Жанр: Электронное издание
Putniki1
...еделив для себя область интересов
"своего" читателя, она выудила из спецхрана редкое издание древнегреческих трагедий.
Там были уникальные комментарии дореволюционной профессуры. В общем каталоге
этой книги просто не было.
И когда объект, как всегда, пришел за своими книгами, Флоpa набралась смелости и
положила на стол перед ним свой трофей.
- Думаю, вам это может быть интересно. Она посмотрела на него с таинственным видом,
и шепотом добавила, оглянувшись по сторонам:
- Спецхран. Перед вами сдал один привилегированный человек.
Глаза его немного округлились, когда он взглянул на книгу. Он поднял брови. И мелко
закивал головой.
- Да, да, большое спасибо. - И поспешил скорее с книгами уединиться.
Она волновалась. Он сидел часов шесть. Ее смена давно закончилась. Но что-то не давало
ей спокойно уйти. Даже простая его улыбка без слов компенсировала бы все ее душевные
затраты.
Но ей повезло несказанно больше. Он начал с ней говорить. А она достойно отвечала,
потому что была к этому экзамену подготовлена.
Он удивился тому, как хорошо она знает то, что сейчас занимало его.
И в этот вечер впервые в жизни она уходила из библиотеки не одна. С Володей. В его
раскованной речи творческого человека имя ее обрело новое звучание. Каждую свою фразу он
начинал ласкающим ее слух обращением "дражайшая Флоренция".
Он говорил, не умолкая. О вечных сюжетах древних греков. О том, что их хватило на всю
последующую историю человечества. О том, что он, будущий режиссер, будет ставить в театре
только греков и, может быть, даже оденет древних героев в современные костюмы.
Она старалась время от времени вставлять в его монолог хотя бы по одной фразе, в
которой очевидна была бы ее компетентность в вопросе. И старалась не зря. Несколько раз он
лестно отзывался об ее удивительной начитанности. Искренне восхищался тому, какая она
"редкая отдушина в этом мире". И она пила эту сладкую лесть с закрытыми от наслаждения
глазами, как пьют ледяной лимонад "Буратино" при температуре плюс тридцать. Она пошла за
ним, как крыса за дудкой, совершенно не в ту сторону. Ей давно нужно было идти направо.
А она, ни слова ему не возражая, покорно пошла налево.
- Ну, вот и мой троллейбус! - вдруг совершенно неожиданно для нее сказал он. -
Приятно было познакомиться, дражайшая Флоренция.
Завтра, возможно, увидимся...
Он торопливо поцеловал ей руку и успел запрыгнуть на подножку. Она осталась стоять и
обалдело смотрела вслед уходящему троллейбусу. Было уже почти одиннадцать часов вечера.
Когда она, шарахаясь от пьяных во дворе, пришла наконец домой, в комнате пахло
сердечными каплями. Мама накинулась на нее с расспросами. Флора обняла ее и попросила
прощения. Сказала, что просто решила прогуляться. Очень болела голова. Ни о чем
рассказывать ей она не стала.
Потом она не спала всю ночь. В ее жизни случилось неслыханное событие. Она гуляла с
мужчиной! Она с ним говорила! И какая разница, что он студент, а ей тридцать лет. Пусть так.
Но за всю жизнь никто и никогда не говорил ей больше приятных вещей, чем он за
какой-то час. Никто и никогда.
А через несколько дней Володя так уболтал ее, что она с легким сердцем вынесла для него
из Публички книгу, которую он не успел прочитать в последний перед экзаменом день.
Назавтра, когда она уже начала нервничать, он позвонил ей в отдел. Мужчины еще никогда не
звонили ей по телефону. Он был так занят, что принести книгу не мог. А потому попросил,
чтобы она сама зашла в театральное общежитие на Васильевском. И она согласилась.
Во-первых, потому что боялась, что если будет ждать лишний день, то пропажа обнаружится. А
во-вторых, потому что... Потому что... Она и сама бы не смогла точно объяснить почему. Да и
не пыталась.
Он заглянул через ее плечо в книгу, которую она листала. Его щека оказалась в какой-то
недопустимой близости от ее уха. Она почуяла незнакомый доселе запах мужчины. Руку он
положил ей на плечо. Она с удивлением посмотрела на него. Он делал вид, что увлечен
чтением. Но она вдруг деловым голосом спросила:
- Вы меня соблазнять, что ли, собираетесь? - И посмотрела на него абсолютно
спокойным, но вполне согласным на все взглядом. Он так и не понял, почему именно так.
- Ну что вы. Вам показалось, - сказал он, скрывая улыбку. - Я просто за вами
ухаживаю.
- Спасибо. Я не больна, - сказала она, выжидающе глядя на него. Она вовсе не ставила
его на место. Она давала ему шанс сообразить.
- Хорошо. Вас, как я понял, больше интересует первое? - На всякий случай он
приподнял одну бровь, чтобы в случае чего превратить все в шутку.
- Давайте-ка все сначала. - Она заговорила голосом человека, которого посетила муза.
В этот момент он с уважением разглядел в ней коллегу-постановщика. И ему стало любопытно.
- Давайте. Только поясните, что вы считаете началом.
Она увлеченно распорядилась:
- Отойдите от меня и встаньте у двери.
Я встану вот здесь. А вы подходите сзади. - Она требовательно взглянула на него. -
Медленней...
Нет. Еще раз!.. Не так... Ну вот. Примерно так...
- Теперь, когда услышу что-нибудь про Флоренцию, - сказал он иронично, -
обязательно вспомню, что я в ней был. - И добавил, качая головой, с чуть преувеличенным
восхищением: Флоренция, вы - гениальный полководец. Ни одна женщина не была со мной
так откровенна. - И повторил еще раз с немного странной, как ей показалось, артикуляцией:
- Вы гениальный палковводец.
Она не придала этому значения. Она лежала и думала, что недаром тетя Циля всегда
говорила, что ее любимая еда - та, которую готовила не она. Когда солишь по вкусу, перчишь
и жаришь до готовности, вкус оценить невозможно.
А главное - абсолютно не хочется есть. Все равно, что самой себе посылать
поздравительные открытки.
В общем, все это оставило ее равнодушной.
Не то, чтобы это было отвратительно. Нет. Просто вся мировая литература в этот момент
показалась ей несколько надуманной. С чего вообще весь этот сыр-бор? В мечтах она
экстазировала гораздо эффективнее. А потому приняла решение - больше к пройденному не
возвращаться. Не ее это фасон.
Через два дня с удивлением для себя она обнаружила, что хотела бы продолжения. Была
уверена, что должно быть какое-то развитие. Он станет уговаривать. Она с достоинством
откажет.
Он будет ждать ее на улице после работы. К чему это приведет, еще неизвестно. Но его
все не было.
Каждое утро она проверяла в каталоге читателей его формуляр. Среди прошедших за
вчерашний день его фамилия не фигурировала. А карточка его мирно стояла на своем месте в
первом ящике под буквой "А". И чем дольше его не было, тем отчетливей случившееся с ней
приобретало романтический оттенок. И не так уж ей все это не понравилось. Сейчас, когда она
не видела его уже две недели, ей казалось, что она бы, наверно, не отказалась встретиться с ним
опять.
Но он не появлялся.
Однажды утром, как всегда, она проверяла карточки вчерашних читателей и неожиданно
наткнулась на его фамилию. За прошедшие недели она так часто смотрела на этот листок, что
знала на нем каждую закорючку. Ее как будто бы стеганули крапивой под коленками. Она села
и еще полчаса смотрела куда-то вдаль.
Она поменяла все свои утренние смены на вечерние, чтобы оказаться на месте в нужный
момент.
- Меня никто не спрашивал? - каждый раз начинала она вместо приветствия.
Сотрудницы с любопытством на нее поглядывали.
- Да нет... Вроде бы никто...
Чем дольше они не встречались, тем ужаснее ей казалось его исчезновение. Прошел
месяц. ее замешательством, повернулся и быстро пошел по длинному коридору. И, не
оборачиваясь, пробормотал, поддержав свои слова картинным жестом руки:
- А вы подумайте...
Она так и осталась стоять. И досмотрела до конца его мучительный уход, закончившийся
резким поворотом за угол.
И почему-то не к месту подумала, что так никогда и не узнает, что же все-таки связывает
"Основу психоанализа" с "Кузнечным делом в Омской губернии"...
Дура - дура. Единственным ярким чувством был стыд за то, как она выглядела в его
глазах.
Дура - дура. Нелепая дура. Все не так поняла.
Так нелепо разыгралась. Так глупо себя вела.
И этот взгляд. Он просто убил ее своим взглядом. Она - воздушный шарик, который
лопнул. Вещь одноразового использования. Она уже не вспоминала о том, что сама хотела все
закончить. Если бы сама - это одно. А такого острого унижения она еще никогда не
испытывала.
Сказать маме? Пожилой и постоянно оглядывающейся на других. Мама скорее переживет
ее смерть, чем позор. У нее, у учителя, тридцатилетняя дочь принесла в подоле... Она этого не
выдержит. Пойти к врачу? К врачу она однажды ходила. Знает. Почему-то женская
консультация ассоциировалась у нее с застенками гестапо. А она знала, что даже раненые
оставляли одну пулю для себя, только чтобы туда не попасть. Она ждала два с половиной
месяца, пока что-нибудь образуется. Но стало только хуже.
Два с половиной месяца она видела мир сквозь маленькое тюремное окошко своей
страшной тайны и абсолютно беспросветного ужаса. Чувствовала она себя ужасно. А что
дальше?
И как только она представляла себе эту картинку - мамины глаза, рыдания и
последующую беспросветную и несмываемую свою вину, ей не хотелось жить. Смотреть это
кино было невмоготу. Заснуть и не проснуться. Выйти из игры. Единственно правильное
решение.
Утром она осталась, наконец, одна. Перед глазами расплывались пятна. Сердце билось,
как кремлевские куранты. Она стала лихорадочно шарить взглядом по комнате. Забежала за
шкаф, где у них была с мамой кладовка, стала рыться в ящиках. Где-то она ее видела. Прямо
перед глазами стоит. Толстая, крученая, защитного такого цвета и мохнатая, как мочалка. Ах
да, вспомнила. В туалете. Там стоит громадная деревянная стремянка, а ноги ее связаны между
собой веревкой.
Она кинулась в коридор и вытащила из туалета лестницу. Она была такая тяжеленная, что
Флора чуть не упала. Оглядываясь, чтобы никто не увидел, и пыхтя, затащила ее в комнату.
Стала быстро, обламывая ногти, развязывать замысловатый узел.
Лестница и сама пригодилась как нельзя кстати. Потолки были высокими. Три метра. Она
забралась на самую высокую рейку и встала на нее дрожащими ногами. Она боялась высоты.
Петлю, конечно, надо было готовить внизу. Это она поняла только тогда, когда спускаться
вниз было уже просто глупо. Так, стоя и ловя туловищем равновесие, она стала сочинять петлю.
Это тоже, оказывается, надо было уметь. Бантиком тут не обойдешься. И еще она вспомнила,
что читала о том, что веревку надо намылить. Намылить в воде или посуху?
На секунду она отвлеклась. За окном шла женщина с коляской. Она шла бодро и
улыбалась.
И все у нее, видимо, было хорошо. Любовь, мужчина, ребенок. Все, как тысячи и тысячи
лет подряд случается с нормальными женщинами. Иначе и быть не может. Дети должны
рождаться от любви. Только любовь, как спичка, должна чиркнуть и зажечь новую жизнь. А без
любви дети рождаться не могут. Это какая-то ошибка. Без любви - не спичка, а веточка.
Скреби ею о коробок, не скреби - все едино. Огня не добудешь.
Это ошибка... Чудо не должно случаться просто так, без магии. Ошибка. И ее надо
исправить.
Непременно исправить. Потому что она-то, Флора, как раз все понимает. И не
воспользуется тем, что продавец обсчитался и дал ей сдачу больше чем она дала денег. В таких
ситуациях она всегда вела себя честно. Отдавала обратно. И должна была сделать это сейчас.
Она сосредоточенно взглянула на веревку и соорудила все-таки некое подобие петли.
Встала на цыпочки и накинула один конец на люстру.
Другой надела на шею. Постояла немного, чтобы вспомнить что-то важное. Только что?
Сердце колотилось, как у кролика, которого она однажды держала в руках на даче у тети Цили.
Она так и не вспомнила ничего такого, что заставило бы ее переменить решение. Ничего
такого в ее жизни не было. Она посмотрела вниз, чтобы примериться и спрыгнуть обеими
ногами сразу. Как-то не хватало решимости. Страшно было прыгать с такой высоты. Она бы и
без петли на шее отсюда не спрыгнула. Она замерла и стала считать: "Раз, два, три!" Но опять
осталась стоять, часто моргая и презирая себя за малодушие. Потом представила, что снимает
петлю, аккуратно слезает вниз. И что? Опять тем же непосильным грузом навалилось
несчастье, которое с ней приключилось. Нет, обратно слезать никак не получится.
- Раз, два, - она облизала пересохшие губы и замерла на полусогнутых ногах,
прицеливаясь прыгнуть.
В дверь постучали.
Она, со сведенными в одну линию бровями, повернулась к двери и замерла, совершенно
не понимая, что надо делать. Быстро слезать или быстро вешаться?
- Можно? - спросил незнакомый мужской голос за дверью. И потому, что он был
незнакомым, она почему-то решила, что ничего страшного в том, что кто-то зайдет, нет. Слава
Богу не мама и не соседи.
- Войдите, - сказала она поспешно. Быстрее зайдет - быстрее уйдет.
- Вам помочь? - спросил вошедший, глядя на нее снизу вверх. Свет из окна, на фоне
которого она стояла, ослепил его. Некоторые щекотливые детали представшей перед ним
картины он уловил не сразу, а только тогда, когда глаза немного привыкли к свету.
- Вам помочь? - спросил он теперь совершенно другим голосом. - Я сейчас.
Стойте-стойте, вот так. Вот так, - повторил он, гипнотизируя ее взглядом и медленно, чтобы
не спугнуть, стал подбираться к ней по ступенькам. - Вы не могли бы это, - он нарисовал в
воздухе петлю на своей шее, - это.., украшение снять. Я вас ненадолго отвлеку.
Она испугалась, что они сейчас упадут, потому что лестница начала ходить ходуном в
ответ на каждый его шаг. Она вздрогнула, крутанула руками в воздухе и потеряла равновесие...
Через пятнадцать минут она сидела на стуле, прикладывая ледяные от страха пальцы к
шее, которую при падении больно обожгло веревкой. Петля была сделана мастерски. С таким
умением только в цирке и работать. От тяжести свободный кончик веревки так и не затянулся в
узел, а преспокойненько размотался, предоставив Флоре полную свободу падения. Чем она и
воспользовалась, загремев с лестницы и увлекая за собой незнакомого дяденьку, который очень
удачно самортизировал.
- Вообще-то, знаешь, способ ты выбрала так себе, не очень... Прямо скажем, - сказал
он, морщась и растирая ушибленную спину. - Своих бы, что ли, пожалела. Молодец, нечего
сказать.
А то, как бы они смотрели на твой вывалившийся язык, глаза на ниточках и, прости,
полные штаны неожиданностей - это, конечно, не в счет. Нет человека - нет проблемы. В
окно бы вот хоть выпрыгнула, что ли... Четвертый этаж все-таки. Вариант... Правда, знаешь, от
мужчины, который вываливается из окна, остается пятно радиусом шесть метров. Да-да. А от
женщины черт-те что - целых восемь. Брюки, знаешь ли, немного препятствуют процессу
растекания по мостовой...
Он все говорил и говорил, сворачивая веревку, подавая Флоре стакан с водой, о край
которого сейчас стучали ее зубы, и складывая лестницу. Говорил он спокойно и как-то даже
лениво, как будто каждый раз, случайно заходя в гости, то вынимал человека из петли, то
снимал с подоконника.
- Можно, конечно, еще порезать вены. Но процедура эта имеет смысл только в горячей
ванне. Тут надо долго готовиться. Сама представь: пока воду нагреешь на кухне, пока ведра в
ванну натаскаешь у всех соседей на виду. Нет, для коммунальной квартиры - абсолютная
роскошь. Не годится. Это для графьев. А таблеток наесться - так это для начала надо знать
каких.
А ежели даже тех, что надо - это только кажется, что выпил и уснул. Ничего подобного.
Судороги начинаются. Да такие, что, говорят, люди шеи себе сами ломают. В общем, выход
один жить. Потом вспомнишь - еще смеяться будешь, какой ты аттракцион тут соорудила.
Она вдруг закрыла глаза и стала мелко трястись. Он озабоченно на нее посмотрел. А
потом понял, что она смеется. Она смеялась и смеялась. До слез. А когда слезы потекли, ее смех
перешел в рыдания. Он оставил лестницу лежать посреди комнаты. Сел рядом с этой
некрасивой и худенькой, как мальчик, женщиной и обнял ее за острые неаппетитные плечи.
Даже головой тряхнул, так безнадежна она ему показалась. Ему не нужно было спрашивать, что
за причина подтолкнула ее к такому чудовищному поступку. Он понял это сразу. И
успокоить-то нечем. Если бы на ее месте была другая, он, может быть, сказал бы: "Да посмотри
ты на себя в зеркало! Красавица! Это пусть они из-за тебя вешаются!" Но тут пришлось
прикусить язык и молчать.
Он украдкой посмотрел на часы. Надо было бежать. Он зашел только на минутку, чтобы
отдать перед отъездом ключ от почтового ящика своей дальней родственнице Клавдии
Петровне.
Ее не оказалось дома. Вот и хотел оставить соседям, чтоб передали. А теперь надо было
бежать собираться. Поезд уходил рано утром.
Но, взглянув на птичий профиль с потухшим, как у цыпленка за рубль двадцать, взглядом,
он понял, что если сейчас уйдет, она начнет все сначала. И как с такой мыслью прикажете
коротать ночи в безлюдной тайге?
Глава 7
КАМЕННООСТРОВСКИЙ
"Срочно сходить в парикмахерскую! Безобразно выглядит!" такое замечание накатала ему
ни с того ни с сего классная руководительница Медведева. Обычно он переносил ее всплески
стоически. В буквальном смысле слова. Постоит, постоит и уйдет. Но на этот раз, открыв
дневник, который ему вернула Медведева, и прочитав, что она думает о нем, Женька почему-то
расстроился. Не сильно. Еще не хватало из-за такой ерунды.
Но все же кольнуло. Безобразно?
Новую свою синюю форму, которую, как назло, ввели только в этом, последнем его
школьном, году, они с мамой по очереди отпаривали через мокрую тряпочку каждую неделю.
Рубашки ему мама стирала регулярно. И даже волосы он расчесывал перед тем, как идти в
школу.
И это называется - безобразно?
Медведеву же ужасно злила эпидемия длинных волос у старшеклассников. Раньше никто
не смел появляться в английской спецшколе с волосами длиннее ушей. Она сама лично тысячи
раз дежурила у входа и беспощадно отправляла обратно домой тех наглецов, которым накануне
было предписано подстричься.
А сейчас челки в глаза лезут, ушей не видно, и еще говорят, что недавно стриглись!
Невскому от нее попало, в общем-то, зря.
Никакой двойной морали в его падающей на глаза челке не было. Не был он ни
подпольным рокером, ни славянофилом. Просто маме его так нравилось. А самому Невскому
было просто наплевать.
- Почему мама на родительские собрания не является? - грозно напирала Медведева. -
Сыну школу заканчивать, а ей все некогда?
- Она сейчас вечерами работает.
- Передай, чтоб утром тогда ко мне подошла. Экзамены скоро. А я ее с сентября не
видела.
- Хорошо. Передам.
Выйдя из школы, Женька завернул за угол и остановился в условленном месте. Высунулся
из-за телефонной будки. Отсюда прекрасно просматривался выход из школы. Дверь хлопала
каждую секунду. Потом реже, и вот замолчала совсем.
Ждать пришлось долго.
Он уже хотел уходить, когда она неожиданно выскочила из-за угла.
- Я думал, ты забыла, - сказал он.
- Так я сегодня дежурная. Ну что? Пошли.
- Альбина, у меня к тебе вопрос. - Он сказал это так серьезно, что она подумала:
"Сейчас начнет про любовь".
Он загородил ей дорогу, остановился прямо перед ней и руки зачем-то повернул ладонями
вверх.
- Скажи мне только честно, я выгляжу безобразно?
- Что это с тобой? - Она засмеялась. Но потом все-таки окинула его критическим
взглядом и сказала:
- Нормально ты выглядишь. Честно.
На Леннона похож.
- На Ленина? - непонимающе спросил он.
- Ты что, Леннона не знаешь? - сказала она недоверчиво.
- Нет. А это плохо?
- Что? Не знать?
- Нет. Быть на него похожим?
- Это хорошо, - успокоила она. - Он хоть и некрасивый, но гений. Так что ты у нас
теперь Леннонский Проспект.
Вот уже больше месяца они возвращались домой вместе. То есть, он-то шел совсем не
домой. Да и она теперь тратила на дорогу гораздо больше времени, потому что шли они
медленно, да еще и у подъезда стояли по полчаса. После того, как однажды она попросила ее
проводить, Женька зачем-то решил проводить ее и на следующий день. А она не отказалась.
Просто рассудил про себя - раз ей было страшно вчера, то не исключено, что будет и сегодня.
И не захотел себе признаваться, что ему просто нравится ее испуганный взгляд, такой, как в тот
раз, когда им нужно было зайти вместе в подъезд.
Альбина никак не могла понять, что же такое происходит. Они разговаривали, как будто
он был ее вторым Я. Ведь когда говоришь с собой, никогда не выпендриваешься и не строишь
из себя бог весть что. Ей и в голову не приходило ему себя подавать. Какая есть. И он
совершенно не был похож на всех ее знакомых мальчишек. , Говорил, что думал. А думал,
видно, много.
Когда они были вдвоем, ей было комфортно и просто.
Но стоило ей подумать, что об этом узнают в школе, как она сразу же начинала
комплексовать и высокомерно отдаляться. Странная связь с Невским была в ее глазах
порочащей связью.
Она была уверена, что над ней будут смеяться.
А у нее не хватало великодушия взять на себя смелость и быть ему другом до конца. В
школе она всегда делала вид, что вообще с ним не знакома.
- Я не хочу, чтоб к тебе из-за меня приставали. Поэтому никогда не подходи ко мне ни в
классе, ни на переменках.
- А я не боюсь, - с удивительным для него самого вызовом отвечал он.
- Ну, просто я прошу. Я знаю то, чего не знаешь ты. - Так, окутывая тайной свои слова,
она и выкручивалась.
Женька жил теперь странной жизнью. То он стоял, как корабль на мели, а теперь его как
будто подхватило мощное течение, и морской ветер надувал паруса. Ему хотелось свернуть
горы.
Таких сильных эмоций он не переживал еще никогда. И теперь, вспоминая свои чувства,
которые рождались в нем при чтении героических книг, он сравнивал их с ворочающимися на
мелководье китами. Настолько сильнее было то, что происходило с ним сейчас наяву. Иногда,
склонный к рефлексии, он сам себя спрашивал:
"Да что такого стряслось? Может быть, я что-то себе придумал?" Но потом понимал, что
просто появился в его жизни друг. И это было очень ценное приобретение.
Марков, которого он иногда, еще до появления Альбины, считал чем-то вроде товарища,
теперь казался ему "другом из морозилки", потенциальной котлетой, прежде чем съесть
которую надо сильно с ней повозиться.
Альбина нравилась ему гораздо больше Маркова. С Альбиной была связь - вчера,
сегодня, завтра. И это согревало. А Марков все так же оставался "потенциальной котлетой". А
о том, что Альбина, может быть, приятнее ему, чем Марков, просто потому, что она еще и
красивая девушка, Женька думать не хотел. Он не думал. Но он чувствовал, каким-то
интуитивно бессловесным способом.
Ему не хотелось с ней расставаться. И он научился внедряться в ее планы. Спрашивать то,
чего никогда не умел.
- Что ты сегодня делаешь?
- К семи на тренировку. А что?
- Хочешь, я с тобой съезжу? Мне все равно никуда не надо.
- Поехали. Только тебе там час на улице торчать придется.
- Ничего. Поторчу.
Она соглашалась абсолютно естественно. Немного равнодушно. Но так, как будто ничего
в этом такого не было. И ничего это особенного не значило. И он тут же проникался этим
безопасным чувством, впитывал его, как губка.
И ровно в шесть стоял на остановке, чтобы просто поговорить обо всем на свете в
трамвае, который тянется на Кировские острова почти час туда, и столько же обратно. Входили
они всегда в последнюю дверь и становились у заднего окна. Стояли рядом, смотрели на
уходящие назад рельсы и болтали.
- А чего ты собираешься делать после школы? Поступать куда-нибудь будешь?
- Нет. Не хочу.
- Ты же так много знаешь. И что - просто так, что ли?
- Почему - не просто так. Мне теперь надо другим заняться. Я в армию пойду. Только
мне надо подготовиться.
- Ты? В армию? Может, ты еще генералом стать хочешь? Не смеши меня. Ты на
турнике-то подтянуться можешь?
- Человек может все.
- Какой человек?
- Любой.
- И любой может стать генералом?
- Да я генералом не хочу просто. Мне генералом не надо. Я не люблю командовать
людьми.
- А что ты еще не любишь?
- Не люблю, чтобы заранее все было просчитано. Школа, институт, работа, семья.
Почему мне кто-то заранее должен писать план на пятилетку вперед?
- Ну ты даешь. Так же лучше - видишь впереди цель и к ней идешь. Как же можно идти
к тому, чего даже не видно?
- А у тебя уже план разработан на пятилетку вперед?
- Ну, в общем, да. Я в медицинский поступаю, учиться буду.
- А я хочу все попробовать. Грузчиком пойду работать. А потом матросом. Моря, разные
страны.
- Время только потратишь... Куда тебя потом с бородой до колена возьмут? Все
пропустишь.
- Да что я пропущу? Я свою жизнь зато не пропущу.
- Не знаю... Это женщина может вот так - то сюда, то сюда. Всегда есть шанс выйти
замуж и подняться высоко. А мужчине... Надо понимать, к чему ты стремишься. Мне,
например, нравится, когда человек идет к своей цели и добивается ее. А грузчик с матросом,
солдатик... Мелко.
- Ну, это для начала. Чтобы жизнь узнать.
- Жизнь узнаешь, когда проживешь.
На тренировках Альбина о нем забывала.
И рукой ему никогда не махала, хотя проезжала совсем рядом мимо того места, где он
стоял.
Каток был обнесен высокой и густой сеткой для хоккеистов. И Невский стоял в дальнем
углу.
Прожекторы светили на каток. И его просто не было видно. Никто и не замечал его едва
приметную тень.
Правда, был все-таки для Альбины один положительный момент в том, что где-то,
невидимый, стоял Женька. Она вспоминала о нем тогда, когда надо было прыгать. И ей это
помогало. Падать перед ним ей не хотелось.
Галина Геннадьевна кивала самодовольно, считая это результатом своей тренерской
работы.
Ей даже казалось, что Альбина послушалась и похудела. Она видела результат. Хотя на
самом деле все обстояло скорее наоборот. Просто Альбина каталась теперь в черных рейтузах.
А связанную бабушкой юбку-абажур тайком выбросила в мусорный бак.
- Ну, вот видишь! - Галина Геннадьевна выставляла пухлую ручку с золотыми
кольцами, как будто пок
...Закладка в соц.сетях
