Я говорю вам, что одна башенка еще в их руках!.. Самая высокая, там малая комнатка
для стражи, так вот там заперлись какие-то отчаянные и все еще отбиваются! Господин
Лангедок велел не тратить людей, а выставить охрану внизу. Если те не подохнут от жажды, то
спустятся вниз, а тут их и порубят...
Голоса зашумели громче, но вскоре все сошлись во мнении, что те, наверху, все равно
обречены. Вряд ли они захватили с собой еды и питья, а на такой жаре, когда башенка
накаляется в полдень под знойным солнцем, жажда начнет изводить уже на другой день. Но как
только спустятся вниз, их можно вообще просто расстрелять из луков и арбалетов, не рискуя
потерять хоть одного человека.
На заре человечества, когда обезьяна взяла в руки палку, остальные обезьяны начали
трудиться. Обезьяна с палкой стала феодалом. Потом заставила остальных обезьян выстроить
ей замок, назвалась сеньором, остальным же обезьянам пообещала крышу от других обезьян с
палками. Это, кстати, устраивало и обезьян без палок: пусть синяки и ссадины, а то и переломы
достаются этой обезьяне в замке. Ее могут вообще убить, а вот им все равно, какую обезьяну с
палкой кормить.
Челядины, как и муравьи, переселенные из одного муравейника в другой, тут же занялись
своим прежним делом с таким тупым равнодушием и спокойствием, словно и не покидали
прежний муравейник. Женщины из прежнего состава уцелели все, сейчас влились в прибывших
с таким же спокойствием и предопределенностью, как будто ничего не случилось. На самом же
деле уцелели бы даже мужчины, если бы сдуру и от излишнего усердия не схватились за
оружие, желая заслужить похвалу хозяйки.
Словом, жизнь уже к вечеру, да что там к вечеру - во второй половине дня уже течет так,
словно всегда здесь трудились и хлопотали эти люди, всегда на башенке высматривали гостей
часовые, разве что из ворот конюшни выводили одного за другим горячих коней, гонцы
мчались к уже расколдованному мосту, чтобы достигнуть самых дальних лордов "зеленого
клина" и пригласить на пир в честь взятия замка проклятой волшебницы.
Чтобы не запрягли в работу, я с самым что ни есть целеустремленным видом ходил по
замку, изображая очень занятого и спешащего по делам, иногда брал на плечо какую-нибудь
штуковину и делал вид, что несу по чьему-то указанию. В неразберихе первых дней сойдет, это
потом меня присобачат к какой-нибудь постоянной работе, хрен голову поднимешь к небу,
сейчас же я и без всякого исчезничества исчезник...
Слушая обрывки разговоров, сделал вывод, что в той самой высокой башенке
забаррикадировались трое или четверо воинов. Судя по тому, что маленького лорда отыскать не
удалось, хотя перерыли весь замок, он тоже там в башне с последними защитниками.
Несколько попыток прорваться на волне первого успеха закончились неудачей: по узкой
винтовой лесенке можно подниматься только по одному, к тому же спираль против часовой
стрелки, к стене прижимаешься правым плечом и локтем, ну никак не размахнешься, в то время
как защищающийся легко бьет с правой.
После того как трижды лестница оказалась залита кровью, а изрубленные скатывались по
ступенькам, образовав стонущий и барахтающийся вал, Лангедок выставил в коридоре
надежную охрану и сказал, что, если там наверху хотят сдохнуть от голода и жажды, он мешать
не будет. А вообще он советует им там перерезать себе глотки, все равно их здесь ждет
кровавая баня.
И вот уже весь день они защищают свою башенку, свое пространство, состоящее из одной
маленькой комнатки под самой крышей. Стражи, которые от скуки начали играть в кости,
время от времени поднимают шум, бряцают оружием, мол, мы не спим, пусть и те гады вверху
не спят, готовятся отражать атаку.
Я прикидывал, кто бы это мог быть, по моим раскладкам получалось, что уцелели самые
стойкие и умелые: Винченц и Адальберт, их нет среди убитых, а также двое-трое из челяди,
которых я так и не обнаружил. Жаль, если Раймон или Лавор погибли, но, возможно, просто
сбежали в села: не дело сражаться, когда уже все захвачено, их прямой долг - кормить и
обслуживать господ, кто бы ими ни оказался.
Весь день я выказывал усердие и преданность, таскал взад-вперед тяжелые мешки,
выносил из замка и бросал в костер обломки побитой мебели, впрягался в телеги и
перетаскивал их, не запрягая коней, в более удобные места, что вызывало одобрительные
выкрики лангедокцев. К вечеру прибыла новая партия челяди из усадьбы сыновей Лангедока, у
его старших сынов усадьбы так далеко одна от другой, что челядины знакомились только здесь.
Прибывшие принимали меня за своего, а когда узнали, что я единственный уцелевший из
челяди прежней хозяйки и как именно уцелевший, прониклись ко мне сочувствием и
симпатией.
Я помогал сортировать доспехи и оружие, собранные с убитых, почти все можно
поправить в кузнице и снова носить, кое-что нуждается в умелой работе оружейника, и совсем
мало такого, что годится только на перековку в подковы или железо для хозяйства, как вдруг
услышал знакомый голос. Потихоньку оглянулся, оторопел.
С коня слезает худой человек в богатой одежде. На земле он снял шляпу, на солнце
блеснул голый, как колено, череп. Уши большие и мясистые, и по этим ушам я наконец
вспомнил этого человека, которого уж никак не ожидал увидеть: Джулиан Дейз, кастелян
крепости Валленштейнов, подлый предатель, что передавал все секреты леди Элинор!
Я поспешно уронил голову, чтобы не видеть его морщинистого лица с крохотным
старушечьим ртом и чтобы он не увидел моего. Осталось впечатление, что мешки под глазами в
три ряда стали еще темнее, а сеть крупных и мелких морщин - глубже, как иллюстрация, что
нелегка жизнь двойного агента, а в этом случае так и вовсе тройного.
Двое воинов ухватили коня за повод, а знатный рыцарь из свиты Лангедока поклонился,
как старому знакомому.
- Сэр, - сказал он почтительно, - граф ждет вас в верхних покоях.
- Это которые занимала леди Элинор? - спросил Джулиан с усмешкой.
- Не знаю, - признался рыцарь, - я никогда не бывал у нее. Позвольте, я проведу вас.
Граф лично хочет поблагодарить вас за помощь с захватом этого замка.
Они должны были пройти мимо нас, я ухватил помятую кирасу и, прикрыв ею лицо, понес
в кузницу. Там уже груда покореженного железа, я бросил в кучу и направился к воротам.
- Эй, парень, - сказал кузнец вдогонку, - ты куда?
- Меня вызвал колдун, - ответил я вполголоса, ликуя, что новый кузнец не знает меня
по имени.
Он огляделся.
- А где он?
- Он зовет мысленно, - ответил я так же таинственно, - он так же мысленно может
превратить тебя в жабу!
Он охнул, отшатнулся, а я опустил голову и быстро-быстро пошел, отворачивая лицо, к
распахнутым воротам. Сердце колотится, как у пойманного волком зайца. Кастелян, в отличие
от остальных, хорошо знает меня в лицо. Какое-то время не будет замечать меня среди прочей
челяди, все-таки видел меня только в доспехах, а если без доспехов, то в дорогом платье
благородного сословия, но все-таки мой рост и мое сложение в конце концов привлекут...
могут привлечь внимание.
И тогда, сказал я себе трезво, уже не отделаюсь так легко, как отделался в застенке леди
Элинор. А там отделался так, что более чувствительный всю жизнь просыпался бы от
собственных воплей.
Пересидев в людской, даже в чулане, срок, за который кастелян должен был пройти через
холл и подняться на верхние этажи, я еще долго, как премудрый пескарь, выглядывал из норки,
прислушивался и принюхивался, стараясь засечь присутствие этого трижды проклятого
предателя.
Остаток дня тянулся мучительно долго, наконец в небе разыгралось грандиознейшее
представление заката, такого же кровавого и страшного, как и резня в замке. Кровью
забрызгало западную часть небосвода вплоть до зенита, но и на восточной зловеще застыли
пропитанные кровью облака. Сворачивалась и темнела кровь медленно, звезды проступали
нехотя, едва мерцающие через туманную дымку.
В замке, к моему облегчению, буйное веселье начало стихать, устали, перепились. Я
отыскал в чулане длинную крепкую веревку, на кухне спер две фляги, наполнил водой и все
сунул за пазуху. Когда поблизости никого не оказалось, отступил в тень, прислушался: пьяные
вопли на втором этаже, из людской доносится хохот, песни.
Задействовав на треть мощности запаховое зрение, чтобы не слабеть от приступов
тошноты, я начал продвигаться вдоль стены, неотличимый от нее, как хамелеон. Дважды
вываливались навстречу пьяные, один раз двое провели пьяную и хохочущую Франлию, платье
на ней разорвано как сверху, обнажая белые груди, так и снизу вдоль бедра, из-за чего она
сверкает им, как Синди Кроуфорд.
Я выбирал места, куда не сунутся, эти люди предсказуемы, заранее могу сказать, кто что
скажет и что сделает, так что пробрался через холл, поднялся по лестнице, на четвертом этаже
на площадке расположилось пятеро крепких ратников. Двое бросают кости, но трое наблюдают
за ними, не убирая пальцев с рукоятей мечей и топоров.
Один сидит прямо на верхней ступеньке лестницы, я поколебался, но игроки заспорили,
голоса стали громче, яростнее. Он с интересом на глупой морде повернул голову, я рискнул и,
прижимаясь к стене, бесшумно поставил ступню ему между расставленных ног и тихохонько
проскользнул мимо, едва не растоптав ему помидоры.
Трупы убрали, но запах жуткий: пахнет пролитой и уже разлагающейся кровью. Ступени
блестят, я поднимался осторожно, лесенка узкая, поворот вскоре скрыл от часовых, но еще два
винта, пока приблизился к двери.
Снизу донесся злой вскрик, несколько голосов заспорили. Я быстро поскребся по двери,
выждал чуть и сказал тихонько:
- Свои!.. Впустите.
Очень долго не отвечали, затем слабый голос ответил с той стороны двери:
- Кто... свои? У нас своих не осталось.
- Осталось, - прошептал я. - Это я, Дик.
С той стороны голос ответил после паузы:
- Ты предатель.
- Дурак, - ответил я. - Я был в темнице, когда взяли замок. Так кто им открыл ворота?
Может быть, ты?
Я ожидал с той стороны возмущенный рык, но голос ответил еще слабее:
- Мы не знаем... кто. Но и тебя... не впустим.
Я наконец узнал голос, хотя он звучит непривычно вяло:
- Раймон, ты?.. Да поверь же, дурак!.. У вас нет шансов!.. А со мной у вас на одного
человека больше. К тому же...
Я замолчал, он спросил после долгой паузы:
- Что?
- У меня есть план, как выбраться, - ответил я. - Кроме того, мне тяжело стоять здесь
с флягами воды!
За дверью как будто голоса, совсем тихие, шепотом, металлическая дверь мешает
термозрению, но вроде бы рядом с крупной фигурой появилась маленькая, понятно, Родриго...
странно, что не видно других. Хотя, если судить по запахам, там настоящий ад...
Дверь дрогнула, я поспешно вернулся к обычному обыденному зрению. В щели блеснуло
острое жало меча, створка отодвинулась шире, я потихоньку вдвинулся, стараясь не делать
лишних движений. Рука тут же бесшумно захлопнула дверь. Даже заглушив запаховое зрение, я
едва не задохнулся от смрада в этой тесной комнатушке.
Раймон, весь забинтованный, засохшая кровь испятнала тряпки, изможденный и худой,
смотрит недоверчиво, за его спиной прячется маленький Родриго, смешной и нелепый в
пышном костюмчике маленького господина. На единственной лавке лежит, закрыв глаза,
Винченц. Я думал, что он убит, но при моем приближении приоткрыл глаз.
- Раймон... - прошептал он, - убей его... убей, пока не поздно...
Я вытащил флягу, передал Раймону.
- Пей. Только не все сразу.
Вторую флягу дал мальчику, он принял ее с достоинством, я догадался, что ему отдавали
всю воду, пока не кончилась, если, конечно, была. Наверное, была, он не выглядит таким уж
изможденным. Впрочем, он единственный, кто не изнемогает от ран.
Раймон шагнул к Винченцу с флягой, я сказал грубо:
- Он же подыхает. Оставь, побереги воду.
Раймон ответил с укором:
- Дик, как ты можешь?
- А что, могу. - Это нехорошо! Это не по... - он запнулся. Выговорил с трудом: - Не
по-христиански!
- А что, - спросил я с раздражением, - я похож на кумранина?.. Я - современный
христианин. Апгрейденный. Мне если кто по правой щеке, так я тому челюсть выбью, ноги
переломаю, кишки выпущу, а потом еще и еретиком объявлю... чтоб на могилку плевали.
На синюшных губах Винченца словно бы проступила слабая улыбка, похожая на
невеселый оскал.
- Ты... - прошептал он, - не тот... за кого выдаешь...
- А тебе это важно? - ответил я грубо. Он закрыл глаза.
- Нет, - прошептал он, - мне уже ничего не важно... Если сможешь, позаботься о
мальчике...
- Сдыхай, скотина, - ответил я. Повернулся к Раймону: - А ты стой неподвижно. А
еще лучше - сядь.
- Зачем? - спросил он непонимающе.
- Сесть! - велел я голосом феодала, и он плюхнулся задом на ноги Винченца с
готовностью вышколенного пса. - Не двигайся... Здорово тебя отделали...
Он дернулся чуть, когда я возложил на него ладони. Холод прокатился по моему телу,
однако сердце застучало тут же чаще, теплая кровь пошла на периферию, а Раймон вздрогнул
сильнее, прислушался к себе, неверяще пощупал руки, плечо.
- Ты... ты что, великий лекарь?
- Сей тайны тебе знать еще рано, - ответил я сурово. - Зело мал умом и невелик
ростом. Не по рылу, в общем. Там, внизу, полагают, что вас здесь десяток. А ты один, и то весь
дохлый!
- Еще Винченц, - ответил Раймон. Он ощупывал себя, осторожно прикасаясь к местам,
замотанным окровавленными тряпками, заранее морщился, но глаза распахивались все шире и
шире. - Ты помочь ему можешь?
- Его уже черти в аду ждут, - ответил я. - С вилами наготове. И смолу кипятят в самом
большом котле!
Раймон быстро оглянулся на Винченца.
- Дик, он умирает!
- От проникающей простуды грудной клетки, - ответил я голосом профессионального
медика. - И еще у него в боку засел наконечник... Да, все проходит... Но кое-что застревает.
А он что, не знал, что когда берешься за меч, то другие могут взять копья?
Винченц проговорил с огромным усилием:
- Не доверяй ему, Раймон... А вдруг вода отравлена?
Раймон вздрогнул, побледнел. Я сказал ему зло:
- Ты совсем дурак? Дай, отопью половину!
- Он мог принять противоядие, - донесся затихающий голос Винченца. - Не верь...
Родриго смотрел на меня распахнутыми глазами. Раймон начал сдирать с себя повязки,
ахнул, обнаружив под ними на месте ран багровые рубцы.
- Но зачем, - спросил он непонимающе, - тогда было лечить? Он же по-настоящему
вылечил, а не просто унял боль!.. У меня все заросло, как будто меня месяц лечили!
Я насторожился, поднес палец к губам. На лестнице слышались осторожные шаги. Раймон
начал прислушиваться, я сказал ему резко:
- Отойди к той стене. Стань в угол и защищай Родриго.
- А ты?
- Сам увидишь, - ответил я. - Доверяй мне, дурак. Только отдай свой меч, а то
уронишь на ногу.
Он поколебался, смерил меня недоверчивым взглядом, потом скосил глазом на грудь, где
вздувается багровая полоска на месте глубокой раны, взял Родриго за плечо, отвел в угол и,
загородив его всем телом, выставил перед собой топор. Держал он его как кухарка веретено, я
перехватил безнадежный взгляд Винченца, что, даже умирая, силился встать и встретить врага
лицом к лицу.
Шаги на лестнице хоть и осторожные, но больно тяжелые. Я потянул носом,
сосредоточился, в странном причудливом мире запахов по ту сторону двери трое несут
деревянную колоду, еще двое следуют сзади с обнаженными мечами. Полноценное бревно
тарана не встащишь по крутой и очень извилистой лестнице, колода и то царапает за стены.
Даже ею не ударишь как следует снизу вверх...
- Трое прут таран, - сказал я шепотом, - за ними всего двое. Замрите и не
вмешивайтесь... уроды.
Там все трое подняли таран и с усилием замахнулись для удара. Я отдернул засов и
рывком открыл дверь. Колода влетела, не встретив сопротивления, ударилась о пол и проехала
юзом почти к ногам Раймона. Трое, не ожидая такого подвоха, повалились в комнату, за ними с
криками бросились двое, но они тоже опешили, потеряли драгоценные мгновения, а я двигался
с максимальной скоростью бил точно, слышался звон, треск, хрипы, и через минуту я
перепрыгнул через их тела и, закрыв дверь, быстро задвинул засов.
Раймон тоже перепрыгнул через колоду и оказался со вскинутым топором возле меня.
Глаза его пылали огнем, лицо совсем безумное, я отодвинулся и сказал предостерегающе:
- Эй-эй, не берсеркси!.. В смысле не берсеркствуй. Тут без берсерксизма надо. А то ногу
себе отрубишь... Да хорошо, если только себе. Правда, можешь той подыхающей скотине на
лавке.
Он пришел в себя, лицо все еще ошарашенное, уставился на стонущие и барахтающиеся
тела.
- Это... ты их?
- Нет, - ответил я, - это они сами. Стыдно им стало, понял?
Один пытался подняться, обеими руками держался за голову, между пальцами бегут
красные струйки. Повернулся, обводя всех вытаращенными глазами, я узнал одного из воинов
Лангедока, что пришли с последним пополнением.
- Что за...
Его пальцы нащупали на поясе рукоять ножа.
- Свободен, - сказал я.
Лезвие моего меча ударило в основание шеи. Голова слетела и, подскакивая, подкатилась
к лавке, где вяло шевелил руками Винченц. Он с трудом повернул глазные яблоки, уже и это
движение дается с трудом, просипел:
- Да... курицу он не мог зарезать... сволочь христоснутая...
Не отвечая, я переворачивал остальных, каждому втыкал в горло меч, уже и Раймон начал
смотреть с отвращением, зато Родриго таращился с испуганным восторгом, а Винченц следил
со странным выражением на лице.
- Я спасаю их души, - объяснил я благочестиво, - раньше уйдут к господу, меньше
нагрешат.
Раймон смотрел на меня с почтительным страхом.
- Как... Как ты сумел?
Я отмахнулся, а с лавки донесся слабый голос:
- Это были простые ратники... Раймон... Вроде тебя, дурака...
Раймон посмотрел на него, потом на меня. Медленно в его глазах росло понимание, что я
не простой и уж никак не ратник. Мне показалось, что он готов преклонить передо мной
колено, но вместо этого сказал умоляюще:
- Дик... кем бы ты ни был... хоть чертом... спаси Винченца!.. Он умирает!
- Пусть, - ответил я зло. - Ты не видел, что он со мной проделывал? А там все
нормально: жил дураком и умер в пятницу.
- Но ты жив и здоров! - воскликнул Раймон. - А он сейчас умрет... Он уже умирает...
Из-за его спины вышел Родриго, глаза сверкают обожанием, вот это я люблю, но он тоже
сказал просительно:
- Дик, если ты можешь, спаси его!
Я покачал головой, злость не уходит, и хотя жизнь и окружени
...Поділитися у соцмережах
