Жанр: Электронное издание
Kuyaviya
...ла, поднялась на ноги и
ринулась в чащу. Деревья приняли, будто она не артанка, а славка,
жительница Леса, укрыли ветвями. Под ногами мягкий беззвучный мох,
бежать со свободными руками легко, а два дурака все еще не
спохватились, она бы даже отсюда услышала их гнусные и жалкие вопли...
Деревья расступались впереди с готовностью, лес открывался все
глубже, все таинственнее, на этот раз направление выбрала верно,
никаких просторных полян, а деревья с густыми кронами, дракон сверху
ничего не увидит, как они заприметили ее в реденьком лесу в прошлый
раз.
Она сама чувствовала, что несется, как лесная лань. Серые толстые
стволы мелькают быстрее, чем спицы в колесе. Далеко впереди землю
обезобразил глубокий ров старого оврага, а на той стороне... о,
счастье, сосновый бор сменился смешанным лесом из старых дубов,
молодых березок и скучных осин. А за ними зеленый забор орешника.
Воспрянув духом, она мчалась к оврагу, как будто летела на
крыльях. В страхе, что Иггельд может ее увидеть, почти прыгнула с
края, но, к счастью, овраг уже старый, с пологими краями. Конечно,
упала бы и покатилась, возможно, сломав руки и моги, но вместо этого
вломилась в самый густой на свете кустарник, что разросся в тени,
защищенный от ветров и зноя.
Она проламывалась, продиралась, ветви хлестали по лицу, царапали
руки, рвали одежду. В самом низу ноги прошлепали по влажной траве и
даже по воде, ручей не охладил ее ступни, и тут же пришлось почти на
четвереньках карабкаться вверх по склону. Кусты встретили ее как
врага, стоят несокрушимой крепостной стеной, приходилось
проламываться, как будто в самом деле ломала камень...
Иггельд выскочил на поляну через миг после того, как Блестка
нырнула в овраг. Он пробежал немного и остановился, растерянно
оглядываясь. Потом заметил овраг, сердце екнуло. В таких оврагах
обычно густая трава, колючий кустарник, там легко спрятаться, и
пленница, возможно, решила схорониться там...
Он чувствовал невольное уважение: не всякая женщина решится
броситься в лес, где полно диких зверей, а спуститься в такой овраг,
темный и полный всяческих опасностей... Впрочем, напомнил себе
рассерженно, она же артанка, а эти варвары даже женщин заставляют
вести себя по-мужски.
Он подбежал к краю и, тяжело дыша, торопливо осматривал заросли.
Острый взгляд сразу ухватил место, где беглянка нырнула в кусты: ветки
неестественно сдвинуты, а тыльная сторона листьев повернута к солнцу.
Но дальше след терялся, словно она превратилась в ящерицу и пробежала
у самой земли, где листья не помешают...
Ноги сделали первый шаг, когда взгляд зацепился за крохотную
фигурку, что на четвереньках выкарабкивалась уже на той стороне
оврага. Он закричал в бешенстве:
— Стой!.. Стой, я тебе говорю!
Она вздрогнула от его могучего крика. Пальцы соскользнули с
корня, она скатилась на пару шагов, но тут же с удвоенной силой начала
карабкаться вверх. Иггельд зарычал в ярости, когда она ухватилась за
край, ее тонкая фигурка оказалась наверху и, даже не оглянувшись,
помчалась в чащу.
— Сто-о-о-ой! — заорал он.
Зеленые заросли расступились, как вода в озере. Иггельд заорал
снова и бросился в овраг. Кусты трещали, как сухие былинки. Он
пронесся вниз, как падающий с горы валун, за ним осталась широкая
просека, почти на такой же скорости сумел взбежать наверх.
Там остановился, хватая ртом воздух. Ноги от усталости стали
ватными, кровь стучала в виски и грозила разломать череп. Он понимал,
что надо вернуться, что глупо и нелепо гоняться за женщиной по лесу,
когда она не что-то знатное, за которое можно получить огромный выкуп
или большую выгоду, и когда вообще, вообще это глупо... как будто
значит для него настолько, что он стремится доказать ей, что сильнее,
что может и умеет больше, чем она...
Из последних сил он заставил себя двинуться через кусты, ломился
по орешнику, бежал, натыкаясь на деревья, скользил, падал, снова
поднимался, и когда дыхание уже разламывало грудь, в зелени мелькнуло
ее светлое платье.
— Не уйдешь... — прохрипел он обугленным ртом.
Ноги подкашивались, в груди полыхал огонь, деревья качались, но
глаза упорно держали ее фигурку. Артанка тоже не бежала, едва
двигалась, ее раскачивало на ходу, к тому же она сильно прихрамывала.
Он настиг или же она остановилась в изнеможении, он помнил только, что
в последнем усилии ухватил ее за плечи, и они рухнули на землю. Она
вскрикнула от удара, Иггельд ухватил ее за растрепавшиеся волосы,
перевернул на спину.
Он успел увидеть испуганное и одновременно разъяренное лицо. В
тот же миг маленький кулак ударил его в нос. Другой рукой вцепилась в
густые отвратительно светлые волосы. Иггельд взревел от резкой боли,
непроизвольно отмахнулся, ее голова дернулась, повернулась в сторону,
и все тело застыло.
Иггельд лежал рядом, в груди всхлипывало, холодный воздух
врывался, как падающий водопад, и попадал там на раскаленные
внутренности, шипел, вырывался обратно белым паром. Еще не придя в
себя, он встал на четвереньки, потом, держась за дерево, на ноги и,
все еще не отнимая руки от дерева, несильно пнул ее ногой.
— Вставай, — велел он хриплым измученным голосом. — Не поверю,
что не слышишь.
Она не шевельнулась, толкнул ногой снова. Ее голова дернулась,
веки медленно поднялись. Глаза затуманены, Иггельд понял, что она
почти не видит его, а если и видит, то в тумане. Артанка с трудом
оперлась руками о землю, плечи вздрагивали.
Сверху казалась беззащитной и жалобной. Иггельд так же
непроизвольно протянул ей руку, сама и не поднимется на ноги...
Голова поднялась, глаза отыскали его лицо. РукИ не приняла,
встала на нетвердых ногах. Иггельд вздрогнул и едва не отступил. Глаза
полыхают лютой ненавистью, она прекрасна в испепеляющем негодовании,
черные локоны рассыпались по плечам, на щеке засохшая кровь.
— Мерзавец, — сказала ясным голосом. — Насильник...
Она сделала шаг навстречу, ноги подкосились. Падала медленно, он
успел протянуть руку. Она повисла, легкая и невесомая, сейчас
показалось, что держит в руке сомлевшую белку, настолько легка и
невесома.
Он прижал к груди, она задвигалась, приходя в себя, начала
отталкиваться. Он внезапно и резко ощутил потерю, словно выдирали
часть его самого. Она отстранилась, он успел увидеть гневное лицо,
залюбовался и сказал себе, что за всю жизнь не видел ничего более
прекрасного, чем эта гордая и неукротимая женщина, маленькая, но
яростная, не сдающаяся перед таким огромным и сильным врагом.
Острая боль обожгла левый бок. Он охнул, рука метнулась и
перехватила кулак, сжимающий рукоять ножа... который ухитрилась
вытащить из его же ножен!
Она еще пыталась бороться, он сильным толчком отшвырнул, нож
вылетел и упал между ними. На солнце пурпуром, словно раздавленная
земляника, блеснуло красное лезвие. Иггельд поспешно прижал подошвой
сапога, пощупал бок. Ударила умело и точно: в левую сторону, даже
рассчитала, как лезвие пройдет между ребер и рассечет сердце. Не учла
лишь, что сама еще слаба и что куявы, в отличие от бесшабашных артан,
которым жизнь недорога, чаще всего носят кольчуги.
Мне жизнь дорога, мелькнуло в голове злое. И так просто ее не
отдам.
Ратша ахнул, когда из леса показалась Блестка, руки туго связаны
за спиной, конец веревки в руке Иггельда. Он тащился следом, бледный и
понурый, Черныш ринулся навстречу, едва не повалил Иггельда, принялся
облизывать, а Ратша завопил еще издали возмущенно:
— Ты с ума сошел! Я уже хотел улетать сам. Только Черныш
заупрямился почему-то. Тоже дурак, как и ты. Посмотри, где солнце!..
Ты истратил весь день в этой дурацкой погоне! Чем вы там еще
занимались? Скоро ночь!
Иггельд, кое-как отбиваясь от Черныша, добрел до их стоянки,
тяжело опустился прямо на землю. Ратша поперхнулся, заметив наконец,
что Иггельд не только исхудал в беге, но и бледный как полотно, в
одной руке конец веревки, а другой зажимает левый бок. Пальцы в крови,
красная струйка подмочила рубаху до самого пояса. Тяжелая густая кровь
все еще продавливается между пальцев, сползает по бедру.
— Что случилось?.. Ты ранен? Много их было?
Он бросился осматривать рану. Иггельд постанывал сквозь зубы.
Ратша поспешно вытащил бурдюк с вином, Иггельд жадно припал к
отверстию пересохшим ртом. Блестка отвернулась, не желая видеть
роняющего свое достоинство мужчину, которого в последние минуты уже
начала уважать. Правда, совсем немножко.
— Один дракон... — прохрипел Иггельд, оторвавшись на миг от
бурдюка, — стоит сотни воинов...
— Там был дракон?
— Да.
— Откуда?.. Где он?
Иггельд кивнул на Блестку. Ратша смотрел на нее с изумлением и
гневом. Бросился к мешкам, вытащил чистую тряпицу, заставил поднять
руки, стащил через голову плотно облегающую кольчугу, весь левый бок
нижней рубашки в крови. Присвистнул, поднял ее, торопливо принялся
туго перевязывать бок Иггельд морщился, еще дважды прикладывался к
бурдюку.
Ратша поинтересовался рассерженно:
— И что, опять ночевать в этой проклятой степи? Когда я не вижу
гор со всех сторон, мне становится жутко!
— Артане живут так всю жизнь...
— Что артане, — отмахнулся Ратша. — Козы и дикие кони тоже так
живут... Хотя умные козы прыгают по горам, а глупые — по степи... Эх,
Иггельд! Удивляешь ты меня... Мы ж целый день потеряли! Пусть бы
бежала, черт с нею. Стоило ли из-за нее... вот так?
Иггельд поморщился, Ратша затягивал рану туго, посмотрел на
Блестку, на рану, снова на пленницу.
— Не знаю, — ответил он устало. — Но тогда казалось, что стоило.
Дурак я, Ратша.
— Еще какой, — подтвердил Ратша с готовностью.
Он туго перетянул бок, Иггельд сидел, прислонившись спиной к
дракону, тот дремал, счастливый, что все вместе и все хорошо.
Облизывать ему Иггельда не дали, вдвоем с Ратшей уверили, что все
хорошо, это такая игра, спи. И он заснул, драконы вообще, как обронил
как-то Иггельд, спят вдвое больше людей. И вообще человек спит меньше
всех зверей на свете.
Иггельд тоже дремал, измученный изнурительной погоней, а потом
еще и раной. Блестка опустила веки, но из-под густых ресниц
поглядывала на пленителя с ненавистью, недоумением и странным
сочувствием. Не похож на куява, слишком сильное мужественное тело,
никакой рыхлости, одни мышцы. Даже у прокаленных солнцем артан бывает
больше лишнего мяса, а этот как будто весь из сухих жил, грудь не
рыхлая, как у всех куявов, у них почти похожа на женскую, а будто
выкованные из светлой меди выпуклые пластины, ровные квадратики
живота. И хотя почти все под повязкой... там на боку все-таки
проступает кровь снова, тряпка набухает... и хотя те мышцы почти не
видно, но этот Ночной Дракон выглядит сильным и свирепым воином.
Он, словно ощутив ее взгляд, открыл глаза, серые, как у мокрой
толстой рыбы. Блестке почудилась некая незащищенность, и сразу
уважительное мнение, как о сильном и беспощадном воителе, размылось,
упало, испортилось, все-таки этот куяв слаб, несмотря на сильное тело,
что-то в нем с гнильцой, нет настоящей жестокости, что требуется от
мужчины.
Она закрыла глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, а Иггельд
морщился от жгучей боли, смотрел на нее и не понимал, что же в ней
такое необыкновенное и почему эта уродина... нет, не уродина, это он
со злости, но явно же не красавица... выглядит такой...
привлекательной?
Вот видишь, сказал он себе ядовито, даже запинаешься на каждом
слове. Что ни слово, то неверно. Она не просто привлекательна, она
прекрасна. Но только будто не для этой жизни... В Куявии на нее не
посмотрит ни один мужчина. Нет, конечно, посмотрит и даже протянет
руку, но тут же отдернет, обожженный одним ее взглядом. Отдернет,
отпрянет и поклянется даже не смотреть в сторону этой огненной ведьмы
с черными волосами. Все предпочитаем спокойных покладистых красавиц,
что встречают нас милыми приветливыми улыбками. Понимают нас... или
прикидываются, что понимают, а нам вообще-то все равно, в самом деле
понимают или прикидываются, главное же — что жизнь течет ровно и без
порогов, подводных камней. С куявскими женщинами легко и просто.
Женщины Куявии различаются разве что по росту да немножко по масти,
хотя краска, каблуки и пышные платья выравнивают даже такие различия,
а характер у всех словно один на всех...
Блестка, не выдержав долго сидеть с закрытыми глазами, подняла
веки, но смотрела теперь прямо перед собой на великолепный
торжественный закат, в полыхающие облака. Краем глаза, конечно, видела
его взгляд, ежилась, нет в том взгляде ненависти, а только горестное
недоумение, но все равно смотрела даже сквозь Ратшу, что на этот раз
развел костер в яме, дабы никто не заметил огонь в ночи.
Не выдержав, она сказала насмешливо:
— Вы же в родной Куявии, откуда такая трусость?
Ратша ответил спокойно, без всякой обиды в голосе, да и как
обижаться взрослому на глупого ребенка:
— А нам никаких гостей не надо.
Иггельд пошевелился, лицо перекосилось, но смолчал. Она украдкой
наблюдала за ним, взгляд скользнул на дальний кустарник, на темнеющие
с заходом солнца травы, снова посмотрела на мрачного Иггельда. Из нее
вырвалось помимо воли:
— Вон там забудь-трава.
Иггельд поморщился, буркнул:
— Ну и что?
— Если ее потереть и приложить к ране, — объяснила она сухо, —
боль утихнет. Иначе всю ночь будешь выть, спать не дашь...
Он фыркнул:
— А с болью утихну и я?.. Высунув язык и с вытаращенными глазами?
Придумай чего-нибудь еще.
Она сказала зло:
— Ты дурак, если не умеешь отличить, когда говорят правду и... от
военной хитрости!
Ратша сказал предостерегающе:
— Иггельд, не верь этой змее.
— Я и не верю, — откликнулся Иггельд. Он поморщился, переждал
боль. — Но если даст слово, что не убежит...
— Иггельд! — выкрикнул Ратша. — Мы сейчас уже в бою! А когда бой,
всякое слово теряет силу.
Иггельд посмотрел на Блестку. Она поднялась, лицо ее было
холодным и бесстрастным.
— Я даю слово, — произнесла она ровным голосом, — что не убегу...
пока буду рвать забудь-траву и нести обратно.
Ратша вполголоса выругался. Иггельд кивнул, принимая клятву,
сказал Ратше:
— Освободи ее от веревки.
— Иггельд!
— Освободи, — велел Иггельд. — Для дикарей нарушить клятву хуже,
чем смерть.
Ратша пожал плечами: мол, ты у нас старший, вытащил нож и подошел
к Блестке. Она презрительно смотрела мимо. Этот ветеран играет
лезвием, напускает на себя грозный вид, старается запугать, хотя сам
он понятен и предсказуем. Из них двоих считаться стоит только со
светловолосым великаном.
Он повертел ножом перед ее глазами, сунул в ножны и принялся
развязывать узлы. Блестка все так же надменно смотрела мимо. Ратша
сердито проворчал:
— Ну и узлов ты навязал, умелец...
— Она того стоит, — отозвался Иггельд устало. — Сумела же
освободиться.... Да перережь просто.
— Нельзя, последняя веревка.
— У тебя в мешке еще одна, — уличил Иггельд.
— То запас, — ответил Ратша, ничуть не смутившись. — Без него
нельзя.
Веревка наконец соскользнула с ее кистей. Блестка поднялась,
Ратша тут же предупредил:
— Я пойду с тобой!
Иггельд прошипел, морщась от боли:
— Это лишнее... Я ж говорю, для них нарушить слово — это хуже,
чем смерть. Это бесчестье.
Блестка гордо прошла мимо, Ратша остался как дурак с ножом в
руке. Она чувствовала, как он сверлит ей спину недоверчивым взглядом.
Глава 5
Тень от деревьев упала на голову и плечи, на миг мелькнуло
страстное желание снова ринуться со всех ног. Не может быть, чтобы не
обогнала этих неуклюжих толстых куявов с жирными животами... И хотя не
толстые и тем более не жирные, но все равно толстые и жирные, а к тому
же трусливые и бесчестные слабые червяки, один переел, быстро не
побежит, а второй едва ноги волочит, потерял много крови...
Иггельд и Ратша с подозрением наблюдали, как она присела в тени у
ближайшей сосны. Там, среди вылезших на поверхность корней, зеленеет
не то густой мох, не то низкорослая неопрятная трава. Тоненькая
фигурка наклонилась до самой земли, женщина не то нюхала, не то жевала
траву, словно коза, от которой артанские женщины не очень-то
отличаются, потом Иггельд увидел, как пленница начала отщипывать
отдельные стебельки.
Ратша сказал нервно:
— Уверен, что не убежит?
— Не убежит, — ответил Иггельд, хотя именно теперь в душу
закралось сомнение. Что ей стоит вскочить и ринуться в лес? Ратша
бегает плохо, в лесу сразу заблудится, а он, если честно, выдохся от
недавнего бега. Да и рана не даст мчаться с прежней легкостью. —
Нарушить слово — запятнать себя бесчестьем.
— Да, но если слово дадено врагу?
— Все равно.
— А если слово дано вынужденно? — спросил Ратша коварно.
Иггельд нахмурился, а рана в боку завопила от боли. Конечно,
женщина у них в плену, ее слово можно считать вынужденным, а данное
слово — военной хитростью, с другой стороны, ее за язык никто не
тянул...
— Надо ее вернуть, — сказал он. — Что-то долго копается.
Ратша с готовностью вытащил меч, оба поднялись, но не успели
сделать и шага, как пленница тоже поднялась и, придерживая у груди
ворох травы, направилась в их сторону. Ее большие глаза вопросительно
смотрели на мужчин. Ратша закашлялся, поспешно вытащил точильный
камень, пару раз провел по лезвию, огляделся, сел поблизости и
принялся вжикать по стальной полосе с такой силой, что полетели искры.
Иггельд чувствовал, что выглядит глупо, но Блестка, похоже, не
обратила внимания, сказала быстро:
— Сядь. Позволь, я осмотрю рану.
Иггельд послушно сел. Она сняла повязку, Иггельд заскрипел
зубами, когда отдирала присохшую кровь.
— Зверь... Сколько будешь мстить?
— Всю жизнь, — ответила она тут же. — Я знала, что куявы слабые и
нежные, но не думала, что до такой степени. Ну прям цветочек...
Он стиснул челюсти и позволил ее пальцам щупать рану. От
прохладных листьев словно бы полегчало, но это явно обман. Тут он
заметил, что она жует стебельки, прикладывает потом, спросил
подозрительно:
— А у тебя слюни не ядовитые?
— У меня слюна, а не слюни, — отрезала она. — А ты что, еще
ничего не чувствуешь? Да ты прямо дерево!
Он прислушался и с изумлением отметил, что боль медленно уходит.
Блестка смотрела выжидающе, в глазах он с чувством неловкости увидел
сочувствие.
— Да вроде что-то происходит, — огрызнулся он. — Бок уже немеет.
Скоро я весь... занемею?
— Скоро, — ответила она зловеще. — Как только нас отыщут артане!
Ратша подошел, уставился хмурыми глазами. Иггельд проговорил
слабо:
— Боюсь, придется заночевать.
Ратша нахмурился сильнее, глаза повернулись в сторону пленницы, а
пальцы сами по себе пощупали рукоять меча.
— Эта ведьма тебя... отравила?
— Нет, — поспешил сказать Иггельд. — Нет, на мне заживает, я
чувствую. Но это отнимает силы... и жутко хочу спать.
— Что, — спросил Ратша недоверчиво, — настолько сильно, что не
усидишь? Мы могли бы и ночью... Летали ж!
— Усидеть можно и привязанным, — возразил Иггельд. — Но
управлять...
Ратша скривился.
— Да, этот гад никого больше не слушается. Ладно, если выживем,
будем единственными из героев, что забрались на земли Артании так
далеко... и провели здесь две ночи! Ну, красавица, давай передние
лапки!.. Нет, протяни вперед. На этот раз я тебя не только свяжу, но и
привяжу...
Она спокойно протянула руки. Он связал крепко, безжалостно —
перемирие, как все понимали, кончилось. Длинный конец веревки Ратша
привязал к своей ноге. Теперь артанка снова свободна от любых
обязательств.
— Есть только два способа, — сказал он спокойно, — как управлять
женщинами... Но только никто их не знает. Так что побудь на веревке.
Как коза!
— Скотина, — произнесла она без выражения.
— Если женщина, — сказал Ратша, продолжая подбрасывать веточки в
костер, — называет мужчину скотиной, значит, он все сделал правильно.
Костер разгорелся ярче, и сразу же мир вокруг потемнел,
превратился в ночь, а на темно-синем небе заблистали первые звезды.
Луна выплыла бледная, болезненная, мелкая, свет от нее падал почти
незримый, призрачный.
Ратша с удовлетворением отодвинулся, багровый свет подсвечивал
его лицо снизу, превращая в страшноватое чудовище. Иггельд со вздохом
облегчения лег, одну ладонь, как ребенок, положил под щеку. Все
молчали, Ратша наконец поинтересовался:
— Что твоя пленница говорит?.. Не обещает ночью зарезать нас и
дракона?
Иггельд буркнул:
— Это с тобой беседует. Со мной — молчит.
— Если женщина молчит, — сказал Ратша наставительно, — слушай
внимательно!
— Только и остается, — ответил Иггельд негромко. — Что делать,
она же из благородных, сам видел ее богатства! А я лет до восьми
вообще думал, что меня зовут «Заткнись».
Блестка повернула голову, в ее глазах недоверие. Он застыл,
потрясенный, она улыбнулась ему, он понял впервые в жизни, как
выглядит настоящая искренняя улыбка. В глазах загорелись искорки,
потом засияли звездным блеском глаза целиком, крупные губы стали ярче,
пунцовее, чуть дрогнули уголки рта, губы маняще приоткрылись, он успел
на краткий миг увидеть ряд... нет, даже не ряд, а только короткую
вспышку молнии от ее идеально ровных и белых зубов. Точеный нос чуть
укоротился и забавно задрался кверху, Иггельд успел увидеть ямочку на
упругой розовой щеке...
И тут же ее улыбка погасла. Словно туча надвинулась на солнце, и
на землю пала серая тень, погасив все радостные звуки, стерев краски.
Блестка прямо взглянула ему в глаза. Она — пленница в руках врага, она
это помнила и не собиралась забывать.
Он невольно приподнялся и сел, опираясь спиной о бок Черныша. Так
и сидел неподвижно, страшась шевельнуться, в надежде, что вернется
очарование, что как слабый лунный свет окутывало их, только настолько
незримо, что почти не видно, но все-таки оно было, а луна — солнце
оборотней, вурдалаков, нечисти и влюбленных — светила им чисто и
нежно.
Черныш горестно вздохнул во сне, звучно плямкнул толстыми губами,
лапы задергались, распарывая твердую землю.
— Спи-спи, — сказал Иггельд успокаивающе, — спи, моя птичка. Я
здесь, рядом.
Дракон засопел ровнее, мышцы расслабились, Блестке даже
почудилось, что на чудовищно безобразной морде проступило некое
подобие улыбки. Иггельд сидел, все так же откинувшись на его бок
спиной, белые полосы отчетливо выделяются в полутьме. Загорелое тело и
еще более загорелое лицо почти утонули в полумраке, растворились на
фоне огромной туши. В те редкие моменты, когда говорил, ровно и
красиво поблескивали белые зубы. Блестка невольно засматривалась: это
красиво, даже удивительно, почему у жалкого куява загорелое не только
лицо, но и торс, как у артанского воина.
Ратша подремывал или уже спал, Иггельд все еще сидел, она
постоянно ловила на себе его задумчивый взгляд. Спросила наконец с
раздражением:
— Что еще? Собрался наконец изнасиловать, но не соображаешь, как
это делается?.. Молокосос еще? Спроси у своего друга, ему такое
приходилось почаще, чем тебе чесаться!
Ратша, оказывается, не спал, тут же приподнялся на локте,
хмыкнул. Вид у него горделивый: дескать, что верно, то верно, погулял
в свое время. И сейчас не прочь, но не набрасываюсь, как молодой
сопляк, а сперва поем, винца изволю, жертва ведь не убежит, связана...
А еще лучше, сперва посплю.
И в самом деле лег, повернулся к ним спиной. Иггельд сидел злой,
напряженный, она видела, с каким огромным усилием удержался от колкого
ответа, вместо этого спросил:
— Ты бывала в Куябе?
Она насторожилась, спросила, не двигая лицом:
— Куяба? А что это?
Он покачал головой.
— Не прикидывайся и не переигрывай. Что такое Куяба — все знают.
И кто там правит. Мне кажется, я видел тебя там...
Она удивилась:
— Меня? А ты где был? Под какой личиной прятался? Эх, как же
артане беспечны, шпионов не видят!
— Я не прятался, — объяснил он занудно. — Я смотрел сверху. Все
так заняты, что никто не обратил внимания на дракона. А мы пролетали
чуть ли не над головами!..
— Тогда бы заметили, — сказала она уверенно.
— Ну, не над самыми, — сказал он с неохотой. — Но достаточно
низко, чтобы разглядеть. Теперь мне кажется, что я даже видел ту
повозку!.. Да-да, в нее как раз грузили мешки и сундуки. А ты стояла
прямо перед конями...
Она спросила:
— Одна?
Он переспросил:
— Одна ли?.. Нет, кто-то еще был, не обратил внимания. Не то
женщины, не то мужчины... Нет, мужчины грузили, а женщины... нет, не
помню. А ты одного из волов не то кормила с руки, не то гладила по
носу. Я не рассмотрел, все-таки, если честно, мы пролетали высоко...
Она смолчала, только бросила на него удивленный взгляд. Да, она
именно так уезжала, волов и коней угостила сладостями, погладила по их
умным, немножко печальным мордам.
— И других женщин не заметил? — переспросила она язвительно.
— Нет, — ответил он искренне. — А что, там были и другие?
Она помолчала, на языке вертелось всякое-разное, но одни слова
казались чересчур мягкими, а другие, наоборот, колкими, обидными. Она
даже удивилась, с чего бы это избегает обидных слов, это же враги, но
докапываться не стала, вздохнула, легла, устроив связанные руки
...Закладка в соц.сетях
