Жанр: Электронное издание
Voyige
...толь обычной истории.
- Вообще, - сказала она, - Адель его жалеет. Если б не она, я бы его и на порог не
пустила, а она жалеет. Вот они сидят на кухне, он пьет и рассказывает ей, как та топилась,
как из дому побежала через сад, среди кустов, а у него и сада нет, вот он рассказывает, а она
слушает, и так всегда. Она из жалости может замуж за него пойти, очень возможно...
- Она добрая, очень добрая, - сказала Лавиния. - Просто не знаю, что бы такое ей
подарить, - и посмотрела на Мятлева.
- Вообще, - сказала Серафима как простодушное дитя, - подарите ей что-нибудь из
вашего гардероба, ей будет приятно.
Уже вставало солнце. Лавиния спала, и недоумение на ее осунувшемся лице говорило,
что сон захватил ее внезапно. За окнами кудрявилась сирень. Кричал петух протяжно и
легко. До Петербурга было далеко - до прошлого рукой подать, да лень...
Мятлев вышел из комнаты. У самого порога на шинели спал могучий Гектор. Мятлев
не придал этому значения. Из кухни доносились голоса. Афанасия не было. Никто не
кинулся ему навстречу с дурацкими услугами. В маленьком садике полковничьего дома
распускались надменные нарциссы, и гигантские ромашки - дочери степей - напропалую
соперничали с ними. Мятлев присел на укрывшуюся в кустах скамью, и тут же бесшумная,
как привидение, рядом с ним оказалась Адель. Днем она выглядела еще строже, еще
тонкогубее.
- Вы Серафиме не верьте, - сказала она наставительно. - Та и впрямь утопилась...
"Черт, - с досадой подумал Мятлев, - надо скорее уезжать!" И спросил:
- А она была хороша?
- Наверное, когда-нибудь и была, - сказала Адель, - то есть в Петербурге,
конечно... А здесь... а сюда больная приехала от тяжелой жизни.
- А он?
- Ну что он? Он ее на руках носил, гулять водил, с ложечки кормил, им все
завидовали. У нас ведь нравы армейские, а они были словно с картинки...
- А она?
- Ну что она? Поправилась. Ей-то что? Читала книжки, гуляла, ему не перечила,
кивала, как кукла, и он запил. У нас ведь это просто, без этого нельзя, и вот он запил.
А он-то смел подумать, что прошлого уже нет, что, нарисованное могучим
воображением отчаявшегося безумца, оно тотчас и растаяло, едва почтовая карета оставила
за собой первую полусгнившую полосатую версту. Способность обольщаться до добра не
доводит. Неужели нет иного средства от катастроф, кроме сухих тонких губ, безразличия и
вечного сомнения?
- ...Он запил, - продолжала Адель, - хотя никто этому не придавал значения. У нас
ведь нравы-то какие? Ах, вы в кавалергардах служили? Ну это очень благородно, там нравы
совсем другие, а здесь, например, приказ - и все отправились на линию, это значит воевать
с горцами... Вот и все. А уцелеет половина, вернется, грязные, злые, и ну пить... И он пил...
- А что же она?
- Ну что она? И она с ним... И так они тихо пили, покуда это не случилось.
- А откуда же взялся архитектор?
- Как откуда? Он здесь строил здание под штаб. И к ним захаживал. Построил и уехал,
а она утопилась в тот день как раз, то есть утопилась, а он как раз и уехал. А Серафима
нарочно рассказывает, что та сбежала, и Иванова в том убеждает, мол, он, Иванов, довел ее
до этого. И так она его унижает, чтобы подчинить его, чтобы он на ней женился и увез бы ее
отсюда куда-нибудь, где другие нравы...
Ей показалось, что он усмехнулся. Гордая как изваяние, почти надменная, поднялась
она со скамьи и, презирая столичных удачников, молча удалилась. Это могло бы вызвать еще
большее желание рассмеяться, когда бы не все предшествующее. Ясное солнце не
рассеивало тумана в душе, потому что оно всегда - для всех, а бури - только для
избранных. Сожаления были бесполезны, сетования, пуще того, вредны. Там, в полумраке
бедной комнаты, тщательно и безвкусно обставленной из одного протеста против грязи этого
равнодушного военного лагеря, спал господин ван Шонховен, возвращенный к жизни. Когда
болезнь окончательно минует, и лицо приобретет свой утраченный вид, и модное дорожное
платье облечет ее стройную фигуру, вы увидите и вы поймете, что умение бороться с
природой заложено в нас основательней, чем страх перед нею. Лавиния уже проснулась.
Глаза были веселы. Солнце пробивалось в окна сквозь заросли сирени. У постели больной
сидела Адель, прямая и неприступная.
- Жизнь продолжается, ваше сиятельство, - сказала Лавиния шепотом, - велите
запрягать...
69
"...июня 27, 1851
Господин ван Шонховен набрался сил, и вновь все засияло. Мы маленькие люди,
несмотря на нашу амбицию; нас легко приструнить, обратить в трепет; правда, против
оскорблений мы восстаем, и гневно размахиваем чистыми руками, и совесть призываем в
свидетели - вот и все наше оружие. Лишь в пустынной степи да на необитаемых островах
расцветают наши души, не боясь окрика, насмешки, тычка, но, как известно, необитаемых
островов более не существует, а пустынная степь хороша для фон мюфлингов с толпою
услужливых гекторов. Это странный человек! Мы знакомы уже много лет, но он остается
загадкой. Его доброта в нашем мире, где каждый думает о себе, безгранична и достойна
восхищения. Лавиния глядит на него настороженно, но это юношеский максимализм. Прости
ее, полковник. Пребывание в доме Курочкина - еще сюжет для размышлений. Эти
несчастные молодые лгуньи, очумевшие от запаха казармы, разве они не достойны жалости?
И всюду разлито несчастье, и надо всем - призрак бедной Александрины... Ей нет покоя, и
все они, сами того не подозревая, закрыв от ужаса глаза, торопятся за нею следом... Зачем?
Куда?.. Бедная Александрина! Злосчастный лекарь Иванов, давно позабывший своих
сыновей и свою скучную немку, сжег себе внутренности, пытаясь освободиться от бремени
воспоминаний. Нынче в полдень он застал меня в садике. Сам был чист и вымыт и даже
сначала показался по-прежнему сбитым из сливок, да это лишь сначала. Время не
остановишь, сударь, нет. Я успокоился - он был в волнении. Мы говорили обо всем, но
только не о том, то есть так нам обоим казалось, не о том, что было, если оно действительно
было, ибо для меня все кончилось, когда я назвался спасителем Лавинии. Назвался груздем
- полезай в кузов! Он был вежлив, благовоспитан, учтив, но не подобострастен, глядел, как
обычно, куда-то вдаль, но теперь это меня уже не шокировало. Теперь мы с ним одинаковы
перед миром, и что нам делить? Он говорил всякие скучные пошлости, я слушал, изредка
взглядывая на распахнутое окошечко второго этажа, в котором, как на портрете, был
изображен фон Мюфлинг. Он был в белой безукоризненной сорочке. Лицо выражало
блаженство. В картинно приподнятой руке посверкивала рюмка с водкой. Глаза его были
полузакрыты. Это был автопортрет, и, кажется, из лучших. Вдруг лекарь произнес
отчетливо:
- Конечно, вы имеете капитал и связи, и вы можете себе позволить роскошь быть
щедрым и облагодетельствовать когда и кого вздумается. Конечно, вы и любовь можете
приобрести. За хорошие-то деньги чего нельзя? Я был верным исполнителем ваших
капризов, то есть желаний там тогда... Я имею в виду Петербург...
- Что такое Петербург? - спросил я. Фон Мюфлинг хмыкнул на своих небесах.
- Город на Неве, - вполне серьезно объяснил лекарь, - столица... Но когда встал
вопрос о спасении человека - Фон Мюфлинг неторопливо осушил рюмку, тщательно
пожевал что-то кем-то откуда-то поданное, взял новую рюмку двумя пальцами и вновь
погрузился в самосозерцание.
- Я знаю, что эти милые провинциальные дурочки рассказывали вам небылицы, -
продолжал лекарь, - не верьте им: чего не придумаешь со скуки?.. Я сам рассказывал им
петербургскую историю в один из грустных вечеров, и это чертовски в них засело, они
буквально с разинутыми ртами слушали, как я, как мы там носились по городу и вдоль реки
в безутешных и напрасных поисках...
Фон Мюфлинг щелкнул по рюмке пальцем, и тихий звон смутил Иванова.
- ...и вся моя последующая жизнь была лишь горьким воспоминанием о загубленной
душе той мученицы... - Лицо его скривилось, будто он попробовал эту горькую фантазию
на язык... - Господибожемой, - простонал он, - я устал от этой вечной панихиды в моем
сердце! А эти дурочки воспринимают все в натуральном свете и дают мальчишкам
гривенники, чтобы меня унизить, и я... окончательно... составит.... могло... быть...
изумлению...
- Почему бы вам не уехать отсюда? - участливо спросил фон Мюфлинг, не меняя
позы.
- Ээээ, - сказал лекарь, - это невозможно, милостивый государь. Вот ежели б у
меня был капитал, как у князя, и его положение...
"Какое положение!" - захотелось крикнуть мне. Фон Мюфлинг рассмеялся. Иванов,
видимо, обиделся, услыхав этот смех.
- Вы с вашими капиталами можете все себе позволить, - произнес он раздраженно,
- то есть, может быть, вы и нe злодей, и даже более того - печетесь о добре, но с детства в
вашем сознании, то есть ваш мозг с детства осыпан золотой пылью, и вы способны
поступать, как она вам велит, и вы, несомненно, человек с самыми благородными правилами,
да ваше благородство ведь - что? Ваше благородство от сознания, что вы можете заплатить
за любую причиненную боль, и это чтобы потом вас совесть не мучала...
- А судьи кто? - с пафосом вопросил фон Мюфлинг со своих небес.
- Ах, судьи... - сказал лекарь, скривившись весь, и глаза его наполнились слезами, -
ваш сарказм, милостивый государь, не имеет силы, ибо я говорю не как судья, а как
пострадавший, вот так. И князь обо всем этом знает, оттого и молчит... А знаете ли вы, -
вдруг закричал он, разглядывая облака в высоком небе, - знаете ли вы, что я был ей только
братом?!
- Да перестаньте паясничать, - сказал я, - вы соблазнили ее и увезли...
- Я?!
- Вы пообещали спасти ее, вы ей внушили, что я эгоист, что меж нами пропасть...
- Я?! Образумьтесь! Куда я ее увез, господь с вами! Разве не мы с вами бегали вдоль
берегов и не мы ли с вами истоптали весь анатомический театр?.. Я же говорю: вы
наслушались этих девок, этих интриганок!..
- А не с нею ли вы к нам приходили чай пить с ежевичным вареньем? - спокойно
спросила Адель с крыльца. - Или то была другая?..
- Господибожемой! - застонал лекарь. - Какое униженье перед лицом этих сытых,
праздных и счастливых!
- Ну, знаете, - возмутился фон Мюфлинг, - это уже черт знает что...
- Аделина, - вдруг тихо позвал лекарь, - да разве я спорю? - и провел пальцем по
запекшимся губам. - Вы бы дали мне рюмочку этой... ну там есть у вас такая, на
смородинном листе...
Она притворилась глухой. Я - слепым. Фон Мюфлинг - счастливым. Иванов
церемонно поклонился и исчез средь сиреневых кустов.
- Б'дняжка, - сказал фон Мюфлинг, - совсем потерял гол'ву...
- Я вам крайне признателен, - сказал я полковнику, - вы совершили подвиг,
потратив столько дней из своего отпуска ради такой безделицы, как мои неудачи.
Фон Мюфлинг хмыкнул и сказал из своей рамы:
- Вы и не поверите, князь, как от вас и от вашей очаровательной мужественной
спутницы... от вас вместе... как от вас двоих... как вы оба можете влиять на судьбы людей, на
судьбы многих, связанных с вами невидимыми узами... поверьте... - И он опрокинул
рюмку, переждал и продолжил, стараясь отчеканивать каждое слово: - Вы не поверите, как
все вообще связано меж собой... на этом свете. Какие ниточки между нас... меж нас... меж
нами. Как все хитро, остроумно, безвыходно и оскорбительно, и ничего не попишешь -
приходится... вертеться... Я все время пытаюсь сообщить вам нечто важное... Вы, конечно,
заметили, что я хочу вам сообщить нечто важное...
- Я слушаю, - сказал я, и тонкий комариный, тоскливый, отвратительный звон дошел
до моего слуха, - вы уже слишком много сделали для меня...
- Вы думаете? - грустно улыбнулся он. - Я все время хотел сообщить вам нечто
важное... - И повторил упрямо: - Это важное... это я хотел сообщить вам... Пр'ставьте
с'бе... и я сам с'бе все у-слож-нил...
Внезапно автопортрет моего спасителя исчез. Осталась рама и черный фон за нею..."
"...июня 28...
Мне надоело, выходя по утрам из комнаты, натыкаться на распростертое у дверей тело
спящего Гектора, и я сказал об этом фон Мюфлингу. Он крайне удивился и тут же в моем
присутствии отчитал слугу. Гнев его был столь силен, что казался искусственным. "Я
приношу свои извинения, - сказал трезвый и благоухающий фон Мюфлинг, - скотская
привычка спать на полу". Я очень благодарен ему за все, что он для вас совершил, но его
приятельство начинает меня угнетать. Совместного путешествия я не выдержу, но как
сказать ему об этом? Он горит им, фантазирует, целует ручки Лавинии и подмигивает мне
заговорщически, а я не могу придумать ни одного мало-мальски убедительного предлога,
чтобы отказать ему в его радости. При несомненном уме, тонкой наблюдательности,
благородстве есть в нем что-то такое простодушное, детское, непосредственное, и я не
удивлюсь, если он предложит вести совместный дневник в одной тетради или что-нибудь в
этом роде...
Лавиния, слава богу, выздоровела и готова скакать дальше, однако болезнь как-то
изменила ее. Она сделала ее суровей, взрослее и раздражительней. Конечно,
раздражительность эта ненадолго, однако нельзя не считаться с условиями, в которых мы
пребываем: нелегкая дорога, которая становится все труднее, неопределенность нашего даже
самого ближайшего будущего, беззащитность и прочее, и прочее... Да и сама болезнь
случилась-то, по моему мнению, не из-за жалкого купания в гнилой реке, а от этого всего,
мучающего ее чистую, неискушенную душу. По свойству ее характера не исключено, что
где-то втайне она себя винит за все, что произошло. И все это она носит в себе, и это все
кипит в ней и бушует, а я пока ощущаю лишь неясные приметы этого бушевания, поэтому и
утешать-то как будто нечего. Сестры Курочкины в нее влюблены и забавляют ее
напропалую: Серафима - сплетнями, Адель - нравоучениями. Пора бежать, но как
подумаю, что вместе с полковником, охота остывает. Лекарь не появляется, пьет, должно
быть..."
"...июня 29
Нынче поутру удалось за бесценок нанять вполне еще приличную линейку под тентом,
в которой мы покатим. Неожиданно фон Мюфлинг отпал! Все дни он твердил, что счастлив
ехать вместе с нами, и сиял, а тут вдруг потускнел, помрачнел даже и наговорил мне
миллион странностей. "Вы, - сказал он, - очень счастливы друг с другом, я крайне
привязался к вам за это время. Будучи несколько осведомлен о ваших обстоятельствах, не
могу взять в толк, как это вы так простодушно рискуете, то есть неужели вы не боитесь
всяческих козней со стороны, ну, скажем, госпожи Тучковой (а вам известно, что это за
дама), или с его стороны (я, кажется, понял, кого он имел в виду), или, скажем, дойдет до
нашего департамента..." - "Отчего же это ваш департамент станет вмешиваться в такое
дело?" - полюбопытствовал я, смеясь. "Вот вы напутешествуетесь, - продолжал он, -
устанете с дороги, а усталость, милостивый государь, разбивает мечты-с... или может так
случиться, что вам, то есть именно вам, захочется отправиться, скажем, в Турцию, а для
вашей спутницы это... Впрочем, покорнейше прошу простить меня за глупые догадки... Черт
знает, откуда я этих ужасов набрался... Когда я уланствовал, была у меня, правда, похожая
история. Я, честно говоря, опасался всяческого шума, но все обошлось... это было
восхитительно, ей-богу..."
Еще он наговорил множество всего, а затем внезапно сказал, что решил нас покинуть,
чтобы не докучать нам своим присутствием. "Я буду ждать вас в Пятигорске, как
договорились. Вы не изменили своего решения?"
"июня 30...
Фон Мюфлинг, загадочный, обременительный, благородный, придуманный, укатил
вчера поздним вечером. Прощаясь, он отвел меня в сторону и сказал: "Представляете, если в
вашу историю вмешается мой департамент?" - "Отчего же ему вмешиваться в мои дела",
- повторил я как мог спокойно. И затем: "В таком случае вам придется меня арестовать..."
- "Не дай-то бог", - сказал он и пожал мне руку.
События этой недели обрушили на нас столько всего, что вместо истинного отдыха
получилась нешуточная пытка. Надеюсь, дальнейшее путешествие несколько рассеет
тяжесть на душе и успокоит нервы. Лавиния сама осмотрела линейку, ощупала ее, осталась
довольна. Была решительна и энергична, как никогда. Обстоятельно записала наш
дальнейший маршрут. Внезапно мягко, но решительно предложила отказаться от заезда в
Пятигорск. Я сослался на обещание, данное фон Мюфлингу, но она настаивала ("Я вам в
дороге все объясню"), и я с облегчением согласился, ибо устал от его присутствия.
"Напишите полковнику печальное письмо, - сказала она, - усложненное сожалениями и
всякими восклицаниями..." И я принялся за письмо, и тут она добавила: "Напишите, что это
все в связи с моими капризами, что мне взбрело на ум ехать в Киев к родственникам или в
Тамбов..." Я удивился. "Так надо, милый друг", - ответила она нараспев".
"июля 1...
Вчера случилось событие, совсем непредвиденное, наделавшее много шуму. Вернулась
из дела часть отряда. К нам вошла томная Серафима и с порога объявила об этом. Мы
распахнули окна и увидели, как по пыльной улице двигались герои. Вид у них был не то
чтобы жалок, однако ничего восторженного в их адрес не рождалось. Несколько грязных
орудий, прислуга в пропотевшей одежде, кое-кто в бинтах; усталые, сгорбленные,
безутешные артиллерийские лошадки; возницы, похожие на чертей; офицеры,
напоминавшие возниц; пустые зарядные ящики, несколько телег, переполненных ранеными,
- все это моя молодость, которой как будто не было. Они докатились до нас с гор, подобно
жалким остаткам когда-то грозной лавины, не могущие вызывать уже ни страха, ни
восхищения, а лишь досадливое участие. Жители городка вышли на улицу. По всему
чувствовалось - праздник. А ведь и я когда-то входил в иную крепость, и запах порохового
дыма, исходивший от меня, возвышал меня в собственных глазах, и я когда-то обольщался
своим высоким предназначением, и я когда-то... И меня везли на телеге с грязным свинцом в
кишках, и серафимы тех мест и адели тех улиц благоговели при виде моих страданий.
Это была первая часть отряда, о судьбе же остальных покуда не было известно.
Серафима здоровалась с проходящими офицерами и награждала их цветами, каждому - по
цветку. И Адель говорила едва слышные слова приветствий, а где-то впереди уже
раздавались тягостные клики, где-то уже начиналась тризна, словно оплакивали и этих,
оставшихся в живых. О женщины! Они всегда проклинают войну, но восторгаются
пропыленными героями. Я видел совсем юного прапорщика. У него было счастливое лицо
человека, еще не сумевшего разувериться в собственном бессмертье. По всему было видно,
что он сочинял на ходу возвышенное письмо своей maman, а может быть, своей Sophie или
какой-нибудь Nadine, а может быть, он произносил про себя тот самый рассказ, с помощью
которого должен будет нынешним же вечером повергнуть в восхищение какую-нибудь
местную Серафиму... И я был таким?..
И Серафима время от времени оборачивалась к нам и, лениво улыбаясь, указывала
глазами на героев, словно говорила: "Вот они и пришли! А вы-то, наверное, сомневались,
что они вообще есть. Вообще-то теперь только и начнется настоящее. Теперь мы можем
устроить бал, чтобы все было как в жизни..."
- Жаль, что нет оркестра, - сказала Лавиния легкомысленно, - без оркестра все это
напоминает похороны.
- А вы не слышите плача? - спросил я. - Это уже оплакивают погибших и
пропавших.
- Ах, - сказала она с торопливым безразличием, - можно подумать, что гибнут
только в стычках с горцами! - и посмотрела на меня с вызовом, и добавила: - Если нам
суждено встретиться с героями, умоляю - не перечьте им и, когда они будут кричать в
своем боевом похмелье, что они победили, что в этом-то и есть главное, не спрашивайте с
вашей милой улыбкой: "А зачем?" Они убьют вас, а вы мне нужны для продолжения нашей
безнадежной поездки... - и она заплакала.
- Не плачьте, моя милая, - сказал я. - Я буду молчать, не плачьте.
- Я оплакиваю погибших и пропавших..."
Отряд прошел, и пыль улеглась, и Серафима вплыла в комнату как ни в чем не бывало,
вдоволь надышавшись запахом пороха, смесью восторгов и стенаний.
Ближе к вечеру в доме послышались шаги - это входили герои. Все остающиеся в
живых - всегда герои. Они пришли на огонек, в тепло, к женщинам, к вину. Лица их были
черны и грубы, несмотря на то что брились они старательно и парились в банях с
ожесточением. Все они одеты были с тщанием, и от некоторых даже пахло духами. Они
были неразговорчивы. На Мятлева взглядывали угрюмо: он в их глазах был заурядным
петербургским белоручкой. Внезапно седой подполковник сказал:
- Моя фамилия Потапов, это вам ничего не напоминает, князь? Нет? - И брови его
взлетели удивленно. - А схватку в кизиловой роще?.. Вот так штука! А как мы с вами
ночевали в одной кумирне, тоже не помните? Помните, там еще под окном был родничок, и
ваш повар прямо из окна набирал воду в чайник?..
- Что-то такое, кажется, было, - улыбнулся Мятлев, чувствуя себя молодым, - да,
что-то такое... А мы что, долго там пробыли?
- Нет, - сказал подполковник с недоумением, - ушли на рассвете. А меня, значит,
не помните?..
Все уже приступили к вину, поэтому на Мятлева смотрели добрее, тем более что он
оказался "своим".
- Вас куда ранило, в живот? - спросил юный прапорщик. - А меня чуть было в
голову не ударило, представьте! Вот настолечко прошла пулька, - и он показал Мятлеву
свой покуда еще розовый мизинчик. - Если бы ударила, я бы теперь с вами не сидел.
- А вы не жалейте, - строго сказала Адель, - слава богу, что все обошлось.
- А я и не жалею, - сказал прапорщик с сожалением. - На моих глазах, например,
фейерверкера из второй батарей в лепешку превратило.
- Вообще, - лениво улыбнулась Серафима, - на этот раз вы гуляли слишком долго.
Мы с Аделиной уже и ждать-то перестали.
Тут лица живых посветлели. Всем был приятен голос Серафимы. Там, наверное, она
им всем казалась придуманной, как вдруг суровая фортуна вернула их в этот пыльный дикий
городок, который там мерещился им недостижимым раем. И вот снова та же самая
обольстительная, в меру порочная, своя, располагающая к надеждам, привычная Серафима,
терпеливо ждавшая своих соблазнителей, пока они тянули в чужих горах жребий, кому
умереть, а кому воротиться под ее многообещающий кров.
- А что наша жизнь? - усмехнулся чернокудрый поручик с хмельным пафосом. -
Постоянная надежда на милость: там все надеешься, что пуля помилует, здесь -
прелестная Серафима.
- А для меня так особенно! - воскликнул прапорщик. - Люби, Адель, мою свирель...
Все засмеялись, и смех усилился, когда пунцовая Адель сказала прапорщику:
- Могли бы на пол-то и не сорить, не дитя ведь.
Тут пришла очередь пунцоветь прапорщику. Он пожал плечами и поглядел на Адель с
пьяной пронзительностью оскорбленного, и она сказала, смягчившись:
- А мы боялись, как бы с вами там не случилось бы чего.
- А что могло случиться? - воскликнул он геройски. - Кроме смерти - ничего.
И вновь все окружающие засмеялись.
Разница меж походными биваками и этим домом была слишком велика. Поэтому вино
пилось легко, и не хотелось останавливаться. И все были возбуждены, как маленькие дети
перед получением таинственных рождественских подарков. И у Мятлева уже кружилась
голова, и он воображал себя юным, только что вернувшимся из похода, когда перед тем, как
идти на ужин к полковому командиру, Афанасий моет тебя в баньке и растирает твое
геройское тело грубой холстиной, а после окачивает прохладной водой, а после растирает
простынями и подносит тебе маленькую рюмочку "с легким паром!". Лавиния глядела на все
широко распахнутыми глазами. Это было совсем не похоже на прежнюю петербургскую
жизнь. Женщины и барышни пили с мужчинами на равных и сидели кто где, и не было
привычного изыска и всяких условностей, все было лихорадочно просто, раскованно и
рискованно, но не шокировало, ибо, глядя на них, можно было поверить, что жить осталось с
полгода, не более. Жен не было - были "наши красавицы", и не было мужей - были герои,
которым коварная фортуна подарила лишнюю ночь.
- Да неужели вы меня все-таки не вспомнили? - спросил Потапов Мятлева. - Как
странно.
- Нет, - сказал Мятлев, - пытаюсь, но не могу, все перемешалось.
- А вот этих, например... - И Потапов с надеждой стал перечислять былых
однополчан, среди которых был и убитый впоследствии на дуэли гусарский поручик. -
Этих-то припоминаете? Ну, поручика-то хоть помните? Да? - Он обрадовался. - Ну, это
знаменитость... А меня, стало быть, не вспоминаете... - И он махнул рукой, и осушил свой
бокал, и отворотился.
- Да вы вспомните, вспомните же его, - шепнула Лавиния, - ну что вам стоит?
Скажите: "Ах да, ну как же". Ему будет приятно. Ну, хотите, я его вспомню?..
Коротконогий гусарский поручик с громадным лбом гения и обиженно поджатыми
губами вдруг появился в пламени свечей. Видимо, тому способствовали, кроме всего
прочего, близость тех гор, ароматы, распространяемые героями, мысли о смерти, которая так
доступна - особенно в этом краю. Мятлеву даже показалось, что солдат, бесшумно
вошедший в комнату и усевшийся в углу, явился не случайно, а именно в связи с горестным
воспоминанием. Он был даже похож на убитого поэта, такое же круглое лицо с усиками,
большие лихорадочные глаза, да и сидел он, как и тот, когда бывал в нерасположении, -
неподвижно, сгорбившись, не притрагиваясь к еде, только отпивал по глоточку: отопьет и
поставит бокал, отопьет и поставит... Он был в солдатском, но никто не придавал этому
значения. Все уже кричали, размахивали руками, изощрялись в остроумии перед
бесхитростными своими дамами и Лавинию воспринимали как редкую, случайную, дорогую
картину. Солдат смотрел на Мятлева не мигая. Разжалованный офицер. Мятлеву даже
показалось, что он усмехнулся, словно сказал: "У нас тут свои порядки. Это там, у вас, в
вашем Петербурге, - иные, а здесь - свои. И ваше брезгливое выражение здесь ничего
изменить не может, ибо даже наместник подает мне руку, а уж эти-то и подавно за честь
считают приглашать меня в свой круг... Может быть, все это и шокирует, но вы - птичка
перелетная, в
...Закладка в соц.сетях
