Жанр: Электронное издание
Putniki1
...азывала Альбине сидящую на ладони божью коровку, и азартно
выкрикивала:
- Вот!
Видишь! Вот! Можешь ведь!
Геворская бросала косые взгляды. А Альбина уходить из спорта уже не хотела. Решила до
весны докататься, раз уж за сеткой так незаметно прятался секрет ее спортивного прорыва.
После тренировки он ждал ее вдалеке, на боковой аллейке, притопывая от холода ногами
и подняв воротник. Видел, как она выходила с девчонками. Поворачивалась к нему спиной и
что-то им говорила. Он не слышал.
Катя, с любопытством заглядывая ей за спину и видя замерзшую фигуру, спрашивала:
- Тебя ждут? - И опять смотрела не на Альбину, а мимо нее, туда, где кто-то топал
ногами.
Ей ужасно хотелось подойти поближе. Но Альбина не давала.
- Да... - махнув равнодушно рукой, говорила тихо и пренебрежительно. - Из класса
моего парень. Увязался...
- Познакомь? - Кате ужасно хотелось увидеть того, кто так фанатично за Альбиной
ходит.
В лицо хоть таких увидать разок!
- Не с чем там знакомиться. Он стесняется.
Молчать будет. Потом.
Прощалась и с каким-то непонятным чувством вины заворачивала к нему. Ведь ей с ним
было интересно. Зачем она так за глаза? Но потом думала: "Ну, а чего она привязалась?
Познакомь, познакомь. Может, я не хочу его ни с кем знакомить".
- Ты молодец, - встречал он ее приветливо. Здорово катаешься. Лучше всех. Я так не
умею.
- Еще бы ты так умел. Я с шести лет занимаюсь.
А потом они ехали в теплом трамвае обратно, глядя, как обычно, на убегающую от них
дорогу, а не друг на друга.
- Ты как-то странно мыслишь. Придумал себе какой-то бред, извини меня. С твоей-то
головой. Вот стал бы врачом, поехал бы на север.
Спасал бы кого-нибудь. Что, это не жизнь разве? И опыта бы набрался. Я не права, что
ли?
- Не знаю. Я не думал об этом. Врачом...
Кишки всякие, кровь. Кости переломанные.
И ты что, хочешь этим сама заниматься?
- Я - могу. Я, знаешь, таких разговоров за столом наслушалась, что меня это все уже
давно не смущает. Мама-то с папой над котлетой с картошкой все про гнойную хирургию и
ожоговое отделение любили поговорить. Так что, знаешь...
- Но это же сердца не хватит всех жалеть!
- А жалеть никого не надо. Надо просто работать. Жалеть - такое слово дурацкое.
Особенно для врача. Представь - ты приходишь к врачу, тебя резать надо. А врачу тебя жалко.
Ладно, говорит, идите, больной. Не буду я вас мучить.
Ты уходишь и загибаешься. Нет, Жень, жалеть больных нельзя. Это точно. Они от этого
дольше болеют. Им нравиться начинает...
- Ну хорошо, согласен. Жалость - не то слово. Ну, значит, сострадать.
- Это что же будет, если вы все вместе будете страдать? У него болит - и у тебя болит?
Он страдает, и ты страдаешь? Здорово придумал.
Тогда бы вместо больниц морги надо было открывать. Нет, сострадать тоже вредно.
- А зачем ты тогда хочешь врачом быть? Ты сама. Если тебе никого не жалко?
- А, может, я сама не хочу. Я просто рядом хочу быть. Мне они нравятся. Я бы и замуж
за врача вышла... Но это я так... Врач не может быть злым, раз он выбрал такую профессию.
И не может быть тютей мягкотелым, потому что надо быть жестким в мелочах ради
спасения целого. Отрезать ногу, а человека спасти.
Такие решения на себя брать. Мне нравится.
Ни одна профессия мужчине так не идет, как врач. Тут всегда есть место подвигу.
- Ты это серьезно? Ну, а космонавт там какой-нибудь? Летчик?
- Ну что летчик? Может, он хам трамвайный или еще какая-нибудь зараза. Летает себе в
облаках. Есть летчик, нету летчика - мне все едино.
За что мне его любить?
- Знаешь, как это называется? Это называется - эффект переноса. Женщины всегда во
врачей влюбляются. Просто врач по долгу профессии должен выслушивать твои жалобы,
заглядывать тебе в глаза, спрашивать о самочувствии.
И все это очень похоже на модель поведения влюбленного в тебя человека. Эффект
переноса профессии на личность. Мне вообще не нравится, когда говорят: люблю врачей,
люблю пожарников, люблю французов. Сволочи повсюду есть.
Ты же вроде не глупая. Понимать должна.
- А мне все равно врачи нравятся. Не пожарники, прошу заметить. А врачи! Знаешь,
почему? Сказать? Он тебя любит и делает тебе больно. Разве не здорово?
- Ты знаешь, а я об этом тоже читал. Только в другом месте... У Фрейда.
- А кто это?
- Ад так... Тоже, между прочим, врач. Только он бы тебе вряд ли понравился.
Он провожал ее до двери. И вечером перед домом всегда стояла серая "Волга" с
серебряным оленем. И перед ним ей почему-то не хотелось хвастаться, что это ее машина.
- Марлен Андреевич изволили вернуться, сказала она со странной интонацией.
- А кто это? Марлен Андреевич?
- Отец мой. Два дня ночевал в больнице.
Шишка какая-то там у них в реанимации лежит. Ну ладно, я пошла.
- Давай.
И она уходила. Расставания давались им на удивление легко.
Мама приходила поздно, и на Женькины долгие прогулки внимания не обращала. Чаще
всего не знала о них. А бывало, она звонила домой напомнить ему, чтобы пообедал, и не
заставала.
Соседка стучала к нему в дверь, а потом отвечала Флоре, что Женечки вроде бы нет. Он
потом говорил ей, что просто гулял. И ее это нисколько не удивляло. Он действительно любил
ходить по городу один. И ходил лет с одиннадцати. Сначала они шагали с ним за ручку, и она
приучила его к самым красивым маршрутам.
А потом, когда он подрос, она стала чувствовать, что иногда он просто хочет побыть один
и о чем-то подумать.
Вечерние смены в Публичке она любила гораздо больше, чем утренние. А ведь столько
лет приходилось работать только в утро, пока Женька ходил в детский садик и в младшие
классы школы. Последние года два, когда сын стал вполне самостоятельным человеком, она
оставалась в библиотеке до десяти.
Ужинать они садились в одиннадцать. Режим был не правильный, и Флору мучила
совесть.
- Не надо было меня ждать. Поел бы без меня. И спать уже давно лег.
- Зачем мне так рано ложиться? Спать, вообще, можно по четыре часа в сутки. Или по
пятнадцать минут каждый час.
Но в этот вечер он вдруг у нее спросил:
- Мама, ты не против, если я стану врачом?
- Женечка, - она даже растерялась. - Но для этого надо хорошо знать химию и физику.
Медведева мне сказала, что у тебя тройки. Надо бы подтянуться.
- Это ничего, мама. Я выучу.
- Попробуй, конечно. Я тут тебе ничего посоветовать не могу. Потому что, знаешь,
сынок, я врачей не люблю. Мне с ними не везло ужасно.
- Значит, я буду врачом и буду тебя лечить.
- Было бы хорошо, - с умилением глядя на Женьку, сказала растроганная Флора. -
Только своих, говорят, лечить нельзя.
Настроение у него теперь преимущественно было прекрасным. Он вдруг ясно увидел
перед собой конкретную цель. И оказалось, что это действительно здорово. Именно так, как
говорила ему Альбина. "Где цель найти, достойную стараний?" - вспомнил он Ибсена. И
сейчас ему казалось, что он нашел.
Вечером он решительно подошел к телефону, набрал Альбинин номер и попробовал
говорить максимально низким голосом.
К телефону подошла Альбина.
- Марлена Андреевича, будьте добры, - сказал Женька как можно серьезнее.
- Одну минуту, - вежливо ответила она, не узнав его.
Разговор был недолгим. Марлен Андреевич был человеком очень конкретным.
- По работе я говорю на работе. Ад, младший медицинский персонал всегда в дефиците.
Зайдите ко мне в четыре на отделение.
Альбине он ничего рассказывать не стал. Сунул только ей в пальто записку, что сегодня
его за углом не будет. Срочные дела.
Поехал на Выборгскую сторону сразу после шестого урока. В школьной форме и с
портфелем. Паспорт свой он положил во внутренний карман еще вечером.
На отделение его не пустили. Хорошенькая медсестричка в белом крахмальном колпаке,
надвинутом на ярчайшие голубые глаза, вежливо попросила его подождать за дверями на
лестнице.
Через некоторое время она же вернулась за ним. Велела накинуть на плечи белый
помятый халат и повела за собой. Резко запахло лекарствами. И этот запах перебил все
остальное, что Женька боялся почувствовать. Коридор был торжественный и длинный. И
Невский подумал, что для многих, кого провозят здесь на каталке, он становится последним в
жизни путешествием. Что же видят тяжело больные в последний раз? И он закинул голову и
посмотрел наверх. Сводчатые потолки и круглые, как чужие планеты, больничные лампы.
Женька, как всегда, увлекся своими фантазиями. И поэтому неожиданно для себя оказался
перед уже открытой дверью зав, отделением кардиологии Вихорева М. А.
Альбинин отец, монументальный мужчина с волевыми чертами не очень красивого лица,
сидел за столом и очень быстро что-то писал.
- Здравствуйте, Марлен Андреевич! Это я звонил вам вчера домой. Я по поводу работы.
- Проходите. Садитесь, - не глядя, сказал Вихорев и продолжал заниматься своими
делами.
Женька сел и почувствовал ужасное волнение, как будто пришел на прием к врачу и будет
сейчас симулировать болезнь.
- Слушаю, - сказал Марлен Андреевич, не отрываясь от дела.
- Я по поводу работы, - повторил он.
- Я понял. А кто дал вам мой телефон? - неожиданно он внимательно уставился на
Женьку.
- Я учусь в одном классе с вашей дочерью. Он почему-то подумал, что Альбину могут за
это ругать, а потому вдруг стал ее оправдывать: Но она не знала, что я вам буду звонить.
Просто я понял, что хочу быть врачом. А начать хотел бы с азов.
- Как вас зовут? - довольно дружелюбно спросил Марлен.
- Женя Невский.
- Что-то я, по-моему, никогда о вас не слышал, - нахмурил брови Марлен Андреевич.
Вам что. Женя Невский, нравится моя дочь?
- Нет! Что вы! - возмутился Женька. Я просто хочу быть врачом.
- Это хорошо. - В глазах у него промелькнула профессиональная ирония. - Но
врачом-то я вас взять не могу. Вы же понимаете... А вот судна выносить - с превеликим
удовольствием.
Годится?
Потом Марлен Андреевич с чувством пожал ему руку, и Женька подумал, что отец у
Альбины очень даже ничего. А потом его отправили по инстанциям. По КЗОТу работать ему
можно было не более двух часов в день, как учащемуся. Но больше ему и не нужно было. В
отделе кадров на него завели новенькую трудовую книжку. Кастелянша выдала бесформенный
белый халат, завязывающийся сзади веревочками, и ужасный санитарский колпак.
К выполнению должностных обязанностей ему предложили приступить/немедленно.
Старшая сестра отделения кардиологии Лариса сообщила, что является его непосредственным
начальником.
- Понедельник, среда, пятница. Приходить в шесть, уходить - в восемь. Перестилка в
реанимационной. - Она окинула его строгим взглядом. - Там мужская сила нужна. Помывка
полов в палатах. Дезинфекция. Помощь больным.
Кому что надо - принести, унести. Пойдем, познакомлю тебя с участком твоей работы.
Сегодня у нас санитарит Валя. Будешь смотреть и учиться. Что попросит - поможешь.
Научишься через пару дней - спрашивать буду с тебя...
Могучий энтузиазм не дал ему сломаться. Пожилая сердобольная Валя работала ловко. Он
был согласен на всякую, совершенно неприемлемую еще позавчера работу. Его просто
заклинило - он хотел проверить себя на твердость характера. И не дрогнул ни разу. Даже нос
не затыкал. Такой, казалось бы, естественный жест дилетанта казался ему оскорбительным по
отношению к будущей профессии.
- А ты ничего, Женечка, - сказала, вытирая вспотевший лоб, тетя Валя. - Видать, дело
у тебя пойдет.
Отжимая, наконец, половую тряпку и развешивая ее на батарее в подсобке, он чувствовал
себя настоящим мужчиной, героем, живущим правильной и увлекательной жизнью. В морду-то
бить любой может.
Домой он пошел пешком. Небо над Невой было ветреным и клочкастым. По реке шел с
Ладоги лед.
На следующий день, в школе, он ужасно мучился оттого, что не может к ней подойти. И
что вокруг нее постоянно так много народа. Ее компания. Раньше его это не волновало. Она
говорила, что они довольно часто собираются у кого-то из них. И уверяла его, что он бы там
просто умер с тоски. Любопытно, но нечто подобное говорил ему в прошлом году и Марков.
Ему не было до их сборищ никакого дела.
Но сегодня все изменилось.
Сегодня ему казалось, что вся его прошлая жизнь уплыла на льдине, отколовшейся от
берега. А он успел перепрыгнуть на твердую почву и чувствует себя как никогда уверенно.
Альбину вызвали на физике. Он сидел и не отрываясь смотрел на ее стройную спину в
трогательном коричневом платьице с затянутым на талии черным фартуком. Он ловил ее
взгляд.
Но она была тверда, как кремень. В школе - это была другая Альбина. Высокомерная и
презрительная. Она прекрасно играла свою роль и никогда не забывалась. Ни одного взгляда в
его сторону. Ни одного слова.
Но когда она возвращалась по проходу мимо его парты, на секунду ему показалось, что
она смотрит на него как-то иначе. Не как на пустое место. Или он выдавал желаемое за
действительное?
Он едва дождался окончания этого длинного школьного дня.
А когда с нетерпением рванул за угол, то увидел, что она его ждет сама. Это было так
радостно, что он опять побоялся в это поверить. Они тут же по привычке зашагали по улице
вперед.
- Ну ты даешь! - сказала она ему с уважением. - Папа мне все рассказал.
- Что все? - спросил он как можно спокойнее. - Рассказывать пока нечего.
- Да ладно тебе, нечего. Ты что - каждый день теперь на работу ходить будешь? - и он
услышал в ее голосе восхитительное сожаление.
- Нет. Не каждый.
- А у меня тренировки закончились. Лед растаял. И ездить на трамвае больше некуда.
- Ну, можно же просто так ездить. От кольца до кольца... А пойдем в костел? - вдруг
предложил он. - Ты когда-нибудь там была?
- Нет. - Она остановилась. - У меня бабушка туда часто ходит. Она полька.
Католичка. А меня не берет. Комсомольцам, говорит, нельзя.
- Можно. Я там был.
Перед входом в собор она немного затормозила. Но он взял ее за руку и потянул за собой.
И ничего страшного не произошло. Ну, взял.
Ну, за руку. И стоило столько времени думать о том, как же это сделать... Даже в детском
саду детей строят парами и велят взяться за руки.
Почему же к семнадцати годам начинаешь бояться этого прикосновения, как огня? А на
самом деле совсем не страшно.
И потомственная Альбинина Божья матерь Женьке в этом деле явно поспособствовала.
Потому что помнила его с детства.
А потом он сказал ей, что живет в доме по соседству.
- А это удобно? - спрашивала она его в третий раз, когда он открывал ключом дверь в
квартиру.
- Я ж тебе говорю, у меня нет никого. Мама до десяти в библиотеке. Раз уж мы рядом
оказались... А мне сегодня в больницу не надо.
В комнате было чисто. Мама перед уходом всегда убирала. Все шкафы в комнате были
заполнены книгами. Альбина с интересом огляделась. И с удивлением поняла, что зеркала
нигде не видно. А она так любила на себя смотреть в чужие зеркала. В каждом она выглядела
как-то иначе. По-новому. Но всегда была хороша.
Женька выдал ей мамины тапки, и в душе у него на мгновение возникло смятение. Не
кощунство ли это? Он, вообще, почему-то занервничал. И стал озираться по сторонам, пытаясь
представить, как выглядит его дом в ее глазах.
И ему понравилось. Он остался стоять, прислонившись спиной к стене, и наблюдал за ее
продвижениями по комнате.
Она пошла медленно, как в музее, разглядывая корешки книг и рассматривая вереницу
Флориных любимых слоников. И остановилась возле маленькой палехской шкатулки.
Повертела в руках. Поднесла почти к самым глазам, разглядывая мелкий рисунок. Поставила на
место.
- Чего у тебя интересненького есть? Показывай.
- А ты открой. Может, тебе интересно будет.
Там всякие старинные штучки. Мамины.
- А можно? - спросила она. И видно было, что ей это гораздо интересней, чем полки с
книгами.
- Говорю же, - кивнул он головой.
- ух ты! - сказала она с придыханием, вынимая из шкатулки серебряный перстень с
камнем. - Красота-то какая! А откуда это у твоей мамы. Фамильное?
- Нет, не совсем. Мама рассказывала: вроде бы бабкина подруга какая-то шкатулку эту
здесь хранила. Меня еще не было. У нее соседи воровали. Она из комнаты выйдет куда-нибудь,
а соседи сразу к ней лезли. А может быть, ей казалось. Она старенькая уже была. Так свои
ценности бабке моей на хранение принесла. Они, кажется, в эвакуации познакомились. А она
одинокая была. Умерла, а шкатулка ее здесь и осталась. Мои и узнали, что в ней лежит, только
после того, как она умерла, та женщина.
- Камень какой красивый! Никогда такого не видела. А почему твоя мама не носит?
- Она раньше все время носила. Я ее с детства с этим кольцом помню. А потом оно
тесновато стало. От возраста.
Альбина повертела кольцо, посмотрела камень на просвет, надела себе на палец и
вытянула руку, чтобы посмотреть со стороны. Белоснежной руке ее гранатовый перстень очень
шел.
- Красиво? - Она обернулась к Женьке. - Мне идет?
- Камень на твой глаз похож. Темный. - Он хотел сказать "твои глаза", но это
показалось ему слишком высокопарным. Она повертела"" повертела рукой с кольцом, сняла его
и аккуратно положила на место.
- А что еще в этой шкатулке было?
- Такого - ничего. Брошка какая-то. Я не помню - куда-то делась. Еще какая-то
ерунда.
- Чаю давай попьем? - сказала она, перемещая зону исследования в район его
письменного стола.
- Я сейчас. Тогда воду поставлю. - Невский толкнул спиной дверь и вышел.
Альбина оглядела широкий стол. На Женькиных тетрадках лежала раскрытая книга.
"Особенности тактильной чувствительности". Медицинская литература. Она удивленно
качнула головой. Сама она, готовясь в медицинский, таких книг не читала. А рядом, в
подшитой перепечатке, лежали "Пророчества" Нострадамуса.
Он зашел в комнату бесшумно. И сказал ей:
- Смотри.
- Вот это да! - она восторженно смотрела на него в белом халате и санитарском
колпаке.
- Врача вызывали?
- Вызывали, вызывали... - подыграла она. Садитесь.
- На что жалуетесь, больная? - он сел к столу.
- Сам ты больной... - засмеялась она. - А что тут у тебя за книжка такая медицинская?
- А-а-а, очень познавательная книжка. Хочешь, фокус покажу? - И он улыбнулся своей
кривоватой улыбочкой и почему-то в этот момент остро напомнил ей Акентьева,
собирающегося съесть стакан.
- Какой еще фокус? - недоверчиво спросила она.
- Закатай рукав до локтя и положи руку на стол. - И наткнувшись на ее упрямый
взгляд, улыбнулся по-человечески. - Ты чего? Боишься?
Больно не будет. Обещаю.
- Кровь из вены, надеюсь, тебя брать не научили на мою голову? - мрачно пошутила
она, однако белый кружевной манжет расстегнула и рукав своего коричневого платья
закатала. - Точно не больно?
- Абсолютно. Только надо будет глаза закрыть. И не подглядывать. - И она, секунду
поколебавшись, решила ему поверить. Людям в белых халатах она привыкла доверять с
детства.
- Когда я дойду вот сюда, - он коснулся пальцем ямочки локтевого сгиба, - ты
скажешь стоп.
- Ну, а смысл? - спросила она, не понимая.
- Узнаешь. Закрывай.
Ей было ужасно щекотно. А он продвигался по ее руке медленно, как муравей.
- Стоп, - сказала она и открыла глаза. Его рука не дошла до локтя сантиметров пять.
Как это? - спросила она капризно. - Еще раз давай.
- Давай. - Глаза у него смеялись.
- Стоп. - И опять она поторопилась.
- Можешь не пытаться, - сказал он. - Это у всех так. Аномалия локтевого нерва.
- Как вы мне нравитесь, доктор, - сказала она с искренним восхищением, опуская рукав
и застегивая манжет. Он, и вправду, ей в этот момент нравился.
- Чайник вскипел, наверное. Пойдем со мной.
Я тебе кое-что покажу.
На кухне он с каким-то непонятным ему самому трепетом подвел ее к своему любимому
окну и сказал:
- А из нашего окна площадь Красная видна.
Она долго вглядывалась в таинственную глубину собора. А потом ответила ему шепотом:
- А из нашего окошка только улица немножко.
А когда она ушла, он взял, да и докурил разом все оставшиеся сигареты "Друг". А пустую
пачку смял в руке. Зачем ему друг с собачьей мордой? у него теперь все было по-настоящему.
Глава 8
ПИСКАРЕВКА
Он многое понял за эти полтора месяца. Многое узнал.
И даже со смертью познакомился. Он и представить себе не мог, что в больнице, куда
побежал в порыве романтизма, так часто умирают. "Отделение такое", сказали ему покорные
судьбе больные.
В первый раз по отношению к нему смерть была более, чем тактична. Он зашел в палату
со своим ведром и почувствовал зависшее вокруг напряжение. Все сидели и молчали. А потом
он увидел, что на кровати у окна аккуратненько скручены матрас и постель.
И только железная сетка кровати, пустая, как скелет, говорила о том, что здесь все
кончено.
Больного того он не помнил. Но проникся всеобщим тягостным настроем.
Во второй раз смерть приблизилась еще на полшага. Он долго не мог себя заставить
прикоснуться к чему-то длинному, в рост человека, закрытому простыней. Но от него все
именно этого и ждали. Пришел санитар Гоша из соседнего отделения с вечной своей спичкой,
зажатой в зубах вместо сигареты. Он учился на втором курсе медицинского и, видимо, пошел
по призванию. Покойники его не волновали. Он расценивал их как побочную составляющую
избранной им профессии. Гоша был импозантен даже в своем медицинском халате, который
вместо того, чтобы превращать его в бабу, как подозревал про себя Невский, наоборот
подчеркивал размах его крыльев. А крупный нос из-под надвинутого на лоб чепчика не казался
безобразно крючковатым, а делал Гошу похожим на белого орла.
Вот вместе с этим орлом ему и выпало перекладывать на каталку умершего, прикрытого
простыней. И он не мог забыть этого контраста в ощущениях после десятка переложенных на
каталку живых, которые уже были на его счету.
Особенно Женьку поразило, что Гоша еле слышно напевал похоронный марш. И даже
Женьке подмигнул. Не впервой, видать. Женька же боялся, что уронит. А потом боялся, что
пока они везут тело по коридору, простыня откроется.
И еще он прозрел, что врачом быть не хочет.
А все потому, что патологическим образом чувствует состояние находящегося рядом
человека. И проникается его страданием. А рядом с покойным его просто засасывало в
какую-то бездну.
Права была Альбина, когда с таким удивившим его цинизмом рассуждала о том, что
жалеть больных нельзя.
Потом, на лестнице, Гоша угостил его сигареткой и сказал озабоченно:
- На хирургии за каждого жмурика чистого спирта наливают. Пойдем к Лариске, может,
нальет...
Но Лариса не только не налила, но еще и пристыдила.
Женька уговаривал себя поработать еще. Привыкнуть. И не сходить с такой чудесно
наметившейся прямой дороги в счастливое будущее. Он понимал, что иначе разочарует
Альбину. Как-то неожиданно жизнь повернулась к нему крепким тылом. Если он Альбину
разочарует, то больше никогда не найдет в себе такого фонтана энергии, который бы не давал
ему сбиться с выбранного курса. Это были самые настоящие вилы.
Марлена Андреевича он видел всего-то раза два, не больше. С шести до восьми, когда он
приходил на работу, врачи оставались только дежурные. А Марлен, если и задерживался, то
сидел в своем кабинете.
Один только раз Женька столкнулся с ним, когда тот в окружении своих солидных коллег
выходил из реанимационной палаты. На Женьку он внимания не обратил.
Зато сам Невский долго смотрел им вслед и думал, что так оно, конечно, очень даже
впечатляет - ходить с умным видом по вымытым Женькой коридорам. Врач - прекрасная
профессия для мужчины. Может быть. Только к нему это не имеет никакого отношения. Он -
санитар.
А это, как говорится, две большие разницы.
Настроение у Женьки периодически менялось с точностью до наоборот. После черных
дней, которые шли после встречи со смертью, опять начинались белые. Он чувствовал, что
нужен людям. И это было настолько неизвестное ему раньше ощущение, что он собой даже
гордился. Он, Женька Невский, не нужный никому, кроме своей мамы, здесь был нарасхват.
Сестрички называли его не иначе, как Женечка, потому что незаконно сваливали на него
часть своей нудной работы. А Лариса Алексеевна излучала один сплошной позитив.
К тому же в конце апреля Женька получил свою первую зарплату. И хоть были эти деньги
мизерными, но они были им заработаны.
Он купил маме букетик подснежников на рынке у Боткинской. Хотел купить два. Но
потом подумал - не засовывать же цветы в почтовый ящик.
- Все больные, как больные. А этот Тимофей Пригарин - такой приставучий. Все
канючит, канючит. Бред какой-то несет. До чего душный!
Женечка, сходи к нему сам. Вот, лекарства в их палату занеси заодно. Здесь фамилии
написаны.
Сестричка Наташа Муранец сияла своими голубенькими, как незабудки, глазками, щедро
сдобренными не менее голубыми тенями. Почему, подумал Невский, все сестры на отделении
так Друг на друга похожи? Их что, в медучилище за голубые глазки принимают?
Муранец была приезжей. Откуда-то с Украины, что ли. Он сразу услышал своим чутким
ленинградским ухом ее мягкий говорок. Она была старше Женьки лет на десять. Невысокая,
знойная, цвета крем-брюле. Белый халатик на ее полной груди натянут был так, как тетива лука
в руках Одиссея. Того и гляди, пуговицы отскочат прямо в глаз. Каблучки ее стучали по
коридору, беспокоя тяжелых больных и вселяя надежду, что достучатся они когда-нибудь и до
них.
Его почему-то каждый раз напрягало, когда их рабочие дни совпадали. Взгляд у нее был
какой-то липкий, как облизанный до блеска петушок на палочке.
Однако таблетки в палату Женька понес.
Тимофей Пригарин лежал здесь уже неделю.
Состояние его оставалось тяжелым. Третий инфаркт и постоянная капельница. Однажды
ее уже уносили. Но вскоре у него случился аналиптический шок. Давление упало. Сердце
засуетилось. И он уже готов был помереть, но прибежали врачи.
Стоило войти в палату, и он начинал говорить. Начало рассказывал одному, конец
другому. Сестрички привычно кивали головой. Не слушали, поскольку все равно нес Пригарин
какую-то чушь. Ему бы, жаловались они, в психиатрии полежать не мешало бы...
- Послушай, братишка, ты вроде парень смышленый. Ты меня послушай. Девчонки
глупые здесь работают, поговорить не с кем. Со-и сед-то во
...Закладка в соц.сетях
