Жанр: Электронное издание
Voyige
...к-то на досуге размышлял об этом.
Конечно, он достоин наказания, и не за то, что в него влюбилась молодая женщина, почти
дитя, нет, а за то, что из каприза своего разрушил жизнь многим. Опасный человек. Таким
только дай волю, и Вы представляете, что начнется? Но с другой стороны, я думаю, вот
перед нами любовная история, и она, допускаю я, не имеет ко мне никакого касательства, с
кем-то, когда-то, мало ли на свете таких историй? Так вот, думаю я, как же можно бросать
человека в темницу за это? Что же мы ему скажем? Как судить-то будем?.. Неужели мы
скажем: "Ты полюбил чужую жену, и мы тебя убьем", - неужели мы скажем? Допустим
даже, и не полюбил, а соблазнил, воспользовавшись ее неразумностью, молодостью... Все
равно, как казнить?.. За что? Есть ли такие законы?.. И вот в такие минуты я даже жалеть
начинаю этого ничтожного человека. Что ж ты, дурак, не подумал о последствиях?.. Как же
ты решился на такое!.. А о нас-то ты подумал?.. А о себе-то что ж не подумал, дурак ты
этакий!..
Я говорю Лавинии: "Последнее время я замечаю, что вы часто плачете. Я так надеялся,
что постепенно ваша жизнь наладится. Если я настолько уж вам неприятен, мы можем
сделать так, что не будем встречаться: вы будете садиться за стол в другое время, например,
а если вы придете, например, в гостиную, я выйду..." - "Ах, какой вздор вы говорите, -
говорит она рассеянно, - да разве в вас дело?" - и прячет заплаканное лицо..."
"апреля 29...
...Мы с ней на пасху поцеловались, вышли из церкви и поцеловались. Я, знаете, так
оробел сначала, думаю: что же делать? Все христосуются, надо же и мне; но что я должен
для того сделать, сказать - понять не могу. А все вышло очень просто, как у всех, и все это
благодаря ей, конечно. Я зажмурился даже, втянул воздух и услышал запах ее лица!
Приехали домой, стол уже был накрыт, пришли к нам Марго и тетка моя, Евдокия
Юрьевна, обедали, почти как раньше, даже разговор кое-какой возникал. Все бы хорошо,
если бы не синяки у нее под глазами, как она их ни прячет. И еще вот что, друг мой Петр
Иванович, неприятно мне стало видеть эту Марго, мушку черную на щеке, и вообще все, что
она делает, как смотрит, говорит - все не по мне. Это уже словно болезнь, и не знаю, как
спастись, потому что в чем вина этой молодой дамы предо мною? Я ей сказал как-то: "А вы,
Маргарита Львовна, приехали бы к нам с батюшкой вашим... Я о нем наслышан в самом
добром смысле". Она сильно покраснела, запунцовелась вся, поблагодарила, на том и
кончилось. Батюшка ее к нам так и не ездит. Может быть, стесняется при нынешней
ситуации, кто знает... Еще вот что мучает меня иногда: неужели, думаю я иногда, этот
ничтожный человек, мало того, что прикасался к Лавинии, но целовал ее! Проводил с нею
ночи! От этого голова начинает кружиться, и я отстраняю перо...
Вы пишете, что князишка был человек образованный и страдающий. Да мало ли, что он
на руках ее носил больную и пекся о ней, о здоровой! Разве это показатель истинной любви?
Служа своей прихоти, и не то можно совершить, из каприза или упрямства можно даже на
костер взойти, можно так себя распалить, так ослепить, что море покажется с ладошку...
Как трудно становится, друг мой, распутывать все узлы, а их с каждым днем больше и
больше. Сейчас пишу Вам, а за окнами - какой-то не весенний вечный дождь, серость,
уныние, как и вся наша короткая жизнь: а через две комнаты от меня - Лавиния и Марго
разговаривают о чем-то своем. Мне бы удовольствоваться этим вечерним покоем, отдаться
бы жизни, как бывало, да нынче я этого не могу: другой я стал. И не хочу, а прислушиваюсь
к тишине, просверливаюсь сквозь стены, проникаю к дамам, туда, припадаю к их беседе -
ну что они там? О чем они там?.. Не затевается ли что? Ах, не хочется в дураках ходить! И я
все мучаюсь и увязываю в два конца - любовь и подозрение. Мавра мучила ревность: как
просто! А меня не ревность: у Лавинии нет никого, но и меня у ней нету тоже!.. Я сижу и
думаю: а вдруг обо мне их беседа! Вдруг, думаю я, все изменилось, и сейчас она войдет с
улыбкой, подогретая разговором, и с порога скажет, как все в ней теперь переменилось, и вот
она пришла ко мне... Но никто не входит, дорогой друг. Напрасные мечты!.. А тут еще
пишут мне из курской деревни, что-то у них там не так, что надо мне ехать. А могу ли я?
Третьего дня собрался было совсем, а тут по обыкновению появилась Лавинина брюнеточка.
Может быть, не так мне поклонилась, или мне что показалось, во всяком случае - отложил
я поездку. Не могу, и все тут. Что-то все время читаю в лице этой гостьи озабоченное,
настороженное, опасное... Ночью как-то думаю: что за глупости? Что за страхи?.. Однако как
этот червь во мне поселился, так и ворочается не переставая. Теперь мне даже из
Департамента, чего раньше не было вовсе, хочется иной раз мчаться домой в неурочное
время, ворваться, узнать, застать... А что узнать? Кого застать?.. Вы не подумайте, что я
подозреваю какой-нибудь пошлый обман или чужое тайное присутствие в моем доме. Нет,
нет, ни о чем таком я не думаю, да это исключено... Не это, нет... Да только что - не знаю...
Вчера, например, еду из присутствия по Литейному. Грязь, ветер. И вдруг вижу: Марго!
Не на извозчике - пешая. Я даже обрадовался: можно пообщаться как-то, понять чтонибудь...
Спрашиваю, не к нам ли? Да, к нам. Счастливый случай. Едем... Что-то надо
сказать, а не могу, не знаю о чем... Вдруг вспомнил всякие разговоры о ее скором
замужестве. "Вы, я слыхал, замуж собрались, Маргарита Львовна?" - "Да, - говорит, -
скоро свадьба". - "А кто же этот счастливец?- спрашиваю я непринужденно. - Не
сомневаюсь, что очень достойный человек". Она краснеет и молчит. Едем. "Какая грязь на
дворе, - говорит она, - все извозчики куда-то попрятались". - "Да, - говорю я, - погода
отвратительная... А вы, Маргарита Львовна, бываете в обществе? Какие слухи нынче?" А
сам посмеиваюсь, делаю вид, что понимаю пустячность беседы, что в экипаже о чем, мол, и
говорить? Но она молчит и глядит в окно. "Я очень мучаюсь, - продолжаю я с надеждой, -
хочу доставить Лавинии какую-нибудь радость, удовольствие, хочу как-то эту непогоду,
непогоду нашей жизни расцветить, приукрасить, что ли... Уныло все несколько... Однако не
знаю, чем ей угодить... Спрашивать пока не решаюсь, а сам не знаю... Может, вам что об том
известно? Помогите..." Она молчит. Пожимает плечами. "Что, - говорю я, - разве не в
наших силах сделать так, чтобы всем нам стало полегче... полегче..." Она пожимает плечами
и восклицает: "Ой, да вот же, приехали!.." Представляете?
Я, друг мой Петр Иванович, все понимаю, даже больше, чем это могут некоторые
подумать, но брюнеточка озадачивает меня с каждым днем..."
"мая 2...
...А вот и взорвалась бомба! Все когда-нибудь должно открыться. Вечных тайн не
бывает. Вот Вам и Ваша симпатия! Вот Вам образованность и страдание! Я-то уж начал
сомневаться, мучаться: за что осуждать человека, хоть и злодея в душе, ежели он ничего не
совершил? Оказывается, сомнения мои были напрасны. Со вчерашнего утра весь Петербург,
друг мой, гудит и негодует. У всех на устах одно: Мятлев! Сидит князишка в Петропавловке
и нигде не сгинул. И грядет кара. Зря я всплескивал руками и недоумевал: без вины не станут
держать в крепости целый год, не станут! Теперь же все сложилось, все нашло свои
причины. И Вы позвольте, я расскажу Вам обо всем, как это предстало на всеобщее
обозрение. Оказывается, еще с молодых лет за князишкой был установлен надзор, и тому
причиной не какие-то там кавалергардские шалости и юношеское шалопайство. Нет, все
гораздо серьезнее. В течение многих лет дом его был прибежищем всевозможных
социалистов, где они имели обыкновение собираться и даже живали подолгу. Уже
разоблачены и фамилии многих из них, как например, известного французского
революционера маркиза Труайя, или нашего отечественного скандалиста князя Приимкова.
Мятлев не только принимал их в своем доме, но и сам был одним из активных старателей
этой шайки. Законы у них меж собою были жестоки и бесчеловечны, как и их цели. И те из
них, что отказывались подчиняться внутренним приказам, приговаривались к смерти. Так, по
приказу князишки была утоплена в Неве одна молодая их соучастница. В доме том
хранилось их оружие, висели портреты государственных преступников, которым они
стремились подражать, а князишка, которого Вы величаете "образованным", действительно
пописывал в духе их идей и доказывал бог знает что, вроде того, что государь, например,
причастен к гибели некоторых русских поэтов... Вы только подумайте, что творилось у нас с
Вами под самым носом, а мы хлопали ушами и занимались глупостями, вместо того, чтобы
собраться и раздавить это! Когда же князишка почувствовал, что возмездие близко, он
поджег свой дом, чтобы скрыть многочисленные следы преступления, и бежал, соблазнив
мою Лавинию, пытаясь придать своему бегству сходство с пошлым адюльтером. Какова
наглость! Теперь должен состояться суд, и, конечно, ему воздадут по заслугам. Как он
опутал несчастную Лавинию, как перевернул всю нашу жизнь!.. Да, я забыл еще об одном
обстоятельстве: чтобы спокойно убежать, он выкрал у одного своего приятеля подорожную и
80 000 рублей серебром! Он намеревался бежать в Турцию, там продать Лавинию какомунибудь
турку, а затем раствориться в Европе!..
Счастливец Вы, живя в деревне. А у меня только и начинается суета, и я должен что-то
предпринять, чтобы оградить Лавинию от слухов, толков, пересуд и разговоров толпы.
Уехать, уехать, и как можно скорее и подальше, в Ниццу или в Америку... Денег не жаль..."
"моя 3...
...Буря нарастает, не задела бы нас! Каждый час все новые открытия. Теперь
выяснилось, что приятель князишки, у которого он будто бы украл подорожную, некто
поручик Амилахвари, оказался к этому делу причастен, ибо, выправив подорожную на свое
имя, сам вручил ее Мятлеву. Итак, обвинение в воровстве отпало. Некоторые поговаривают,
что следует подождать делать выводы, ибо и остальные обвинения могут также отпасть.
Сомневаюсь. Князь был человеком такого сорта, что мог и украсть, не подорожную, так
чужую жену! Я сам был на месте, где стоял его дом, рухнувший в день побега. Это ли не
свидетельство? Поверьте, сначала, узнав, что князишка жив и находится в крепости, я сильно
взволновался: опять он рядом! После же даже обрадовался: пусть рядом, зато теперь, когда
раскрыты его злодеяния, даже та тонкая ниточка, которая, может быть, и оставалась меж
ними, наверняка лопнула. Однако это не принесло успокоения. Нервы напряжены,
предчувствия отвратительны, интуиция бушует. И снова приезжает к нам эта Марго и ходит
как заговорщица. Да, кстати, Амилахвари этого в гвардии держать, конечно, не стали. Что с
ним будет - покажет время. Сейчас прерываю письмо и иду к Лавинии, чтобы, если она еще
всего не знает, рассказать ей...
Я шел тяжелым шагом. Мне казалось, что стены дрожат. Руки тряслись, а ведь был я
рад, как дитя, что теперь, слава богу, все выяснилось и злой ее гений выведен на чистую
воду. Отчего же шаг-то был тяжел? Она повернулась мне навстречу. Глаза были сухи, и я
ничего не мог прочесть в них. "Лавиния, - сказал я громко, - дорогая Лавиния, произошло
невероятное. После целого года неведения все раскрылось. Я не торжествую, но я радуюсь за
вас. Ваш злой гений, причинивший вам столько страданий, оказался исчадием зла,
государственным преступником!.." Она не проронила ни звука. "Еще немного, и вы должны
бы были погибнуть. Весь Петербург потрясен!.. Вы видите, кого вы любили? Сейчас
приспело время рассказать вам все. Я знаю, что это жестоко, но когда вы осознаете все это и
выплачетесь, вам станет легче..." Губы ее насмешливо изогнулись, однако я знал, что это от
сильного волнения. "Погодите, - сказала она поспешно, - одну минуту". И подошла к
своему столу, извлекла из ящика несколько исписанных листов и подала мне. Я начал читать
это сочинение и постепенно дошел до строк... "...с восьмилетнего возраста я преследовала
этого человека..." "Что это такое?" - спросил я. "Читайте, читайте же", - сказала она
нетерпеливо. "...Сперва это было неосознанное чувство, затем (с годами) я поняла, что
люблю его. Не знаю, любил ли он меня так же страстно, но мои домогания были столь
сильны, что постепенно он стал слепым исполнителем моей воли. Человек мягкий и
отзывчивый, он вскоре пошел у меня на поводу. Я внушила ему полное повиновение, и он,
все позабыв и бросив, служил лишь мне одной. Брак мой был несчастливым. Упрекать мужа
своего я не смею, но жизнь моя с ним была мне чужда, безрадостна и унизительна, и это,
конечно, и явилось причиной охватившего меня безумия. Я, и только я, составила план
нашего совместного исчезновения, и я внушила ему эту мысль, потому что в этом видела
последнюю надежду на спасение. Не раскаивалась ли я в своих намерениях? Конечно, мы не
вольны выбирать отечество, но уж героев-то своих мы выбирать можем... Так думала я в
своем безумии. Раскаиваюсь ли я в содеянном? Я глубоко раскаиваюсь в том, что ввергла
доверчивого и любимого мною человека в пучину бедствий, превратив его в орудие моего
спасения! Дальнейшая моя судьба меня уже не заботит. Но я уповаю на великодушие
Государя, умеющего как никто иной быть справедливым и добрым, твердо веря, что его
прозорливость и большое сердце оградят невинного человека от жестокой и незаслуженной
кары..." Я прочел этот документ, стараясь не выдавать дрожь в пальцах. "Что же это
значит?" - спросил я. "Это черновик объяснения, которые у меня потребовали", -
ответила она тихим голосом. "Вы что, вы... написали это сегодня? - спросил я
срывающимся голосом. - Вы писали это тайком! Оказывается, вам все было известно!" -
"Да нет же, - поморщилась она, - это написано год назад, год тому назад, когда меня
доставили к вам под конвоем". - "Так что же вы мне сегодня это суете?!" - крикнул я.
"Чтобы вы нисколько не обольщались..." - заявила она твердым шепотом.
Чтобы я не обольщался! В каком же это смысле, чтобы я не обольщался? Это значит,
друг мой Петр Иванович, что я не смею надеяться на мир меж нами? Не смею надеяться, что
она за все, что мною незаслуженно пережито, наградит меня хотя бы тихим уважением?!
Или, может быть, в том смысле, что обвинения против этого преступника ложны и она
надеется, что былое вернется как ни в чем не бывало? Что же это значит? Я не понимаю
значения этой фразы! Я же проявил великодушие, которого она, может быть, и не
заслуживала! Я бросил к ее ногам честь, гордость, любовь и не снисхождения просил, а
только тепла, тепла, тепла, и понимания, и сочувствия... Да в чем же мое обольщение?.. Тут я
горько расхохотался ей в лицо и начал было перечислять все преступления этого негодяя,
ослепившего ее, но ничто не дрогнуло в ее лице. И тут я словно прозрел. Я вдруг понял, что
она все знает. И снова молчаливая брюнетка встала перед моим взором... И еще я понял, что
есть иная жизнь, которая шумит не для меня, которая мне недоступна, в которую меня не
пускают. Что должен сделать исстрадавшийся человек? Как Вы поступили бы на моем
месте? Впрочем, что касается Вас, это вопрос излишний, ибо Вы не можете, как показали
события, вообразить себя на моем месте. Вы писали мне: "Предоставьте ей полную свободу
действий, не отягощайте несчастья..." И вот к чему это привело. Теперь я уж и не знаю, что
зреет у меня за спиной. И не была ли права проклятая колдунья?.."
"мая 4...
...Я не сдержался. Снова бросился к ней. "Лавиния, - сказал я ей, - я в отчаянии!
Помогите мне. Скажите, что мне делать? Проявить насилие? Велеть не выпускать вас из
дому? Закрыть дом для визитов? Так ведь вы ж взбунтуетесь, я знаю... Не вмешиваться ни во
что? Но это значит погубить вас: вы же заторопитесь навстречу пропасти! А я люблю вас, я
не могу без вас, я вам все простил, неужели этого мало?.." И вдруг из ее прекрасных глаз
полились слезы, губы дрогнули, как у ребенка, она протянула ко мне руки, и я кинулся и
обнял ее!
Она не оттолкнула меня... Я стал осыпать поцелуями ее плечики, щеки, и соленые
кристальные ее слезы засыхали на моих губах, и ее губы, мягкие, горячие, податливые,
покорно прильнули к моим... Я провел ладонью по спине и почувствовал, как все тело ее
задрожало, забилось в моих руках... "Вы моя, моя! - шептал я ей, как в бреду. - Вы же
видите, как я вас люблю... люблю... люблю..." - "Вы делаете мне больно!" - простонала
она и вырвалась... Все вспомнилось: былые "счастливые" дни и холодное дружелюбие тех
дней... И вот мы сидели друг против друга, чинно положив руки на колени и тяжело дыша.
Глаза ее были сухи и огромны. В них снова бушевало недоступное мне чужое ее море.
"Лавиния, - сказал я, - давайте уедем. В Италию, в Грецию, в Америку, куда захотите...
Там вы сможете узнать меня и мою любовь, там, там, а не здесь... Вы все забудете, клянусь
вам..." Я снова увидел слезы в ее глазах, но она их торопливо смахнула. "Бедный Александр
Владимирович!" - сказала она, не сводя с меня пристального взора. "Да чем же я бедный?!
- крикнул я. - Я люблю вас! Я к вам прикован!.." И многое другое выкрикивал я в
беспамятстве, в припадке любви и отчаяния, но она уже не проронила ни слова.
Чего я добивался, дурень? Что хотел от нее услышать? Я ли не знал, что единственное
могла она сказать мне, да не говорила, жалея меня.
И вот, друг мой, я вышел от нее, в который уж раз не добившись и малейшей уступки.
И теперь я чувствую, что во мне начинают просыпаться глубоко захороненные до поры
инстинкты Ладимировских. Я чувствую, что холодею, что силы прибавляются. Мозг мой
работает четко, походка вновь нетороплива, никаких самообольщений, и одна мысль: не дать
ей погибнуть.
И вот я ехал в дом человека, в руках которого, может быть, таился конец той
злополучной нити, которая теперь душила меня и Лавинию. Я его не знал, я о нем лишь
недавно услышал. Он должен бы был ненавидеть меня, потому что был единомышленником
князишки. Я хотел воспользоваться его собственным несчастьем, чтобы выудить у него хоть
что-нибудь, проливающее свет на безумство моей жены. Не подумайте, друг мой Петр
Иванович, что я настолько глуп, чтобы не догадываться, что главное все-таки сводится к
любви! Я все это отлично понимаю. Но ведь какой любви? Я знаю, что любовь может быть
жестокой, слепой, благоговейной, кроткой, потаенной и откровенной, да, да, но все-таки не
этим же кошмаром, ужасом, разложением, которыми охвачена Лавиния! Тут уж, я полагаю,
не что иное, как сильное отравление, даже, быть может, смертельное, ежели промедлить. Так
пусть же этот человек, к которому я еду, ежели он не исчадие ада, поможет мне исцелить
больную. О, не для меня, нет! Для нее самой, ради нее самой... Я подъехал к дому и
собирался уже вылезти из кареты, как вдруг подъезд распахнулся, и на тротуар ступила все
та же брюнетка, окаянная Марго. Низко понурив голову, она пробрела прочь под тяжестью
каких-то раздумий, не замечая никого вокруг. Новые подозрения вспыхнули во мне, я
ощущал себя униженным и оскорбленным, но делать было нечего. Отступить я не мог. Обо
мне пошел доложить какой-то грязный лоботряс в мятой поддевке, он же вскоре проводил
меня и в кабинет. Я остался один и огляделся. Пахло разрушением и тленом. Там и сям
громоздились в беспорядке книги в истрепанных переплетах, напоминающие кирпичи,
вывалившиеся из обветшалых стен (другого я не мог представить). Мебель была тяжелая,
мрачная, повытертая; стулья не походили один на другой, диван зиял впадинами, по стенам
были развешаны портреты многочисленных азиатских предков хозяина дома, глядящих
недоверчиво. Разбойник, восходя на эшафот, нисколько не заботится о своем последнем
наряде. И тут появился сам хозяин. В руках его дымилась трубка, темный халат был обсыпан
табачным пеплом, черные волосы встрепаны, небрит, взгляд недружелюбный, иногда на
лице его вспыхивала улыбка, но какая-то холодная, случайная, пустая, пожалуй, даже и не
улыбка, а едва заметная гримаса неудовольствия; нос у него был с горбинкой, усы висели -
нерадостная картина.
Я представился. Он коротко кивнул мне и указал на кресло.
"Я пришел к вам не для приятной беседы, - сказал я как мог суровее, - я знаю, что
вы в бедственном положении, да и у меня в семье буря, так что нам с вами есть смысл
разговаривать откровенно и по-мужски". Он усмехнулся, однако не очень уверенно. "В чем
же, собственно, бедственность моего положения?" - спросил он. Голос у него был
глуховатый, выговор почти совсем петербургский, если не считать некоторого, едва
заметного клокотания в словах. "Вас изгнали из гвардии за пособничество в краже!" -
бросил я. "А, - сказал он небрежно, - действительно пренеприятная история... А вы
намерены мне помочь или только утешить?" - "Сударь, - сказал я, - какие могут быть
шутки в нашем положении? Ваш преступный товарищ ослепил мою жену и вынудил ее
бежать из дому, чтобы без помех осуществлять свои тайные замыслы! И вы ему
содействовали! Но она до сих пор отравлена его посулами, видит в нем ангела и во всем
винит одну себя". - "Не может быть! - воскликнул он смеясь. - Мой преступный
товарищ - исчадие ада, это общеизвестно, но во всем он винит только себя одного!" Тут
наступила тишина. Я сидел как громом пораженный, он курил свою трубку. Наконец, я взял
себя в руки и сказал: "Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать паши насмешки". -
"Господь с вами, - запротестовал он, вновь обсыпая себя пеплом, - какие насмешки? Мой
преступный товарищ и не думает себя обелять. Напротив, он осуждает себя за все. Ваша
жена ни в чем не повинна..." - "Не верю, - сказал я тихо, - этого не может быть..." Тогда
он взял сo стола бумагу и протянул мне. "Здесь, - сказал он, - его показания. Это копия...
Читайте внимательно..." Я принялся читать и вот что прочел среди прочего: "...Я один
виноват во всем. Я любил ее, но мыслил эгоистически, как может мыслить человек, не
привыкший отказывать себе ни в чем. Я склонял ее к побегу, воспользовавшись
сложностями ее семейных отношений и ее неопытностью. Я тщательно продумал все. Я
выкрал дорожные документы у поручика А. Амилахвари, которые он приготовил для
собственной поездки в родные места, я преследовал госпожу Ладимировскую, расписывая ей
райское блаженство, которое ждет ее со мною, и, наконец, она не устояла. Меня не заботит
собственная участь. Я уповаю на милосердие Монарха в отношении этой безвинной жертвы
насилия, не сумевшей противостоять моим ухищрениям. Я виноват во всем, и единственное,
в чем не раскаиваюсь, - в своей безмерной любви..." Я сидел, не подымая глаз, а когда
наконец очнулся, бывший гвардеец глядел на меня с оскорбительной снисходительностью.
"Да, да, господин Ладимировский, - сказал он откуда-то издалека, - именно любви. Когда
б вы только знали, как это все возникало, как разгоралось, как охватывало все вокруг!..
Нельзя было быть безучастным, милостивый государь..." Смешно и оскорбительно мне было
слышать из уст этого одинокого и дикого человека разглагольствования о любви. Я
демонстративно оглядел его печальный кабинет и сказал: "Не похоже, чтобы вы хорошо
разбирались в этом предмете". - "Но ведь это так несложно", - сказал он. "А может быть,
чувство раскаяния, - сказал я. - Не это ли..." - "Нет, - отрезал он жестко, - именно
любовь". - "Сострадание наконец..." - продолжал я, себе не веря. "Любовь, - повторил
он. - От этого невозможно спастись..." - "А время?" - спросил я...
Я вернулся домой, друг мой Петр Иванович, испытывая страшную боль в душе. Почти
на ощупь добрался я до комнаты Лавинии и раскрыл дверь. Она сидела в кресле предо мною,
такая красивая, и глядела на меня с усталостью во взоре. Но умиления не было во мне, и я
хотел сказать ей: "Послушайте, юная чертовка, не надоело ли вам притворяться печально
расположенной ко мне, и самой только и делать, что презирать меня, черт вас возьми, и
глумиться над моей к вам любовью! Где же ваши хваленые честность, великодушие и прочие
добродетели? Да вы просто коварная злодейка с холодной кровью..." Так я хотел сказать ей,
но тут же спохватился, потому что возмущение мое - ведь это вздор, а плакать я устал, и я
сказал: "А мы все сидим и грустим, да?" Наверное, это прозвучало весьма глупо, но она
улыбнулась мне тепло, и я, вместо того чтобы крикнуть: "Пусть вы меня не любите, пусть,
но вы моя супруга! Вам понятно, что значит супруга?.. Так вот, пусть вы меня не любите, но
уж коли вы воротились, так и живите честно и смирно, черт вас подери!.." - сказал,
представьте, то, что говорил каждый вечер: "Полно вам грустить, так и высохнете вся, ейбогу...
Ну чем я могу вам помочь?.." И вдруг она подошла ко мне и сказала: "Никогда не
была в таком сложном положении. Но вы должны знать, что я т а м дала клятвенное
обещание вернуться к вам, чтобы облегчить участь князя Мятлева... Вы вольны прогнать
меня..." Тут бы мне следовало крикнуть: "Да, да, убирайтесь! Да поскорее!.." Я посмотрел на
нее с болью. Видимо, она так стояла, что свет падал на нее неровно, и тень на лице
отпечатывалась резче, и она потому не казалась уже красивой, а, напротив, ужасной; что-то
проступило в ней ледяное, жестокое, искривленное, даже опасное, за что можно только
ненавидеть, но я сказал, целуя ее холодные руки: "Вы только имени этого в нашем доме не
произносите, а так все сладится, вот увидите... Может быть, даже вместе что-нибудь
придумаем..."
...Ах, друг мой, легко Вам советовать из Вашего прекрасного далека! Поварились бы в
моем котле - не было б Вам все так просто. Вы ведь не спрашиваете меня никогда, ни в
одном из Ваших писем: каково мне? Все о ней, о ней, о ее участи! Вы так спрашиваете о ней,
будто Вас одного и волнует ее будущее. Да, теперь лихорадка у нас в доме усилилась, ибо
суд близок. Это не проявляется, конечно, ни в каких грубых формах: ни криков, ни мигреней,
конечно, ни рыданий, даже, я Вам скажу, слезы-то, тихие слезы и те прекратились. Но я
понимаю, ощущаю, какие бури клокочут в душах, как перевернулись характеры наизнанку,
даже узнать друг друга трудно. Лавиния осунулась, жалко ее, но с
...Закладка в соц.сетях
