Жанр: Электронное издание
Voyige
...ствию. Мятлевы? Но разве они
могут что-нибудь значить в таком громадном государстве?.. Так что же тогда? Что же? Уж не
письмо ли, вылетевшее из французского посольства по направлению к Парижу, но ловко
перехваченное, и скопированное, и врученное ему нынче поутру, где среди дипломатической
чепухи вдруг обожгли душу подлые строки?.. Неужели это письмо? Неужели эти строки, в
которых о могучем государстве, созданном им, говорилось подло и с пренебрежением неким
безнаказанным трусом и злословом как о колоссе на глиняных ногах, где все разваливается, где
громадная армия - пестрая, бессильная, плохо вооруженная толпа под началом бездарностей,
где царят нравы Чингисхановых времен, а взятки, чинопочитание и воровство превосходят все
известные примеры, что самообольщение российских владык граничит с сумасшествием...
Каков негодяй! Николай Павлович представил себе этого щелкопера, враля, перемазанного
чернилами, дрожащего от подленькой страсти, мелкого, щуплого, с красным носом, с
маленькими бегающими глазками, густо напудренного, чтобы скрыть золотушные прыщи...
- Каков негодяй! - сказал он графу. - Откуда он все это высосал?
- Я не придаю значения лжи, - сказал граф.
- А может, это правда? - внезапно спросил император, уставившись на Орлова
большими голубыми немигающими глазами. И засмеялся. - Ты можешь идти, благодарю тебя.
Старый лев по-лисьи выскользнул из кабинета. Николай Павлович подождал несколько
минут и, застегнув сюртук, вышел следом. Тягостное чувство не проходило, но он умел брать
себя в руки. Он шел по коридору, заложив ладонь за отворот сюртука, откинув величественную
голову, весь - долг и порыв, и рослые гвардейцы, стоящие на постах, провожали его горящими
взорами.
59
Красная калитка снилась по ночам, и занесенная снегом дорожка, фонарь в дрожащей руке
молчаливого лакея, глухие, непосещаемые сени со стороны заднего двора, запахи остатков
барской трапезы, овчины и лыка, гулкий пустынный желтый коридор... Странное чувство
пребывания в доме Анеты, где ее тактичная тень не мелькнет, не напомнит о своем
существовании... Желтый коридор, ступеньки вверх (одна, две), сияние паркета, ветви
смоковницы, иной мир, поворот, еще поворот, удаляющаяся фигура отставшего лакея с теперь
уже ненужным фонарем, и легко распахивающаяся дверь, и Лавиния, резко встающая навстречу.
Позавчера, вчера, сегодня... И постоянно одно и то же - легкое, едва уловимое ощущение вины
и преследования, вины ни перед кем, ни в чем, а просто везде: в воздухе, в торопливом диалоге,
в пламени свечей, в шуршании платья. И всегда одно и то же: "Сегодня мне посчастливилось...
Господин Ладимировский отправился в свой клуб и напутствовал меня, что ежели я соберусь
ехать к Фредериксам, то чтобы не вздумала снова, как в тот раз, позабыть мех и не застудила бы
горло... Пришлось через силу полицемерить, что ехать не хочется и я, наверное, не поеду, и
хочется и колется, что так часто неприлично - второй раз на неделе, - и прочее... Я выяснила,
однако, что воровать легко и не стыдно. Главное - первый раз, а уж дальше можно и не
задумываться..." Или: "Сегодня мне не посчастливилось. Господин Ладимировский отпускал
меня с неохотою, и я даже пожалела его и сказала, что могу и не ехать: не велика радость, что-то
мне это наскучило, - лишь бы он не расстраивался... Он посмотрел на меня, как на
сумасшедшую, вы бы только видели, он даже, наверное, усомнился в моей искренности, он
даже, наверное, подумал о чем-нибудь таком, но затем гордо вскинул голову и рассмеялся... И
мне уже не составляло большого труда украсть принадлежащее мне, ведь правда?" Или:
"Сегодня мне не посчастливилось. Maman вздумала нас посетить, чтобы, как всегда, попенять
мне за мою холодность...
Вы, Лавиния, пилите сук, на котором сидите... Maman, это вы пилите сук, на котором я
сижу... Мы, Бравуры, всегда поражали наших избранников жаркими сердцами и преданностью...
И мы, Ладимировские, сказала я, поражаем наших избранников жаркими сердцами и
преданностью, избранников... Но она сделала вид, что не слышит, и сказала: отчего же
царство холода и уныния господствует в вашем доме?.. Почем же мне знать, maman?.. И лишь
вы одна предовольны щедротами, падающими на вас, а все вокруг вас страдают от вашей
холодности..." Или: "Нынче мне посчастливилось. Я солгала, и совесть меня не мучает... Как вы
думаете, что будет дальше? Поглядите, как я исхудала: кожа да кости. Maman в недоумении и
даже в отчаянии и говорит: ума не приложу, что это с вами происходит! Медовый месяц давно
миновал... Уж не железы ли? Вот здесь не больно? А здесь?..
Ax, maman, это же чудесно: двигаться так легко, да и всякие притязания уже не опасны...
Лавиния, вы дура: он так на вас смотрел, как ни на кого больше; он унизился, предлагая вам
свое покровительство; будь вы умнее и великодушнее, вы не позволили бы себе столь
опрометчиво называть благосклонность государя притязанием..." Или: "Сегодня мне
посчастливилось. Я подумала: в чем же моя вина? И не увидела за собою вины. С легким
сердцем отправилась я к Фредериксам, не чувствуя себя воровкой, хотя в нашем доме
происходит какое-то движение, какой-то озноб и на меня глядят испытующе. Уж не заметили ли
чего? Может быть, еще пуще следует притвориться равнодушной? Может быть, я выдала себя
неловкой радостью в глазах, каким-нибудь счастливым жестом? Хотите, я убью всех и мы
поселимся с вами на Охте? Вчера господин Ладимировский повез меня к Обрезковым. Вы их
знаете? Вы... О, пожалуйста, не приезжайте к ним, потому что едва я там вас встречу, как тотчас
брошусь к вам на шею, и случится скандал... Украдите меня, мой друг бесценный, это уже
невыносимо". Или: "Нынче мне не посчастливилось, ах, ну нисколько... Ежели сейчас так, что
же будет, когда я постарею? Они раздражены, что я была неблагосклонна к государю... Maman,
да он же старый!.. Лавиния, вы дура. Когда вы носились взапуски за вашим разбойником (это
она вас имела в виду), вы о его возрасте не задумывались... И опять я, будто воровка с Сенного
рынка, озираясь, крадучись, строю глазки городовому, казнюсь сама перед собой: ведь это
дурно, что я делаю, дурно; а сама не могу остановиться: лишь бы увидеть вас, и прикоснуться, и
украсть... Господи, сколько же это будет продолжаться! Я теряю силы..." Или: "Нынче поутру я
проснулась в полном отчаянии: а что, если вбежать к Александру Владимировичу, когда он
сидит уже за своим письменным столом в халате, и все ему выложить, пусть взорвется. И тогда,
пережив все эти укоризны, угрозы, ужимки, уличения, ужас, уколы, пережив все это, очистив
душу, броситься к вам на шею. Я знаю, вы сильный и несчастный, вы поймете и пощадите, и
спрячете..."
Вот и нынче, миновав красную калитку, Мятлев погрузился в проклятую безысходную
нирвану, где вместо сладких грез печаль и тревога обволакивали душу. И, гладя худенькие
плечики этой немыслимо юной женщины, он снова подумал, что ее-то, вот эту, он уж Ему, Тому
самому, не отдаст ни за какие блага. Хватит. Довольно. "Он увел у меня Анету, погубил
Александрину, эту я ему не отдам..." Когда она улыбалась от растерянности или от счастья,
казалось, все равно торжествует ясное утро, уже преодолен клочковатый сумрак, и все будет
хорошо, лишь бы только не выпускать из рук эти теплые подрагивающие плечики, недоумевая,
как долго можно было отказываться от счастья.
Свидания их были коротки и редки. Почти мгновенны: часы били где-то в отдалении и
густой, предостерегающий их бой не проникал сквозь двери. Петербурга не было, не было
Невского, Фонтанки, многочисленных верноподданных и редких насмешников, и не было
сопящего немилосердного, неуклюжего чудовища, выглядывающего из кустов, и польского
вопроса, и нелепого оборотня Свербеева, и запретов; не было ничего, покуда их не беспокоили
осторожным царапаньем в двери, ибо иллюзии годятся детям да слепцам, а безумцам,
окруженным хрипящей сворой, приученным петербургским климатом к житью с оглядкой, они
были ни к чему: до иллюзий ли, когда уже пора и лошади застоялись, и господин
Ладимировский где-то там, в ином мире, нервно почесывает в затылке, снова и снова вспоминая
ненатуральные интонации своей юной мучительницы и вздрагивая, когда госпожа Тучкова
делится с ним то ли подозрениями, то ли переизбытком довольства?
Вот и нынче, когда царапанье в двери грозило перерасти в грохот, они стали прощаться,
опомнились, вернулись на землю, прозрели, договаривая последние малозначащие слова,
прикасаясь друг к другу, прижимаясь, прикладываясь... Вдруг Лавиния сказала:
- Невыносимо... Я готова на все, но так дальше продолжаться не может... я готова, я
скажу... Ну что, в конце концов, может случиться?
- Непременно, - сказал Мятлев суетливо, впопыхах, не вдумываясь, не отдавая себе
отчета, - непременно...
И по уже заведенному ритуалу они начали расходиться: бывший господин ван Шонховен
- в глубь дома, где драгоценная Анета с непонятной щедростью благодетельствовала и ждала,
словно верная камеристка, а Мятлев - прочь, в желтый коридор, где в запахе онучей должны
были затеряться его следы.
Он вздумал помучить себя за нерешительность и слабость и велел кучеру проехать по
Итальянской мимо дома Фредериксов. У знакомого парадного крыльца стояли огнедышащие
рысаки господина Ладимировского. "А что, если остановиться и войти?" - подумал он, и
безумие чуть было не сыграло с ним злую шутку. Он даже успел крикнуть кучеру что-то
несусветное, что-то такое отчаянное о погубленной жизни, мальчишеское, злое...
- Не пойму, вашество, - засмеялся кучер, поворотившись и уже останавливая коней у
освещенного крыльца... Мятлев вовремя очнулся.
- Гони! - крикнул, задыхаясь. - Чего стал!
На следующий день ему принесли конверт от Анеты.
"Милый Сереженька, что-то произошло. Я сама еще ничего не понимаю, но что-то всетаки
произошло. Мы сидели, как ни в чем не бывало, за чаем, как вдруг что-то произошло. Они
оба страшно побледнели, видимо, что-то такое сказали друг другу, не знаю что, и заторопились,
и Ваш антагонист еле сдерживался и уже не глядел в глаза. Может быть, она ему все сказала,
чтобы прекратить эту нелепую ситуацию, уж я не знаю... Во всяком случае, интуиция мне
подсказывает, что что-то произошло, и именно связанное с Вами и с нею. Может, это Вы ее
надоумили, сумасшедший? Ведь с Вас станет тряхнуть стариной, воспользоваться, например,
веревочной лестницей или допустить еще что-нибудь несусветное..."
Анета не преувеличивала, как выяснилось позже. Когда Мятлев покинул дом
Фредериксов, хозяева пригласили гостей к столу. Они сидели за большим круглым столом как
будто непринужденно и вольно, и старый камергер, прикрыв по обыкновению глаза,
распространялся, как всегда, относительно преимуществ российского испытанного,
привычного, целеустремленного образа правления перед неразберихой и мнимыми вольностями
прочих цивилизаций. Царственная Анета сидела рядом с самоваром, и руки ее были подобны
рукам капельмейстера, когда она, едва прикасаясь к чашкам, пускала их свободно плыть над
столом, по кругу, под тихую музыку зимнего вечера и собственных любезных интонаций.
Господин Ладимировский помещался как раз напротив. Темно-коричневый сюртук,
ослепительная рубашка из голландского полотна и галстук из фуляра кровавого цвета - все это
сверкало и переливалось, подчеркивая страсть вчерашнего неродовитого москвича казаться
чистопородным петербуржцем. Об этом как раз и размышляла зоркая Анета, ибо блеск
господина Ладимировского не предполагал ничего, кроме, к сожалению, несметных кочевий да
амбиции, грызущей душу, подобно червю. "О, - подумала она, - этот не простит Лавинии ее
чрезмерной строгости по отношению к государю..." И она поглядывала на статского советника,
не испытывая к нему ничего, кроме банальной неприязни, и все в нем казалось ей ничтожным,
хотя скотовод держался безукоризненно и свободно; уродливым, хотя супруг Лавинии был,
скорее, красив и хорошо сложен и в его сильной руке (не в пример мятлевской) белая чашка с
голубым цветком покоилась надежно.
Все были натуральны, лишь Лавиния выделялась некоторой скованностью, ее тонкие руки
почти не прикасались к чашке, словно она и впрямь обжигала; ее улыбка была отрешенна,
пламя свечей не отражалось в серых зрачках - они были непроницаемы, холодны и таили, как
казалось Анете, что-то непредвиденное и дурное.
Постепенно тема разговора помельчала. Вместо высоких слов о предназначении нации
зазвучали простые, и обиходные, и доступные, и трогательные слова о них самих, о доме, о
линии судьбы, о краткости земного бытия, о пристрастиях, запонках, гусиных потрохах, тафте,
дурных вкусах, мигренях, вере, неверности... Вдруг Лавиния наклонилась к своему супругу и
сказала торопливым шепотом так, чтобы слышал он один:
- Я встречалась с одним человеком... Я его люблю...
- Да, да, - сказал господин Ладимировский, обращаясь к Фредериксу, - действительно,
и вера, и гусиные потроха, и мигрени... - И затем Лавинии шепотом:- Вы сошли с ума... Что
вы врете? - И Анете: - Кстати, о мигрени... Вот и легка на помине, - и кивнул на жену.
Едва они уселись в сани, как он сказал:
- С кем вы это?.. Что это вы врете? - и схватил ее за локоть. - Ну что я вам сделал?
- Александр Владимирович, - произнесла она по складам, - я не должна была об этом
говорить... Но таиться невыносимо... ведь правда?
- Ну что я вам сделал? - почти крикнул он.
- Господи, - сказала она, - отпустите мой локоть, - и заплакала. - Простите меня...
- Я не понимаю, зачем вам врать? Что я вам сделал? - Тут он пуще сжал ее локоть. -
Когда государь робко выразил вам свое расположение, вы оскорбились этим, а тут, значит,
такая история... Значит, вот оно как... Зачем вы мне это все сказали?
- Ах, да отпустите же локоть, противно!
Дома они разбежались по своим углам. Случилось непоправимое. Одно слово перевернуло
все. В полночь он вошел к ней без стука. Она сидела у окна, положив кулачки на колени.
Господин Ладимировский был спокоен и сказал заученно:
- Теперь все должно перемениться. Медовый месяц давно миновал. Я отправляю вас в
деревню...
Он долго дожидался ответа, собрался было выйти, хлопнув дверью, как вдруг она сказала
так плавно, нараспев, низким своим, обволакивающим голосом:
- Вы меня не поняли. Я встречалась с этим человеком и я его люблю, при чем же здесь
деревня?
- Ах, при чем? - по-дурацки выкрикнул он. - То есть как это при чем? Я все делаю
ради вас, для вас, для вашей пользы! Разве я пекусь об себе? Покуда вы не научились мыслить
как истинная супруга, я должен делать это за вас, это мой крест, мой долг, мое бремя; покуда вы
неистовствуете, удовлетворяя свои прихоти, погрязаете в счастливом эгоизме, мните себя
хозяйкой дома, я не сплю и поддерживаю вас под локотки, чтобы вы не свихнулись от азарта, не
сломали бы себе шею... Разве я пекусь об себе!.. - И он выскочил из комнаты, хлопнув дверью.
Она продолжала сидеть, тупо уставившись в темное окно. Так прошел час, два, и опять он
вошел без стука.
- Давайте сделаем вот что, - сказал он совсем спокойно, как будто ничего и не было. -
Обдумаем все как следует...
- Хорошо, - неожиданно согласилась она.
- Не будем убивать друг друга, подождем, утро вечера мудреней, покуда гром не грянет...
не плюй в колодец... Вы сейчас ложитесь, спите, а утром вам и думать об этом не захочется, ейбогу,
вот вы увидите...
Едва он вышел, как она скинула с себя помятое визитное платье и юркнула под одеяло.
Несчастный скотовод, сотрясаемый гневом, поднял тем временем людей, велел запрягать
сани, накинул шубу и помчался будить госпожу Тучкову.
"Что вы со мной сделали? Кого вы мне навязали? - намеревался крикнуть он ей. - Вы
говорили, обещали, клялись. Вот цена вашим клятвам!" Но тут же подумал, что в голове юной
фантазерки могло вспыхнуть что угодно и всему придавать значение - значит унижаться,
уподобляться ей. Она встречалась... С кем? Да этого быть не может... С кем? С кем? Кто там?
Какой?.. Мятлев?.. Вздор... Кто же еще? Никого... Невозможно. Бред... И как противно,
мерзость. Скакать ночью по Петербургу... Мерзость. Что я ей сделал? Высечь, отправить в
деревню, запереть, все врет, наврала с три короба, лгунья, пустомеля... Ее мать предупреждала...
ее мать, мать, мать...
Грубость успокоила. Госпожа Тучкова оделась молниеносно, по-солдатски. Хотя статский
советник успел за дорогу несколько поостыть, интуиция подсказала ему, что открывать этого не
следует, а, напротив, обрушить на полячку свое несчастье, пусть спасает, пусть сама...
- Да вы ослышались! - крикнула госпожа Тучкова в ужасе. - Как это было? Где? Что
она сказала?.. Она что, так и сказала?.. Возьмите себя в руки. Это вздор...
- Это вы возьмите себя в руки, сударыня. Я что?..
Почти загнав рысаков, они летели к проклятому дому на Знаменской, к дому, так
тщательно и любовно разукрашенному, задрапированному, обставленному, обогретому и не
принесшему счастья. Они летели, полагая каждый про себя, что Лавинии давно и след простыл
и она сама летит в эту минуту в наемном экипаже черт знает куда, в пропасть, в бесчестье, в
позор...
- Она совсем дитя, боже милостивый, - воскликнула госпожа Тучкова с плохо скрытым
сомнением.
- Вот этого я и боюсь, - сказал статский советник, стараясь не верить самому себе.
- Но я вас предупреждала о ее фантазиях. Вольно ж вам полагать, что она могла и в
самом деле... что она и вправду с кем-то... - сказала колдунья с плохо скрытой
неуверенностью.
- Да я ведь этого не думаю, - откликнулся господин Ладимировский, не веря самому
себе.
Лавиния проснулась, увидела возле кровати два застывших знакомых скорбных силуэта и
все тотчас вспомнила. Ей вдруг стало жаль их. И себя. И она вдруг подумала о том, что ничего
изменить нельзя, что они с Мятлевым несоединимы и это судьба. Необходимо вмешательство
высших сил. Да где они, высшие силы?
- Лавиния, - сказала мать, - дитя, что это вы нафантазировали? Всех переполошили.
Александр Владимирович не в себе от вашей выходки.
...Затем Лавиния подумала, что если бы даже высшие силы и вмешались бы и все
закрутилось по их предначертанию, то все равно у нее у самой не хватило бы сил карабкаться на
эту отвесную скалу. Что высшие силы? Красивое понятие, да и только, вот что они такое.
Может быть, твои тонкие ручки с тонкими окровавленными пальчиками и выдержали бы все
это, да высшим силам не до наших глупостей, не до нашего баловства. "Какая же это фантазия?
- думал меж тем господин Ла димировский, с изумлением и отчаянием остановив свой взор на
отрешенном лице юной своей погубительницы. - Нет, это не фантазия никакая, и это лицо -
не лицо фантазерки... - И тут на ум ему не могли прийти ни Гейнсборо, ни Рокотов и ни
Левицкий, когда он пытался понять это лицо, такое спокойное, слегка скуластое и отрешенное
от его супружеских сомнений. - А если ж это и фантазия, то она у нее давняя, слишком давняя,
чтобы можно было ее остудить..." - Я думаю, что нам лучше уехать, проветриться, - сказал
он, - да ничего ведь и не было, так, пустяки одни... И госпожа Тучкова засмеялась в ответ
облегченно, то-есть делая вид, что все уже позади, ибо над постелью дочери ей вспомнилось не
что-нибудь утешительное, а лишь единственное: маленькая Лавиния в чьем-то неприглядном
армячке убегает по глубокому снегу куда-то упрямо, вытянув длинную шейку, непреклонно,
словно пчелка на мёд, и затем получает по щекам, но все повторяется снова, и молодой в те
времена князь Мятлев, о котором говорят черт знает что, и есть тот мед, а неистовая пчелка все
летит, летит, зная, что будет бита, заперта в комнате... Да, да, она летит и летит...
И годы не стоят на месте. И чем эту пчелку остановишь?
- Конечно, все это вздор, - сказала госпожа Тучкова, не веря себе. - Действительно,
вам нужно уехать... - И не договорила - серые глаза Лавинии уставились насмешливо и
холодно. - Вы что, рехнулись? - крикнула колдунья, теряя мужество. - Вы все еще
бредите?..
- Сударыня, - вмешался супруг дочери, - не кричите, не нужно обострять... Фантазия и
есть фантазия. Нынче же и уедем. И все...
В комнате похолодало. Выпал снег. Потянулись упрямые синие следы неведомо куда.
Господин ван Шонховен, воздев картонный меч над головой, проговорил с ужасающей
жестокостью:
- Я люблю этого человека... Вы знаете кого... Сами вы фантазируете... ничего нельзя
изменить... огонь... шлагбаум... несчастья... - и потеряла сознание.
"...март 12. 1851...
Они упрятали Лавинию в такой глуши и с таким искусством, что диву даешься. Что за
преступление! Где же вы, господин ван Шонховен? Амилахвари лишился своего
безукоризненного самообладания, устроил мне сцену и во всем обвинил меня. Оказывается, я,
вместо того, чтобы, не раздумывая, подхватить Лавинию на руки и в неведомом экипаже прямо
от Фредериксов укатить вместе с нею к дьяволу, прочь, подальше от Петербурга, за шлагбаумы,
в горную хижину, предал бедную девочку и отдал ее в руки искусных палачей, легко, играючи,
с кавалергардской холодностью, как ту печальную жертву с большими серыми глазами, чей
крик до сих пор звучит укором и разрушает эту постылую трехэтажную деревяшку..."
"...март 15...
Неужели возможно было извлечь из забвения старую ржавую цепь и вновь употребить ее в
дело? Бедный господин ван Шонховен!
Вчера под утро раздался душераздирающий скрежет. Мне показалось, что дом рухнул.
Афанасий привел архитектора, который, подобно доктору Шванебаху, лазал по стенам и по
потолку, прослушивая каждую доску, затем покачал головой и объявил, что недуг смертелен и
он не видит средств оживить мое фамильное гнездо, будь оно неладно! Я велел Афанасию
нанять подводы, собраться в дорогу, упаковать все книги, стекло, статуи и везти все это в
Михайловку, до лучших времен. Теперь дым коромыслом. Мужики топчут паркет. Примчалась
Кассандра и заявила, что пришлет какого-то там итальянца архитектора, который знаменит тем,
что спас от гибели какую-то там башню во Флоренции, и что он грозится с помощью каких-то
растворов придать дому прежний благополучный вид... Я изобразил, что очень рад, и
поблагодарил ее, и обещал подумать. Я понял из ее слов, что происшествие с Лавинией до ее
муравейника, к счастью, пока не докатилось. Однако моя поспешная радостная благодарность
не вызвала у нее ничего, кроме недоверия. Тут я, чтобы не усугублять ее страхов и сомнений,
заявил, что намерен даже вернуться в департамент на службу... Черт дернул меня за язык!.. Она,
конечно, не поверила и поглядела на меня с ужасом, и все-таки какое-то легкое симпатичное
колебание произошло в ее душе. Необходима тишина, покуда я что-нибудь предприму..."
"...март 29...
По Неве пошел лед, рановато, но бурно. Не было б беды! Во всем Петербурге не удалось
найти ни госпожи Тучковой, ни Калерии, ни самого господина Ладимировского вместе с его
рысаками. Единственное, что удалось узнать с помощью Амилахвари, так это о длительном и
внезапном отпуске по болезни, который взял статский советник в почтовом ведомстве.
Наверное, они все скопом отравились вслед за Лавинией, чтобы караулить ее по очереди,
не считая полка гренадер, артиллерийской батареи и искусников саперов.
Не я, а Амиран Амилахвари обезумел и нанял двух угрюмых прощелыг, которые за
щедрое вознаграждение носятся по Петербургу и вынюхивают без всякой надежды на успех. Я
слышу звон цепей и голоса мучителей господина ван Шонховена. Мой друг, вероятно, прав.
Мне следовало бы быть решительней хоть здесь, в этом хоть как-то себя проявить. В конце
концов, я сам вожделею к неведомому пространству, так что же?..
Действительно, что же?.. Боюсь думать о любви. Теперь, после всего, боюсь. С меня
станет. Но ужели я могу отречься? Я стараюсь быть хладнокровнее, сдержаннее. Когда тебе
вверяют свою судьбу, следует несколько поступиться привычками прежних лет. Нет, князь
Сергей Васильевич, развлекательная прогулка не предстоит вам. Я предчувствую тяготы и
печали. И хоть однажды в жизни... Да возьмите же себя в руки... Да позвольте себе пренебречь
слабостями, и нерешительностью, и робостью этого немолодого преступника с лошадиным
лицом, в очках... И хоть раз в жизни... Да заставьте его, наконец, протянуть руку помощи
другому... Да помолчите вы о своих чувствах, не расточайте слов! Не считайте выгод. Твердо и
мужественно примите решение. Что же до любви, не нам решать, какая она. Вы только не
остыньте, не ослабейте, не предайте с изяществом... Хоть раз в жизни?.."
"...апрель 18...
Это уже совсем невероятно! Рассказываю по порядку. Нынче утром меня разбудили, и я с
радостью и ужасом узнал, что меня спрашивает госпожа Тучкова. С ужасом потому, что кому
приятно встречаться с ведьмой, пусть даже самой современной, после всего, что было; а с
радостью потому, что она жива, в Петербурге и я могу прикрутить ее ремнями к скамье и сечь
до тех пор, покуда она не раскроет мне местопребывание дочери или не испустит дух, и одной
ведьмой будет меньше. Велю препроводить ее в ротонду, в пыль и запустение. Затем спускаюсь
сам. Вот волчица! Ну хоть бы полюбопытствовала, какова судьба Сапеги... Ни слова. Как будто
видит меня впервые. О, эти нынешние волчицы! Тем, минувшим, ничего не стоило упасть в
обморок, всплеснуть руками, залиться краской до самого пупа. Эта же и бровью не пошевелила.
Она. Милостивый государь, крайние обстоятельства вынудили меня потревожить вас в
столь раннее время.
Я. Прошу вас, присядьте, сударыня. Афанасий, смахни пыль!.. Чем могу служить?
Она. Я вдова генерала Тучкова. Впрочем, это не имеет значения. Если вы не
запамятовали, князь, в давние времена, лет, верно, семь-восемь тому, некий маленький мальчик
захаживал в ваш дом (не понимаю, что его привлекало), маленький мальчик с игрушечной
саблей...
Я. С мечом.
Она. Ну конечно же! Вы вспомнили! Вы помните о нем?
Я. Нет, нисколько.
Она. Вы же только что...
Я. Это случайность... Мальчика не было, сударыня. Не было, готов поклясться.
Она. Мальчика действительно не было, ибо это девочка наряжалась мальчиком... Во
всяком случае, суть зак
...Закладка в соц.сетях
