Жанр: Электронное издание
Voyige
...ила в воздухе линию спасительного вояжа. ("Мы едем? Как странно...".)
В полдень 25 мая 1851 года они вплотную приблизились к Москве и, изменив свои
обычные полусонные дорожные позы, затрепетали, вытянули шеи, навострили глаза, надеясь
разглядеть за ближайшим поворотом, леском, взгорком древнюю столицу. На пыльном и
пустом петербургском тракте, едва миновали кудрявое сельцо Ховрино, чей-то радостный
голос окликнул Мятлева. Князь удивленно скосил глаза. На обочине тракта печально стояла
покосившаяся бричка. На лугу, поодаль, лошади щипали майскую траву. Кучер мудрил над
снятым колесом. Молодой человек в черном дорожном сюртуке и галстуке, свернутом на
сторону, бежал за коляской и радостно кричал:
- Остановитесь! Да остановитесь же, ваше сиятельство, князь! Вы меня не узнаете?..
Князь, остановитесь!..
Его усики, черные радостные глаза и ненатуральная улыбка витринного манекена
показались Мятлеву знакомыми, однако новые московские интересы были уже столь остры,
что он ткнул ямщика с спину и велел гнать, не останавливаясь.
64
Надо было этому хрупкому существу, этому мужественному господину ван
Шонховену, который мог, прикрывав своего возлюбленного, крикнуть разбойникам сквозь
завывания бури: "А вы кто такие!"; этой молодой женщине с серыми глазами на слегка
скуластом лице, отрешившейся от своего прошлого без долгих сожалений ("Да здравствует
свобода!"); этой испуганной барышне, цепляющейся за сюртук князя при виде
раскаивающегося рыжеволосого безумца или полотна, изображающего сладость слабости и
подчинения, - надо было ей очутиться в пропахшей пылью московской гостинице, чтобы
сказать Мятлеву нараспев:
- Вы думаете, мое путешествие с вами началось месяц назад в Петербурге? О нет,
нет... Оно началось гораздо раньше, когда мне посчастливилось увидеть вас в белом мундире
среди мимолетных гостей на елке у Погодиных и узнать, что вы - мой сосед... Ведь девочки
в двенадцать лет очень наблюдательны, ибо, хоть они и маленькие девочки, от детства у них
- только, пожалуй, кружевные панталончики да банты. Вы, взрослые, усатые красавцы, не
замечаете этих маленьких существ, словно они нарисованы на стенах или вырезаны из
бумаги, покуда они вас не щипнут хорошенечко. Вы ведь, познакомившись с господином ван
Шонховеном, вернулись, позевывая, в дом, а господин ван Шонховен отправился в
путешествие по жизни, и в сердце у него уже были вы; и покуда вы в своем дому занимались
всяким скучным вздором, отыскивая смысл в своем существовании ("быть или не быть... что
день грядущий мне готовит... и жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг..."), я
училась сравнивать мир без вас с миром, в котором теперь были вы. Это вселяло надежды, и
путешествие мое продолжалось. Вы думаете, двенадцатилетние девочки не знают, что им
предстоит? Знают, сударь, знают. Поэтому господин ван Шонховен учился быть
строптивым, и его дуэли с madame Jacqueline становились совершенней и отчаянней.
Двенадцатилетних девочек можно, конечно, время от времени попугивать цепью, хотя это
почти не приносит ожидаемых плодов, а уж сажать на цепь - и вовсе бессмысленно, потому
что это ожесточает и приучает бесхитростных девочек остерегаться всяких искренних
доброжелателей и хлопотливых устроителей их судеб и наивных домашних деспотов.
Конечно, когда им двенадцать лет, они бунтуют откровенно, чем усложняют свое
путешествие. Но вот им исполняется пятнадцать ("Барышня, а барышня, платочек
уронили!"), и тут вы на них только посмотрите: их покорность чрезмерна, они робки,
подобно газелям, ланиты у них вспыхивают ежесекундно, на челе горит знак
подобострастия, в больших глазах покоится кротость; и позабывшая свое отрочество maman
полагает, что бури миновали, что жребий избран и можно праздновать успех. Но если бы
maman заглянула однажды в сердце господина ван Шонховена, она ужаснулась бы, увидев,
как некий господин в очках, сам того не подозревая, уютно расположился там в ожидании
лучших времен и, по-видимому, навсегда. Пятнадцатилетние барышни, сударь, существа
опасные: они так привыкают носить вас в сердце, что готовы унижаться,
подобострастничать, есть землю из рук, лишь бы вас не потерять; и успокоенные калерии
нагромождают вокруг безропотных племянниц столько всякого суетливого вздора и сулят им
такие счастливые замужества, что пятнадцатилетним барышням хочется бежать на
необитаемые острова. Однако они продолжают терпеливо и согласно кивать своими
головками, покорно склонять свои лебединые шейки, потому что чувствуют, что время к
бунту еще не приспело. Но вы - в сердце, и ваш сладкий яд усиливает свое действие, и
путешествие продолжается. Затем появляется обещанный господин Ладимировский, весьма
достойный, и даже щедрый, и даже красивый, и вообще преисполненный таких достоинств,
что можно сойти с ума от счастья. ("Чего же вам более-то?..") И все это так, но в сердце-то
вы...
- Кто такой господин Ладимировский? - спросил Мятлев.
- Не знаю...
Покуда она произносила эту речь, медленно пересекая комнату от угла с вазой из
мутного фаянса до темно-вишневого плюшевого обрамления двери и обратно, покуда она,
помогая себе легкими, непринужденными движениями руки, уличала в невежестве,
наставляла, признавалась в благоговении, Мятлев любовался ею, вознося безмолвные
благодарения судьбе и расточая столь же безмолвные клятвы любви к этой высокой
женщине, обладательнице серых глаз, полных мольбы, и насмешливо изогнутых губ, будто
от понимания тщетности этой мольбы. ("Maman всегда подозревала самое худшее, когда
распекала меня. Только злодеи, говорила она, способны рыдать и смеяться одновременно.
Как будто я виновата, что природа была небрежна и линии моих губ придала немного
насмешливости".)
- Лавиния, - шепотом сказал он, - тот поэт (она тотчас поняла, кого он имеет в
виду) казался чрезмерно насмешлив, несоответствие скорби в глазах с едва уловимой
усмешкой в каждом движении губ вызывало раздражение. То есть он был и без того
врожденным оскорбителем, но когда он страдал, даже тогда все уличали его в сарказме, даже
лежащего на скале, под ливнем, бездыханного, уже ушедшего ото всех. Я думал об этом. Бог
наделяет нас несхожими страстями и слабостями, чтобы мы не походили один на другого,
иначе для чего такое множество одинаковых животных. И он учит нас восхищаться
разнообразием, учрежденным им в мире. Но мы плохие ученики и нерадивые дети: все
отличное от нас самих раздражает и возбуждает нас, и когда мы получаем сомнительное
право искоренять лишнее (в чем мы уверены), тогда нам бывает не до великодушия. Я думал
об этом. Старая история об одиночках, побиваемых каменьями. Хотя внешне все это
выглядит благообразнее, но что от того меняется? Одна душа загублена, а прочие в ужасе
отступают. - Начало смеркаться, и шепот Мятлева уже едва доносился: - Мы стояли над
телом в ожидании врача и хоть какой-нибудь повозки. Казалось, мы всегда были вместе. Так,
значит, не роковой жребий свел нас нынче, а любовь, - на этом диком пикнике? Но вот,
представьте, едва все устроилось, и тело было увезено и похоронено, и страсти утихли, как
пришла пора разъезжаться... Мы разъехались навсегда, равнодушно и вяло, не испытывая ни
малейшего желания сойтись когда-нибудь опять тесным кругом, и даже памяти об убитом
поэте не довелось свести нас на мимолетной тризне... Этот насмешливый излом его губ нам
помнится и доныне, и мы, что поразительно, цепляемся за это воспоминание как за
оправдательный крючок, и мы думаем в остывающем отчаянии... я думаю иногда, что,
пожалуй, следовало бы ему быть терпеливее и мягче, думаю я... тоже втайне рассчитывая на
оправдание...
- Как странно, - сказала Лавиния, - какой заколдованный круг...
Они стояли у порозовевшего окна. Под ними по торцам Тверской проплывали редкие
экипажи, и москвичей разнузданных толпа о чем-то бренном клокотала.
- Кстати, об обещаниях, - продолжала Лавиния, - мне был обещан господин
Ладимировский, но себе я наобещала вас. Внезапно меня перестали узнавать ("Что с вами,
дорогая? Опомнитесь!"), покорности как не бывало... Это ли не чудо? Я сделала для них все,
что могла, и была тиха без притворства, но колокольчик прозвенел, и я поняла, что спастись
от вас уже не в состоянии. Вы только подумайте, как все удивительно складывалось (в этом,
натурально, замешаны высшие силы, а они нас в свои капризы не посвящают); я взрослела -
вы нет; тогда у Погодиных я повстречалась всего лишь с белым символом своего будущего и
твердо это себе усвоила; спустя время вы стали носить очки, а я вдруг разглядела сквозь них
одухотворенность; у вас поредели волосы - и тут я поняла, как вы красивы; вас упрекали в
затворничестве - я втихомолку наслаждалась вашей незаурядностью; вас именовали
погубителем молоденьких дурочек ("А судьи - кто?"), - да я-то знала, что вы
предназначены мне, и только мне, и рано или поздно все равно крикнете: "Я жду вас, друг
бесценный!.." Не сердитесь на меня, это не самоуверенность. Высшие силы, о которых мы
только догадываемся, соединили нас, не спрашивая нашего согласия. Ошибки быть не
может. Все, что со мной произошло, должно было произойти и, слава богу, теперь уже не
повторится... Что же до насмешливого разреза рта, то я и впрямь насмешница, - вы разве
этого не заметили? А что мне делать, друг мой сердечный? Как скрывать свои
несовершенства? Быть вашей возлюбленной не просто - надо же вас чем-то и озадачивать...
Внезапно странная картина привлекла внимание Мятлева. Он увидел медленно
движущийся фаэтон с откинутым верхом, мягко покачивающийся на рессорах. Кучер в
малиновом армяке, подпоясанный оранжевым кушаком, гордо возвышался на козлах. Две
сытые лошади неторопливо перебирали длинными ногами. Впечатление бездумной прогулки
усугублялось пешеходами, с легкостью обгонявшими этот экипаж. Но молодой человек в
темном костюме подался вперед, почти привстав с белых подушек сиденья, судорожно
ухватился за борта экипажа, словно летел на бешеной скорости; шляпа его сползла на
затылок, будто сбитая сильным встречным ветром; рот, обрамленный усиками, был
полуоткрыт; черные глаза распахнуты в отчаянии. "Ба, - сказал Мятлев, - да это же тот
самый дорожный незнакомец, что бежал за нами!"
- Он так уверенно величал вас сиятельством, - сказала Лавиния.
Фаэтон скрылся. Уже торцы порозовели. Глаза господина ван Шонховена стали
темней, печальней, скулы обозначились четче.
- Сергей Васильевич, - сказала она глухо, - давайте уедем, миленький. Петербург
все еще близок.
Он пообещал отъезд на утро. "Надо выспаться"... Она быстренько, послушно, подевчоночьи
юркнула в постель, полежала, свернувшись калачиком, и пробубнила из-под
одеяла: "Какие шутки... Я без вас и не засну, учтите..."
Петербург действительно был совсем близко. Восьмисот верст словно и не
существовало, тверские и новгородские леса будто и не синели на громадном пространстве, а
реки не рассекали Петербургское шоссе подобно стальным клинкам. В довершение ко всему
из кондитерской, расположенной напротив, вышел человек, как две капли воды похожий на
полковника фон Мюфлинга, в партикулярном, спокойный, свежий, мечтательно откинувший
голову, и смешался с толпой. "Не гляди!" - будто кто-то сказал Мятлеву, но он уже не мог
оторваться от лицезрения таинственной вечереющей улицы: какие-то невидимые нити
протянулись от нее к нему, улица говорила загадками, но загадки эти были удручающего
свойства. Хотелось крикнуть Афанасию, велеть ему спуститься на мостовую, порасспросить,
поразнюхать, узнать, успокоить, но подлый слуга уже был историей, как Александрина, как
похороны генерала Рота, как мягкая властная рука государя. И он подумал, что, слава богу,
теперь он отделался от них ото всех, что они во главе с государем - иной мир, а он теперь
- человек без имени, без обязательств, даже и не человек, а легкая тень, в которой никто не
нуждается, кроме разве господина ван Шонховена, и которой ничего нельзя навязать, и
нельзя ее заставить, в чем-то упрекнуть и осудить за что-то...
Все тот же покачивающийся фаэтон показался за окном. Теперь он плыл в
противоположном направлении. На белых подушках теперь покоились двое: тот элегантный,
похожий на фон Мюфлинга, и молодой черноглазый красавец с усиками. Ниточка
потянулась к фантастическому маркизу Труайя, к несчастному господину Колесникову, к
вислоусому Свербееву, снова - к Афанасию, копирующему дневники князя, и, наконец,
замкнулась на вечернем визите поручика Катакази, с которым была связана давняя денежная
история, какие-то пустяковые триста рублей, намеки, недомолвки, опять же ассигнации, от
которых неродовитые поручики, страдающие неприязнью к аристократам, не могут
отказаться и берут деньги наперекор клокочущей амбиции. "Неужто какой-нибудь новый
маркиз Труайя вынудил их покинуть Петербург? - подумал Мятлев, когда экипаж вновь
скрылся. - И теперь во веки веков им предстоит разъезжать по Тверской туда и обратно с
многозначительностью во взорах?" И хотя он понимал, что это были лишь жалкие
московские копии его петербургских знакомцев, проплывший под окнами экипаж не шел из
головы.
Меж тем смерклось совсем. Москва утихла. С Мясницкой уходила в Петербург
последняя скорая ночная почта. Там, среди сотен разноцветных ароматных кувертов, был
еще один, заключавший в себе письмо следующего содержания:
"...До самой Твери все складывалось хорошо. Мои беглецы по-прежнему оставляли там
и сям откровенные следы. Хлопотать было не об чем, если не считать всяких вечерних
удручающих размышлений, о которых я уже писал. Однако за Тверью случилось чудо -
следы исчезли. Мы пролетели до Клина - никакого намека. Мне пришлось воротиться в
Тверь, поднять на ноги губернское начальство, нагнать страху на ни в чем не повинных
обывателей, натерпеться страху самому, представляя петербургские истерики. Наконец
докатился слух, будто их видели в двадцати верстах за Тверью, в стороне от шоссе, в глухом
месте, некая пара довольно элегантного вида, под березой, на сосне, в стогу сена, в доме
какого-то помещика, короче говоря - намек, ниточка, спасение, и я лечу туда. Сей
молодящийся господин, лет сорока пяти, отменно рыжий, обрюзгший и невежественный,
согласно кивал мне в ответ на мои подходы, и из его кивков получалось, что точно
петербургские беглецы здесь останавливались. Когда же я сообщил ему, что эта парочка -
опасные преступники, которые по Высочайшей воле должны быть арестованы мною,
выяснилось, что он глухонемой, а кивал мне из учтивости! Представь мое положение!
Пришлось объясниться с помощью бумаги и чернил. Я снова изложил ему, но уже
письменно, суть дела и спросил, останавливались ли они у него или где-нибудь поблизости,
о чем говорили и куда направлялись. Он долго пыхтел, краснел, отворачивался и, наконец,
одарил меня ответом: "Никада ничиво не знау таковаго... Жеву всигда адин слава Богу Иван
Авросимов".
Что прикажешь делать?! Еду удрученный в Москву. Не доезжая верст пяти до
Всехсвятского, встречаю своего поручика в сильнейшей ярости. Оказывается, буквально два
часа тому назад исчезнувшая пара преспокойно пропылила в обнимку мимо него, покуда он
оплакивал сломанное у своей брички колесо. Он кричал князю, но тот даже не обернулся. С
одной стороны, как видишь, они нашлись, но, как говорит наша прекрасная актриса, госпожа
Демидова, Москва - разлучница. Поручик со сворой московских знатоков помчался по
гостиницам и меблирашкам, наивно полагая, что беглецы - полные дураки и живут на виду
у всех".
Мятлев отошел от окна, осторожно ступая.
- Я не сплю, - торопливо из темноты проговорила Лавиния, - я помолилась, и вы
обернулись.
Он подошел к ее кровати, опустился на колени и прижался щекой к ее щеке, горячей и
мокрой.
- Грусть разрывает мое сердце, - всхлипнула она. - Наверное, я вас люблю сильнее,
чем это возможно.
"17 мая 1851 года...
...Прощание с Москвой было стремительно и празднично. Даже странно, что
воспоминаний как бы и не было вовсе, и ни мне, ни Л. не пришло в голову навестить
знакомые места, чтобы поклониться своему прошлому. Еще рассвет не успел как следует
разлиться, а мы уже летели по Большой Серпуховке.
Я знаю: буду умирать, а лучшего в жизни не смогу вспомнить, потому что много лет не
осознаваемое мною страдание, похожее на плотный дым без определенной формы, вдруг
проявилось в восклицании Л.: "Да здравствует свобода!" И дело, как выяснилось, не в дороге
- ездят все. А мы не едем, мы живем вне времени и пространства, без имен и обязанностей,
лишенные и друзей и врагов".
"29 мая...
...Воистину за Москвой все стало видеться иначе. Как будто иной мир. Как-то все
мягче, голубее, неопределеннее, тише. Не хочется говорить, дышать. Одно молчаливое
присутствие Л. - уже целое состояние. Иногда мне кажется, что она моя ровесница.
Тулу миновали благополучно, и вновь потянулись леса, поля, несчастные наши
залатанные деревеньки, и в каждой - свой рыжий безумец и свои испуганные милодоры -
предмет страданий моих образованных собратьев, жаждавших в недавнем прошлом во
искупление собственной вины нарядить этих сеющих, жнущих и пашущих в кринолины и
фраки под стать себе самим, чтобы можно было глядеть "в глаза просвещенной Европе"... А
нужно ли было все это? Чем кончаются у нас вспышки такой отчаянной любви? Никого уж
нет, не осталось, лишь я один пересекаю громадное пространство, а деревни и ныне те ж...
В Твери на закате глупый солдат с флейтой испугал Л. В Москве в сумерках призрак
фон Мюфлинга колебался под окнами, подобно дымку над болотом... В нас - кровь,
испорченная страхом, ленью, апатией, невежеством, черт знает чем; оттого мы все одиноки,
безгласны и недобры друг к другу".
"30 мая...
Я рассказывал Л. о своем детстве. Мелькали какие-то картинки, размытые отрывки,
призрачные детали, надуманные имена, так, ничего толком... Почему-то множество лакеев,
один глупее другого ("Ага... щас... куды... твалет-с... иде..."), от которых пахло щами и
помадой, и еще множество лошадей... Матушка - что-то теплое, розовое, иногда желтое,
прикасавшееся сухими губами ко лбу; отец словно крендель, изогнувшийся в кресле, или
покачивающийся в седле, похожий на старого орла английской выправки, или
возвышающийся за овальным столом в столовой, разглядывающий нас с рассеянным
удивлением, или возникающий из мрака в желтом кругу свечи, луны, китайского фонарика,
треплющий по головке и исчезающий за тяжелой дверью; в детской - настоящий полковой
барабан с палочками и некто безымянный мордастый в белой рубахе, готовый в любую
минуту встать на четвереньки и со мною на спине скакать до изнеможения... "А я вам
досталась бесприданницей", - сказала Л. неизвестно почему. Или во время краткой
остановки на опушке редкого леса вдруг поклонилась до земли и сказала: "Бога ради,
простите меня, милостивый государь, что я позволяю себе иногда выкрикивать громкие
слова о своей любви к вам. Я знаю, как вас коробит всяческая высокопарность, как она вам
чужда. Какой, наверное, смешной и жалкой болтуньей кажусь я вам в эту минуту, ибо видно,
как вы не можете скрыть брезгливого выражения". И она засмеялась, но после долго
отмалчивалась и не казала глаз".
"8 июня...
...Леса поредели. Они кудрявы, прозрачны, бедны, невелики. Увалы, степь, дикая тропа
вместо тракта. С юга дует душноватый ветер, все покрыто глубокой пылью, как, впрочем, и
мы сами, и поэтому остановились на почтовой станции, рядом с которой большой ветхий и
мрачный постоялый двор. Л. немного бледна от усталости, бедная девочка, но подтрунивает
надо мной, бодрится. На наше счастье нашлась отдельная комната в одно окно, в которое
лезут гигантские лопухи, в ней - стол и высоченная кровать с набором подушек в
разноцветных наволочках. Все на удивление вполне приличное по сравнению с северными
ночлегами. "Вам придется меня туда укладывать, - сказала Л., - я сама на эту кровать не
взберусь". Я пообещал проделать все это в лучшем виде: "Не извольте беспокоиться,
сударыня, уложим-с, будете довольны..." Я велел истопить баню и подать обед в комнату.
Тем временем Л. принялась хозяйничать в нашем единственном саквояже, чтобы
приготовить чистое белье, а я наблюдал, как старательно она копошится. Видно, что это
доставляет ей удовольствие. Однако, несмотря на стечение удач, мысли о будущем не
перестают меня тревожить. Видимо, возраст уже таков, что невозможно в простоте
душевной наслаждаться сегодняшним днем, как это удавалось лет десять - пятнадцать
назад.
Со дна саквояжа Л. неожиданно извлекла мой новехонький шестизарядный лефоше*
* официально пистолет лефоше создан в 1853 году, но один из первых образцов его был подарен князю
Мятлеву самим изобретателем еще в 1849 м. - Б. О.
, о котором я уже успел позабыть. Она протянула его мне и, видя недоумение на моем лице,
очень решительно кивнула на окно. Я засмеялся, взял стальную игрушку и сунул его под
перину в изголовье. "Мало ли что, - сказала она удовлетворенно, - я не могу рассчитывать
только на вашу любовь". Тут я подумал, что и в самом деле в этой первозданной глуши ни от
чего зарекаться нельзя, а что касается моей любви, то разбойника ею не запугаешь. Хозяйка
прислала толстую заспанную девку, чтобы сопровождать Л. в баню, и господин ван
Шонховен, находясь в отличном расположении духа, долго и церемонно со мною прощался,
пунцовея и пуская слезу, потому что, как он выразился: "Никто не может знать, что ждет нас
впереди. Обнимите меня покрепче, как будто навсегда... Ничего наперед неизвестно..."
Едва Лавиния удалилась, как за окном послышались крики, понукания, постукивание
колес, и Мятлев вышел во двор, чтобы поглядеть на очередных путешественников.
Пред крыльцом стояла покрытая пылью двухместная карета. Слуга исполинского роста
вместе с ямщиком выпрягал потных лошадей. Тем временем из конюшни выводили свежих.
Проезжий, по всем признакам, был лицом значительным, ибо смотритель суетливо носился
по кругу, чтобы не было никаких задержек и прочих неприятных неожиданностей. Дверца
кареты распахнулась, и из нее показался сначала остроносый ботинок, осторожно
нащупывающий ступеньку, затем и вся нога, и, наконец, кудрявый статный господин в
просторном дачном пиджаке из серого канифаса, в цветастом жилете и белых панталонах
медленно и аккуратно сошел на землю. Он был без шляпы, с легкой тростью в руке,
держался без напряжения, вальяжно. Ни следа утомления на породистом, слегка загорелом
от дорожного солнца лице, словно он только что вышел из собственной липовой рощи,
призываемый мирным семейным самоваром. И хотя он был и внезапен, и необычен на фоне
этого дикого пейзажа - пыльной дороги, прокопченного временем постоялого двора,
степного выцветшего неба и облезлых, белесых придорожных кустов, Мятлев тотчас узнал
полковника фон Мюфлинга. Они сошлись на середине двора, словно разлученные братья,
недоумевающий князь и не скрывающий волнения полковник.
- Это вы? - сказал Мятлев. - Кто бы мог подумать!
- Действительно, - нервно хихикнул фон Мюфлинг, - после нашей последней
встречи в Аничковом...
- В буфетной, - напомнил Мятлев.
- Вот именно, в буфетной, а теперь в этой пустыне! Мистика... Если бы вы не шагнули
навстречу, я бы и не заметил вас. - И фон Мюфлинг с гордой радостью первооткрывателя
оглядел князя. - Вы тоже в одиночестве?..
- Да, - сказал Мятлев, напрягаясь неизвестно почему. - То есть нет, я с дамой...
(Фон Мюфлинг понимающе кивнул.) Мы вдвоем, тут у нас остановка.
- Понимаю, - сказал фон Мюфлинг сосредоточенно, думая о другом.
- Так, значит, это вас я видел в Москве на Тверской? - вспомнил Мятлев.
- Мистика... Впрочем, почему бы и нет? Да разве это имеет какое-нибудь значение?..
Князь, - вдруг резко и требовательно, словно вознамерившись сообщить нечто
чрезвычайное, сказал полковник, и весь подался вперед, и огляделся, однако тут же
расслабился и перешел на дружеский шепот: - Когда я уланствовал, у меня был похожий
случай, но мы с моей дамой ехали в Варшаву, а так все то же самое... - И засмеялся с
натугой. - Надеюсь, вы не собираетесь жить здесь вечно? Лично я тороплюсь на воды, но
мне не повезло, и я вынужден путешествовать в одиночестве...
Они стояли рядом на самом солнцепеке. Ветер не стихал. На горизонте в пыльном
мареве тонула полоска леса.
- Вот как, - сказал Мятлев, - а я подумал, что какой-нибудь новый маркиз Труайя
вынудил вас колесить по этим местам...
- Кто такой маркиз Труайя? - наморщил лоб фон Мюфлинг.
Из трубы на крыше баньки уже не курился дымок. Свежие лошади были впряжены в
экипаж.
- Пустяки, - махнул рукой Мятлев, теряя интерес к разговору. - Если вы в
Пятигорск, то мы встретимся...
- Вы думаете? - засмеялся полковник. - А разве вы...
- Мы держим путь в Тифлис, но в Пятигорске у меня есть интересы.
Фон Мюфлинг вздохнул.
- Я буду вас ждать... буду рад... Я вас встречу... Ведь мы с вами так давно... - И он
заторопился к экипажу, как-то странно пятясь и взмахивая тростью, и дружески кивая
Мятлеву. Затем из кареты замахал рукой и крикнул: - Так я буду ждать! Уж вы не
передумайте!
Лошади дружно ударили об землю копытами, сухая пыль взлетела, экипаж покатил,
переваливаясь с боку на бок. Мятлев все стоял посреди двора, провожая взглядом
удаляющуюся карету, покуда она не достигла невысокого бугра, вползла на него и вдруг
остановилась. Было хорошо видно, как из нее вылез фон Мюфлинг и затрусил к постоялому
двору.
"Однако, - подумал Мятлев с легким раздражением, - это уж слишком!" Из баньки
показалась Лавиния, сопровождаемая мокроволосой девкой. Фон Мюфлинг приближался.
Мятлев, не скрывая досады, шагнул к нему навстречу. Лавиния остановилась неподалеку. Ее
волосы были собраны жгутом, щеки раскраснелись, глаза были громадны.
- Сергей Васильевич, - крикнула она, - какая радость: я снова вижу вас!..
Фон Мюфлинг приблизился. Он был сосредоточен и напряжен. Казалось, что сейчас он
произнесет нечто чрезвычайное, но он сказал, тяжело дыша, с виноватой улыбкой, как-то
неуверенно:
- Князь, так вы точно будете в Пятигорске? Вы уж не меняйте св
...Закладка в соц.сетях
