Жанр: Электронное издание
Luknat01
...ан из
управления завода "Сильвинит", дело бы благополучно избежало возбуждения. Не смотря на
вопли подростков, что, мол, ерунда, и сами разберемся (весьма подозрительные), несгибаемая
дама вынудила-таки замордованных ночным дежурством ментов сесть за бумажки. И механизм
правосудия, пусть и крайне недовольный тем, но пришел в действие, толкнув шестеренку,
какой в нем являлся Пашка с утра пораньше обходить необозримые просторы своего участка.
ГЛАВА12.
Заготовкой дров Рэн увлекся и отвлекся, однако, главной его целью были поиски Беаты.
Сегодня Рэн намеревался посетить рынки и "Миф".
Хозяйка же отправилась за молоком, а оставлять без присмотра двор Рэн не решался, к
тому же, он обещал не уходить до ее прихода - не учел старушечьей черепашьей скорости.
К счастью, Анна Ильинична оказалась особой энергичной и вернулась до полудня.
Оглядела все тем же суровым взглядом заметно подросшую поленницу:
- Рукомойник в сенях. Шибко угощать не чем, уж прости. Если домашним не
побрезгуешь, а так - и водки налью. На такой случай берегу.
- Да я не пью, - пожал плечами Рэн, но в дом пошел, помыл руки, вытер чистой
ветошью.
С сеней дверь вела прямо в малюсенькую кухонку. Половину ее занимал очаг,
запрятанный в каменную, заштукатуренную трубу - печь. Вдоль стены стояли мешки с мелкой
картошкой, чугунки с очистками; старый буфет тускло отсвечивал слюдой стекол; у одной из
стен стоял белый шкаф, похожий на металлический ящик; две двери открывались в небольшие
комнаты с низкими потолками, а по полу туда вели пестрые, самотканые коврики. Свет в
окошко едва пробивался сквозь кусты сирени.
Анна Ильинична шлепнула Рэна легкой старушечьей рукой по лопаткам, мол, проходи в
комнату. Он подчинился.
Если в кухне все заставлено было утварью, мешками, пластиковыми и консервными
банками, чем-то, что показалось Рэну мусором, но для старушки, очевидно, имело ценность в
хозяйстве, то в комнате царила чудесная пустота. Не смотря на низкий потолок, она была
просторна. Высокая кровать, вся в белом кружеве, с горкой подушек; потрескавшийся
шифоньер с большим зеркалом, сервант и комод с безделушками. Кругом вышитые салфетки,
на полу - пестрые дорожки, а в центре - круглый стол, покрытый кружевной скатертью.
На стене портреты: самой Анны Ильиничны, только молодой, с косою в виде короны
уложенной на голове, и, видимо, мужа, в строгой одежде, подобную которой носят тут
стражники. Под портретами тряпичные цветы в высоких стеклянных вазах. Впрочем, Рэн уже
привык к тому, что стекло здесь дешево и его везде много, вон окна какие в домах - в
человеческий рост.
- Ну, коль не пьешь, так просто - ешь. Степан Андреич - покойник, - проследила
старушка взгляд Рэна. - В войну погиб. Еще в сорок втором. Тридцати не было - похоронка
пришла, - Она поставила перед Рэном дымящуюся картошку, какие-то зеленые длинные и
красные круглые плоды, соль и порезанное сало. - Чем тебя поить, непьющего? Чего уж, и
вина не пьешь?
Ну, вино-то Рэн пил. Правда, мать чаще всего разбавляла вино водой. Не из жадности,
просто когда Рэн покидал дом, он был почти еще ребенком, и Рэн так привык, пьянеть же не
любил. Однако, в этом, Битькином, мире все время приходится быть на стороже.
-... Ну вот, тогда: молока с малиной позузли, - Старушка присела на стул против Рэна,
разглядывая его строго и пристально, изредка посматривая на меч у дверей, - Сабля у тебя
там, ли че? - наконец решилась она, - Ну, орудие какое?
- Меч, - не стал запираться Рэн.
Анна Ильинична кивнула, будто ответила на какой-то свой вопрос. Потом ушла в другую
комнату и вернулась со стопкой одежды и кроссовками в руках:
- Ребята, оно, конечно, хулиганье. Дрянь - не ребята. Мне до их с тобой дел - дела нет.
Только в таком виде тебе после вчерашнего ходить - резону тоже нету. Коли убивец ты какой
- Бог меня накажет за то. Конечно. А так... Железяку свою спрячь где лучше, и одежонка
приметная больно. Вот: у Прокопьевны внука футболка да штаны с обувкой. Опять же косы
твои. Хвост твой, говорю, девчачий, состричь надо - больно приметно для Солнцекамска. Тут
таких хвостатых - штук пять от силы. Бандюги твои тебя ищут - аж носом землю роют. Да и
Пашка участковый рыщет, волчара чисто. Он - парень неплохой. Безголовый, правда, и
бестолковый. Но служба у него такая - тебя ловить. Сам-то - неместный?
Рэн покачал головой.
- Ну, надо - так оставайся, квартируй. Коли надолго - спрошу у Плеховны, сколько с
квартирантов берет. У нее всегда - полон дом.
Рэн запрятал меч в огороде, под иргой, глубоко загнав в землю. Обмотать ножны баб
Нюра дала полиэтилена. Оказывается есть здесь такая волшебная материя - не гниет. Что ж
делать - хозяйка права. За все время пребывания в городе Рэн ни разу не заметил ни одного
человека с оружием. Только у стражей - небольшие, но, видимо, прочные, гладкие палки. С
его полутораручником мудрено затеряться в толпе. А теперь от дома пенсионерки Забелиной
шел себе мальчик как мальчик: в белой футболке "Рибок", в синих потертых "Кевин кляйнах"и
китайских кроссовках с гордым "Адидас"на боку. Ветер лохматил темные волосы со стрижкой
а ля сороковые годы ( волосы спереди длинные волной зачесаны назад, на затылке -
короткие). А безопасность свою придется пока обеспечивать парой кинжалов. Впрочем, кто бы
еще узнал его в этом прикиде.
Тонечки все не было. Небо затянуло тучами, и поэтому, не смотря на белые
солнцекамские ночи - уже стемнело. Капли дождя скатывались по стеклу с противной
монотонностью.
Эрих косился на хозяйку с непониманием: уже двадцать минут, как он вошел на кухню, а
тарелочка пуста. Рыжий, не склонный к меланхолическому философствованию и
психологическому анализу, гортанно мяргнул и, прыгнув на подоконник, бесцеремонно
толкнул локоть Инны Георгиевны.
Та быстро и нервно шагнула к холодильнику и, постукивая десертной вилкой, разложила
отварное рыбное филе по кошачьим мискам.
Клеопатра Федоровна сунула в дверь изящную трехшерстную мордочку и с недоумением
подняла крыжовниковые глаза на светловолосую стройную женщину в теплом сине-сиреневом
халате: ее блюдце оставили пустым. Эрих многозначительно обменялся взглядами с сестрой:
хозяйка молчала, просто наложила еду и даже не позвала, не пригласила к столу, а снова
отвернулась к окну.
Рыжий только фыркнул на них и принялся грубо и вульгарно насыщаться. Время от
времени он дергал порванным в драке ухом: его беспокоили доносящиеся с улицы звуки -
похоже, кто-то чужой покушался на давно завоеванные территории.
"Безмозглый, трущобный самец"- лениво прищурился Эрих.
"Кастрат", - привычно отсалютовал Рыжий.
Оба ревниво покосились на Клеопатру Федоровну.
Двор мок и темнел. Сирень качала отцветающими гроздьями. В полуразрушенной беседке
вспыхивали огоньки сигарет. Инна Георгиевна в очередной раз протерла очки, прищурившись,
вгляделась в темноту. Да, нет, там слишком взрослая компания для одиннадцатилетней
девочки.
Инна Георгиевна хмурилась и изредка ловила себя на том, что постукивает ухоженным
ноготком по глянцевому боку керамического цветочного горшка.
И, все же, в полуночном ожидании были и приятные моменты. "Я чувствую в себе
жизнь", - отметила Инна Георгиевна с некоторым умиротворением.
Тонечка появилась в одинокой жизни сорока восьмилетней учительницы музыки около
трех месяцев назад. К тому времени, жизнь Инны, по ее мнению, окончательно превратилась в
кошмар. Новая директриса и бесконечные интриги на работе, болезни родственников, пусть и
живущих далеко от нее, трагическая гибель Снеговичка, котенка Клеопатры Федоровны;
непонимание вечно собою и своими семьями занятых подруг; солдафонство последнего
"lover"с неизящным именем "Витек"и, безусловно, одиночество.
Одна из бывших учениц предложила в качестве спасательного круга своего племянника из
Подмосковья в квартиранты. Тот писал какую-то то ли кандидатскую, то ли докторскую по
калийной промышленности. Племянник был тридцати трех лет, длинен, мрачен, выпуклолоб и
звался Богданом. Поначалу имя Инне казалось символичным. Она спешила домой легкой
походкой, и смех ее обрел утраченную было глубину и бархатистость. Но со временем все
как-то незаметно испортилось. Богдан избаловался, закапризничал, раскомандовался.
Инне Георгиевне начало казаться, что в ее уютную квартиру, с разросшимися цветами,
циновками и милыми безделицами, вошел кто-то страшный и чужой, в заляпанных грязью
кирзовых сапожищах. Ей стало душно, страшно... К счастью, вскоре у кандидата кто-то умер в
Саратове, и он уехал вступать в права наследства.
С облегчением скользила Инна по чистым теплым половицам, притрагиваясь кончиками
пальцев то к рамам картин, то к полированной крышке фортепьяно, то к вишневому лаку нецке.
Казалось, от этих прикосновений, как от касаний волшебной палочки, все возвращается на свои
места.
Но на свое место вернулось и одиночество. А с ним истерики, слезы, отчаянье...
Пожаловалась "трахарю"(Ну не любовником же его называть? У любовника шире круг
обязанностей,,,) по телефону, а он в ответ: "А я люблю веселых женщин!". Обида...
Тонечка вошла в жизнь незаметно, потихоньку, исподволь. Девочка жила этажом ниже.
Многодетная и многопьющая семья. Что ребенок ест, пьет, во что одет, да и где спит - никого
толком не волновало. "Можно, тетя Инна, я у Вас посижу?", "А я Вас жду, тетя Инна!"..
Котенком молчаливым пригрелась, притулилась, прижилась. Раньше обитала у Шурейки,
тоже холостого, забавного такого, на Бармалейку из мультфильма похожего, соседа из
двенадцатой квартиры. Тот не церемонился особо: гонял Тонечку за хлебом, припрягал и пол
помыть, и мусор вынести, но подкармливал. Своей холостяцкой едой.
Инна Георгиевна, конечно, "Маленького принца"читала и осознавала ответственность "за
того, кого приручил". Но общество тихой Тонечки, незамысловатые беседы с ней "за жизнь",
приятная роль "благодетельницы"гнали прочь тоску, приступы депрессии и истерик. Потом
подруга принесла кое-какие платьица, кофточки своей подросшей дочери: все это подогнали,
приладили. В день рождения наготовили вкуснятины. "Ведь она такого никогда не ела
раньше..."- сжалось у Инны сердце...
Иногда Тонечка начинала раздражать женщину. Просто тем, что есть. Тем, что
постепенно становилась как бы чем-то постоянным, чем-то навсегда. Надоедала...
Но потом думалось о том, что "нашли друг друга", о материнском счастье, причем, дочь
(?) сразу же была взрослой, подругой, славно же? И о человеческом долге, и о конце
одиночества.
... Тик-так. Тик-так. Кап - кап -кап. ..
Маленькие обезьянки-перечницы шепчутся на клетчатой салфетке. Рядком расписанные
разделочные доски, низко свесившийся абажур уютно очерчивает мир кухни. В ванной
бархатисто светятся бутыли шампуней и гладкие новые упаковки мыла, дышит теплом титан,
пушисты полотенца. В шифоньере, старинном, важном, рядком наряды. "Мэри Кей"на
туалетном столике. С пластиночной обложки следят за ней огромные тревожные глаза
знаменитого певца. У нее есть и фотокарточки, где они вместе. Юные, талантливые,
влюбленные, в костюмах в стиле "диско". Она не выставляет их напоказ. Если он - за
границей, в Москве, на экране телевизора, а она - в заштатном городишке, просто учитель -
это совсем не значит, что жизнь не сложилась. Жизнь, если и не сложилась - то в другом. И в
этом, в другом, у него - так же.
Как-то был в соседнем городе на гастролях, написала записку, пропустили в гримерку.
Оба были искренне рады и долго говорили, взявшись за руки. Сердечный друг, он так же
одинок, и горькой усталости полны его когда-то озорные и сумасшедшие глаза. "Приходи еще,
приходи обязательно!"Хвастаться этим? Обменивать теплое зерно воспоминаний о старой
дружбе на фальшиво-завистливые "Охи"и "Ахи".
Где же? Дождь не проходит. Хорошо, что отдала Тонечке зонтик. Вот уж, на что мне три
зонта? Внезапно представилось, что самой ей одиннадцать лет. У нее волосы до плеч,
завиваются непослушно, кверху, длинные гольфы и лакированные полуботинки. Дождь плещет
по листьям сирени. Она прыгает через лужи. Ноги тоненькие, легкие, и мерзнут коленки. Чуть
страшновато, что уже темнеет. Но зато как радостно-тревожно бьется сердце: "Что-то
впереди...Что-то впереди!.."
Инна Георгиевна улыбнулась.
В дверь позвонили. Метнулась было: "Тонечка!". Одернула себя и пошла к двери, сурово
нахмурившись. Не лучше ли изобразить, что уже легла? Да, ну, это уже излишне.
Пришел Шурейка. Нервно почесывая брюшко сквозь застиранную рубашку, прошлепал к
столу. Пристроился как на жердочке на стул.
Предложила кофейку. Достала маленькие чашечки и блюдца. Печенье в вазочке,
порезанную колбаску, батон. Посетовала меж хлопотами, что вот, долго нет Тонечки. Шурейка
заерзал, запыхтел, схватился за спасительную чашку и обжегся.
Ты тут же поняла: что-то случилось. Что-то случилось снова. Снова жизнь преподносит
очередную гадость. Начала шутить, растягивая слова, любезничать. Мол: вот и я, заходи, беда.
- Тонечка украла у меня пятьсот рублей, - будто выдернул кирпичик из-под самого
низа высокой башни. И посыпалось все, посыпалось. Неуклонно.
Она даже не подумала, что глупо разменивать деньги в магазине в их же доме на первом
этаже. Где все продавцы - старые знакомые.
Отправилась на рынок, накупила всяких мелочей: купальник, топик, заколку...
Все сыпалось и сыпалось, песком между пальцев.
Пошли к Тонечкиным родителям, надеясь в тайне на раскаянье, слезы, на то, что все еще
можно вернуть, вставить кирпичики в сказку про бедную сироту и добрую крестную...
Девчонка лупила стеклянными "честными"глазками, хлопала ресницами. Нет, не брала.
Слезы. Как можно?! Как можно ее подозревать? Ловила пальцами соленые струи, сбегающие по
щекам. И будто не понимала, что взрослые безнадежно отчетливо видят, что она лжет. И что
ложь эта для нее - привычка, возможно, уже натура.
"Да че там..."- вздохнул ее отец и задрал рукава Тонечкиной кофты. Сквозь туман Инна
Георгиевна едва слышала историю о том, что видимо виноваты прошлые квартиранты
Тонечкиного отца, которые варили у него анашу, а когда, в конце концов, он их выгнал,
пообещали всех его детей посадить на иглу. Вот и...
- Забирай свои вещи, - отсутствующим голосом произнесла Инна Георгиевна. И, глядя,
как деловито и спокойно Тонечка собирает подаренные блузочки, юбки, белье, поймала себя на
мысли, что следит, как бы девочка чего не утянула, и ужаснулась этому.
И захотелось ей вернуться туда, где у нее были белые ажурные гольфы с помпоном; где
утром она засовывала под кран пионерский галстук, а потом с шипением проводила по нему
утюгом. Поднимался пар, и цвела за окном акация.
Дождь стекал по стеклу, и все мысли, которые были в ее голове и все чувства, которые
были в ее сердце были слишком грозными и безрадостными для обезьянок-перчниц, абажура,
трех кошек и клетчатых салфеток. И даже для того, чтобы плакать.
Наверное, все дело в особых свойствах знойного воздуха. Он имеет свойство колебаться,
вибрировать и, от того, искажать видимое. Иного объяснения примерещившемуся Ангелине
Игнатьевне Лыковой, дежурной переезда и Екатерине Ивановне Свежак, пенсионерке
возвращающейся с садового участка, а так же, по слухам, еще доброй дюжине очевидцев,
просто нет.
Разве что еще на штучки загрязненной экологии или опыты секретных лабораторий над
психикой солнцекамцев все это можно списать: и летучий корабль, который видели почти все
жители города и Это вот еще. А может, все-таки, воздух? Булгаков вон описывает подобный
случай на Патриарших прудах.
А дело было так. Ангелина Игнатьевна, приятная женщина лет тридцати восьми, мать
сына-подростка и жена рабочего МПО "Сильвинит", получив сигнал о приближении состава,
опустила шлагбаум, перегородив дорогу автотранспорту, спешащему из Южной части
Солнцекамска в Северную и наоборот. В ряду остановленных препятствием разнокалиберных
легковушек Ангелина Игнатьевна и увидела Это.
Это имело обманчивый вид обыкновенного автобуса (возможно, возможно, это и был
обыкновенный автобус маршрута номер восемь, тривиальной рыжей покраски), а внутри...
такого за свою, средней продолжительности, но достаточно опытную жизнь дежурной переезда
не удавалось еще увидеть.
В автобусе сидел всего один мужчина. Шофер.
Все остальные - стояли.
Стояли мужчины относительно пожилые, но еще крепкие; стояли мужики,
возвращавшиеся со смены; стояла молодежь на свих длинных, но бессильных нижних
конечностях с "Клинским"в верхних; стояли мальчики, начиная с пяти лет. Даже пьяные (!)
стояли!
А женщины сидели.
И не только беременные, пожилые или с детьми. А все.
...А Екатерина Ивановна Свежак видела все Это, еще и изнутри.
Войдя в автобус на остановке, она испугалась. Вот так и начинается старческий маразм!
Слова: "Садитесь, бабушка!"едва не лишили ее чувств. С прытью, неожиданной в ее возрасте,
Екатерина Ивановна ринулась было к выходу, но двери уже сдвинулись, и автобус тронулся.
Тут силы оставили беднягу, а когда кто-то, услужливо подхватил ее под локотки, усадил-таки
на кожаный диванчик, старушка разрыдалась в букет укропа.
Сквозь слезы и зелень наблюдала она неестественно напряженные лица стоящих мужчин
и на цыпочках передвигающуюся по салону кондукторшу. И совсем не удивилась, обнаружив
на задней площадке негра, хиппи и "мушкетерца"с огромным мечом, как в кино. Маразм
крепчал.
- ...Правильно мужчина придумал. Я бы, вообще, в автобусах с автоматом ездила или
пистолетом. Спасу нет от этой молодежи! - жарко зашептала на ухо Екатерине Ивановне
соседка по сиденью, старушка в розовой панамке и с помадой на усохших губках, - Зашел в
автобус и как заорет: "Извольте", мол, "уступить места дамам"! А то сделаю из вас инвалидов
- тогда и сидеть будете!".
Вечерком, сидя на лавочке у подъезда, Екатерина Ивановна несколько успокоилась: у ее
товарок галлюцинации были и похлеще. У нее-то что: двадцать негров с автоматом, и в
автобусе, сидя, проехала.
Х х х
Женюрка был - о-го-го! Просто чудо, какой мужчинка! Просто зашибись! Мечта любой
телки.
Усы и блестящие тренировочные штаны. Улыбка и взгляд с поволокой. Военный ( зэков
на вышке охраняет). Наполовину молдаванин. Короче: мастер спорта, полковник Абрам
Чунгачгук.
Любая его, Женюрку полюбит. Любая его, Женюрку, захочет. И любая лопнет от счастья
завести от него, Женюрки, пару-тройку киндеров.
Он - парень простой. Не какой-нибудь.
А таких, как Лика... Тьфу! Полно! К тому же, он человек тонкой душевной организации
- ему все эти сцены вот уже где. Он человек широких интересов: он в тетрис любит поиграть,
видик посмотреть, он музыку любит послушать, "Ace of base". Он сына любит.
У-тю-тю-тю-тю! Когда тот не орет и не мешает играть в тетрис, смотреть видик и в целом
культурно отдыхать.
А если бабы пачками к нему в постель прыгают, то тут уж ты милая виновата сама.
Стоящие жены и уберут, и вымоют, и сварят, и постирают, и с детьми позанимаются, и, после
этого, снимут с мужа ботинки и, в перерывах между ночными кормлениями младенца,
обслужат благоверного по последнему слову "Камасутры", и все это с обожающей улыбкой. (
Надо отметить, Лика не вписывалась в идеал лишь нежеланием снимать с мужа обувь и носки, а
так же как-то последнее время редким появлением беспечальной улыбки на измученном
лице)...
А деньги ему самому нужны. На развод подала, ладно. А на алименты зачем? Когда не в
напряг я и сам могу занести что-нибудь, конфет там, игрушку. И, вообще, радовалась бы, что
целых двоих детей тебе сделал.
И комнату эту я у тебя заберу. Мне нужнее. Мне нужно новую жизнь начинать. Не у
матери же все ютиться в трехкомнатной. В свой Казахстан вали обратно, к родственникам...
- ...Давай, Женька, выноси диван. А ты, коза, хорошо подумай! Алиментов она захотела!
Дрянь бесстыжая! В душу наплевала! И какому парню! Берите, берите, мужики холодильник.
Он на сына моего, Женьки, деньги куплен! Выкиньте эти бутылки с сосками от туда. Мне
чужого не надо!
Шифоньер застрял в дверях, когда стол-книжка, старый черно-белый телевизор, кресло на
трех ножках и ковер, все пятьсот японского года производства, уже торжественно спустились
вниз и прошествовали к грузовику под причитания пожилой вахтерши общежития, в котором и
происходило все дело:
- Нет! Вы только посмотрите, что делается! Маялась с ним - маялась. Он гулял-гулял!
Развелась. С двумя детьми осталась. Так он еще и последнее из дому уносит. У своих же детей
отбирает. А те итак голодом сидят. Так еще и в пустой комнатешке остаются. Ну, нет совести у
людей!
Как ни странно это в нашем мире, сетования женщины нашли живой отклик в душе
прохожих, точнее, прохожего. От шествующей мимо дверей общежития номер два,
принадлежащего муниципалитету, по улице Розы Люксембург, троицы отделился стройный
седовласый юноша в белой рубашке романтического героя. Остановившись возле женщины, он
с интересом прислушался.
-... Ликуся - такая славная девочка. Аккуратная, приветливая, дети всегда ухоженные,
в колледже вечернем второе образование получает, ночами шьет. Тихая. А этот явился с
мамашей-нахалкой, от алиментов, мол, отказывайся! А они и так голодали сколько, пока суд, да
дело. Нет у нас в стране ни закона, ни защиты!
Из приоткрытого окна второго этажа, заставленного горшочками с разнообразными
кактусами, доносились ругань и тихий плач.
- Спокойно, граждане! 911! С Вами МЧС России! - Прокомментировал Шез действия
рыцаря, в два приема оказавшегося на крыше подъезда и через минуту уже эффектно
возникшего на нужном подоконнике, - Не сердись, любимая, мы протрем подоконник! -
послал Гаррет воздушный поцелуй вахтерше, - Подскажи-ка мне, голубчик, в какую комнату
мебель поднимаем? - это уже к шоферу "газели", в кузов которой сгружались отбираемые
вещи, - Разве Вы, гражданин, не слышали, что в связи с участившимися терактами запрещен
всяческий вывоз и вынос из зданий общего пользования, предметов, весом более десяти
килограмм, особенно, холодильников и телевизоров. Все подозреваемые в подобном вывозе,
должны в обязательном порядке задерживаться до выяснения.
На извечное: "Да, кто ты, эм-переэм, такой?!"Шез солидно представился: "Я - Толя
Дукалис, а это - комиссар Рэкс из Чикаго. Акция осуществляется совместно с Интерполом.
Тащи наверх шмотки, а то мой напарник стрелять начнет. У них с этим проще: объяснительных
писать не надо".
... Тетка в тренировочных штанах со зло оттопыренной нижней губой трясла массивными
золотыми сережками:
- Ну что, расселась, уродина?! Видишь, шифоньер застрял! Помогай двигать!
Маленькая женщина в углу, больше всего похожая на маленькую девочку, уродиной
совсем не была. Пухленькая, но с узкой талией, в аккуратных шортиках и футболке, коротко
модненько стриженная, она была мила. Близкий к черному цвет волос и восточный разрез глаз
выдавали в ней метиску. Сжавшись в углу с ребенком на руках, она плакала уже молча: просто
слезы текли по двум давно проторенным дорожкам на бледных щеках в уголки дрожащих губ и
на маленький подбородок.
- Хотелось бы мне знать, что здесь происходит, - небрежно поинтересовался стройный
молодой человек с подозрительной штукой на ремне, театрально распахнувший окно снаружи и
изящно подхвативший полетевший с подоконника горшок с кактусом, спрыгивая на пол.
На какое-то мгновение свекровка девушки Лики потеряла дар речи. Но будучи по
профессии автобусным кондуктором ( прошу пардону у читателя за перебор тематики,
связанной с общественным транспортом в данной единице текста) реагировала рефлекторно на
любую нестандартную ситуацию:
- Ага! - скривилась она. - Ты уже и хахаля себе нашла, на наши денежки кормить!
- А это - вовсе и не хахаль, - нежным голоском пропел входящий из шифоньера в
комнату Шез. - Это - Черный Плащ!
Рыцарь тем временем, оделив активную даму лишь коротким досадливым взглядом,
подошел к замершей в уголке молодой матери, ободряюще улыбнулся и, взяв из ее рук малыша,
сурово поинтересовался у Женюрки:
- Насколько я понимаю, ты сочетался с этой девушкой законным браком и нажил в этом
браке двоих детей? А содержать их не хочешь?
Женюрка прикинул, что, пожалуй, если начался такой разговор, то бояться нечего: мужик
мужика поймет. И обаятельно (на его взгляд) улыбнулся:
- Ну ты послушай, мужик. Она сама меня выгнала. За что спрашивается? На суде мне
просто в душу насрала: "Изменил!". Что это за формулировка такая?! Ну, пожалел я одну бабу:
она, бедняга, с двумя детьми, и муж гуляет. А эта - "изменил". Могла бы и войти в положение
- у самой двое детей. И потом: это баба должна дома сидеть, не высовываться. А мужик, он -
существо полигамное. Да и имеет человек право отдохнуть какое-то время от семьи, пожить в
свое удовольствие?! И потом, носил я ей деньги. В суд-то зачем подавать? Я понимаю: дети. Но
она ведь и сама не дура на эти деньги пожрать...
Девушка в углу опять беззвучно заплакала. Санди знакомы были эти слезы, столько раз
побуждавшие его вмешиваться в "чужие дела": это были тихие и безнадежные слезы человека,
который уж не верил ни в помощь, ни в справедливость, а потому молчал, не защищаясь.
- У вас что здесь, так принято? - обратился он уже к Шезу. Тот скорчил
утвердительную гримасу.
- Будем исправлять. - привычно засучил рукава профессиональный герой, - Вот что,
существо: мужчины так не поступают. Мужчина обязан содержать зачатых им детей и их мать.
Это даже не вопрос. Раз ты того не понимаешь - ты не мужчина. Значит (извините, дамы), но
яйца тебе ни к чему. Пара - тройки евнухов хватит, чтобы в этом городе мужчины вспомнили,
что они мужчины, - деловито поделился секретами мастерства с окружающими
напоминающий сейчас: в одной руке - ребенок, в другой - меч - воина-освободителя из
Трептов-парка, молодой человек. - Женщинам, наверное, лучше отвернуться.
- Скальпель? Тампон? Зажим? - суетливо подскочил Шез.
- Разве что спирт, для дезинфекции, - Санди отнял у оторопевшего Женюрки бутылку
пива и, оттянув резинку широких трико, обеззаразил подлежащее ампутации.
- Ну-ну! - оскорбленно воскликнул бывший муж и отец, - Ты че это делаешь...
...Поділитися у соцмережах
