Жанр: Электронное издание
MOSKWA1
... Смерчевым вдоль широкой пальмовой аллеи. На
этот раз он был не в форме, а в легком светлом костюме и в
таких же светлых сандалиях. Солнце стояло в самом зените и
светило ярко, но не слепило, грело, но не пекло. На ветвях
пальм сидели какие-то невиданной красоты птицы и пели
поистине райскими голосами.
Мы, собственно говоря, даже не шли, а летели, лишь время
от времени отталкиваясь от земли. Во всем теле я чувствовал
необыкновенную легкость, о чем и сказал Смерчеву.
- А вы не догадываетесь почему? спросил, улыбаясь,
Смерчев.
- Почему? - спросил я.
- Наши ученые изобрели устройство, сильно ослабляющее
уровень земного тяготения.
- Неужели они даже до такого додумались? - спросил я. -
А для чего же они это сделали?
- Просто так, - сказал Смерчев. - Чтобы людям было
приятно жить.
Мы летели вдоль светлых высоких зданий. Они напоминали
мне некоторые небоскребы Нью-Йорка, но были гораздо светлее
и как бы воздушнее. Все они были соединены между собою
прозрачными галереями, в которых тоже росли пальмы и
глицинии.
Всюду слышался смех детей и влюбленных.
Навстречу нам так же легко, как и мы, летели молодые и
румяные парни и девушки с одухотворенными лицами.
Девушки все до одной были в коротких теннисных юбочках, с
загорелыми и стройными ногами. Они все ели мороженое
"пломбир" и бросали на меня влюбленные взгляды, все желали
меня, и я желал тоже поговорить с ними о чем-то возвышенном.
Люди вертелись на установленных вдоль аллеи каруселях,
качались на качелях и летали по воздуху на каких-то
оранжевых лодках.
В небе парил длинный голубой транспарант, на котором было
написано
НАСЛАЖДЕНИЕ ЖИЗНЬЮ
ЕСТЬ ОСНОВНАЯ И
ЕДИНСТВЕННАЯ ОБЯЗАННОСТЬ
КАЖДОГО КОМУНЯНИНА
Мы шли уже несколько часов, а солнце по-прежнему стояло в
зените, не сдвигалось, не слепило и не пекло.
Я спросил Смерчева, что это значит, и он посмотрел на
меня с добрейшей улыбкой.
- Вы разве не поняли? Это искусственное солнце.
- Искусственное? - переспросил я.
- Да, конечно, искусственное И весь климат у нас тоже
искусственный.
Как же вам этого удалось достичь? - спросил я. - Очень
просто, - сказал Смерчев. - Это совсем просто. Весь город
покрыт колпаком из горного хрусталя.
- И что же у вас не бывает смены времен года?
- Ни смены времен года, ни смены времен суток, ничего
этого у нас не бывает. У нас всегда день и всегда лето.
- А как же люди спят при таком свете?
- А очень просто. Те, кто хочет спать, могут задернуть
шторы. Впрочем, - уточнил он, у нас люди обычно не спят.
На мой вопрос почему, Смерчев объяснил, что люди у них не
спят, потому что им жаль времени. Жизнь настолько хороша,
что они ею ежеминутно и ежесекундно Наслаждаются.
- А когда же они работают? - спросил я.
- Они никогда не работают, - был ответ.
Среди встречавшихся нам прохожих было много людей,
которых я знал по прежней своей жизни и даже при мне еще
умерших. Они дружелюбно махали мне руками, и я им тоже
помахивал, встрече с ними нисколько не удивляясь. Я
понимал, что нахожусь в раю, пусть сотворенном не Богом, а
людьми. Я понимал, что если эти люди сумели построить
искусственное солнце и ослабить земное тяготение, то ничего
удивительного нет в том, что они научились воскрешать
мертвых. Между прочим, аллея эта была одновременно похожа
на какой-то гигантский супермаркет, а по бокам ее стояли
бесконечной длины прилавки, а на них разложены и лоснились
всяких сортов колбасы, сыры, белужьи бока, разрезанная на
тонкие ломтики семга, икра красная, икра черная, икра
паюсная и баклажанная.
А еще всякие там фрукты и овощи, диковинные и
недиковинные, всякие апельсины, мандарины, артишоки,
авокадо, бананы и ананасы.
И, само собой, разные вина, коньяки, водки, воды, соки,
шипучие напитки и всевозможные сорта пива в бутылках, в
банках, в бочонках - словом, всяких товаров, как у нас в
штокдорфском супермаркете, ну, может, немножко поменьше.
Но у нас в супермаркете обычно хоть сколько-нибудь народу
бывает (иной раз по субботам и очередь скапливается человек
до шести), а тут никто ничего не берет, все идут мимо и на
прилавки даже не смотрят. Только девушки хватают по дороге
пломбир или финики и со смехом летят себе дальше.
А почему это здесь никто ничего не берет? - спросил я у
Смерчева, всем увиденным весьма потрясенный. - Денег ни у
кого, что ли, нет?
- Ну конечно же, нет, отвечал Смерчев, загадочно
улыбаясь.
- Ага, -сказал я, это дело понятное, у меня лично денег и
при социализме не было, да и при капитализме было не густо.
Эти мои слова Смерчева развеселили, и он стал смеяться,
только почему-то беззвучно. И, смеясь, вежливо мне
объяснил, что у людей денег нет, потому что они не нужны.
Здесь каждый берет, чего сколько хочет, и совершенно
бесплатно, но никто ничего не берет, потому что люди все
свои потребности уже давным- давно и полностью
удовлетворили, и от всех этих яств их просто воротит. Они
ничего другого есть не хотят, кроме пломбира и фиников.
- Значит, и я могу взять чего хочу и сколько хочу? -
поинтересовался я недоверчиво.
Смерчев отвечал утвердительно.
Тогда я приблизится к прилавку и, сначала неуверенно, а
потом все больше входя во вкус, стал набирать продукты: две
литровых бутылки шведской водки "Абсолют", палку краковской
колбасы, длинную булку, несколько штук форелей, пачку
очищенных креветок, связку бананов и какие-то банки с
паштетом, икрой, сгущенкой, зеленым горошком, спаржей и еще
с чем-то. Что-то я пихал в карманы, что-то за пазуху, уже
на руках держал я выше головы, и что-то уже валилось, а мне
все было мало и мало.
Я поднял голову, чтобы посмотреть, как бы там еще
устроить банку сгущенного молока, когда вдруг увидел Руди,
который плыл по воздуху на своем "ягуаре" и одной рукой
махал мне, а другой обнимал фройляйн Глобке.
Я тоже хотел махнуть Руди рукой и сделал такое движение,
отчего вся эта Вавилонская башня, которую я держал на руках,
рухнула, все эти банки- склянки посыпались, правда, без
всякого грохота. Я испугался и стал это все подбирать,
боясь, что меня немедленно арестуют или станут стыдить.
"Гражданин, - скажут, - как же это вам не стыдно так
варварски обращаться с народным добром".
- Да брось ты подбирать с полу! услышал я знакомый
насмешливый голос. Это негигиенично.
Я посмотрел снизу вверх и увидел перед собой Лешку
Букашева в белом костюме и без бороды. А рядом с ним,
прижимаясь к нему, стояла Жанета во всем прозрачном. Он
рассказывал ей анекдот про Вовку-морковку, а она громко и
развратно смеялась.
- А где Лео? - спросил я ее.
- А вон он, - сказала она, и я увидел Лео, который на
лавочке целовался с моей женой.
Мне стало как-то неприятно, но не очень неприятно, а
только немножко неприятно. Я слегка подпрыгнул и, паря в
воздухе, приблизился к ним.
- Ну как же тебе не стыдно, сказал я жене, - при живом-то
муже целоваться с другим! Ты же знаешь, что он от этого
даже и удовольствия никакого не получает.
- Чепуха! - сказал Зильберович голосом Симыча. -
Раньше, когда я жил при социализме, я ни от чего не получал
удовольствия, кроме твоих романов. А теперь я получаю
удовольствие от всего, кроме твоих романов.
- Вот видишь, - сказал я жене. - Он меня обижает и не
читает моих романов, а ты с ним целуешься.
Тут ко мне наклонился Смерчев и сказал шепотом.
- Классик Классикович, вы напрасно ведете себя как
отсталый собственник. У нас здесь нет собственности ни у
кого ни на что. У нас все жены принадлежат всем, и ваша
жена тоже принадлежит всему нашему обществу. Пойдем, киска,
в баню, - сказал он и, взяв мою жену на руки, поплыл с ней
куда-то в сторону.
Я кинулся за ними вдогонку, но почувствовал, что я уже не
лечу, а еле-еле бегу по какой-то пахоте, ноги мои
расползаются в раскисшей почве, а земное притяжение, видимо,
опять включилось на полную мощность.
Смерчев с моей женой на руках летел над землей, а я уже
даже не бежал, а плыл по какой-то грязи, но все-таки
постепенно их догонял, когда передо мною появился отец
Звездоний в длинной ночной рубашке и со свечою в руке.
- Никакого Бога нет, - сказал он тихо. Есть только
Гениалиссимус, один Гениалиссимус, и никого, кроме
Гениалиссимуса.
- Пошел ты со своим Гениалиссимусом! - сказал я, пытаясь
сдвинуть его со своего пути.
Но он не сдвигался и, приближая ко мне свое лицо, тряс
жидкой своей бороденкой, подмигивал, скалился. Я никак не
мог его обогнуть, а жена моя улетала все дальше и дальше со
Смерчевым, и тогда в полном отчаянии я притянул Звездония за
бороду, укусил в нос и проснулся с подушкой в зубах.
ПРОБУЖДЕНИЕ
Проснувшись, я долго еще грыз эту подушку, пока не
опомнился. Придя немного в себя, огляделся. Вокруг меня
было темно и тихо, тихо и темно. Темно, хоть глаз выколи.
Я перевернулся на спину и стал думать. Господи, ну что ж
это в самом деле такое? Почему, когда мне снится родина, со
мной на ней происходит всегда что-то нехорошее, неприятное,
от чего я хочу бежать и просыпаюсь в поту?
Мне было так не по себе, что я решил разбудить жену и
спросить, что сей сон мог бы значить. Жена моя большой
толкователь снов и вообще верит, что снов бессмысленных не
бывает, что они всегда несут нам какое-то сообщение, которое
надо только правильно разгадать.
Я протянул руку и пошарил рядом с собой, но там никого не
оказалось. Я хотел было удивиться, что это такое, почему
среди ночи ее нет со мной, куда она могла деться?
Но тут же я кое-что вспомнил и сам себе не поверил.
"Чепуха, - сказал я себе самому. Все это чистая чепуха,
ничего подобного не было и быть не могло. Я лежу в
Штокдорфе на своей собственной кровати, там окно, там свет
пробивается из-за шторы. Сейчас я откину штору и увижу свой
двор, три кривых березки возле забора и петуха, который
разгуливает по двору"
Я подошел к окну, отдернул штору и увидел перед собой
площадь Революции и памятник Карлу Марксу Правда, узнать
Маркса было довольно трудно. За шестьдесят лет моего
отсутствия голуби его голову так обработали, что она
казалась совсем седой.
Прямо через дорогу от Маркса, в скверике у Большого
театра, стоял во весь рост другой бородач в военной форме и
с перчатками в руках, это был, конечно, Гениалиссимус.
Здание Большого театра чем-то меня удивило. Я даже не сразу
понял, чем именно, а потом сообразил на его фронтоне
отсутствовали кони, как будто их никогда там не бывало.
Солнце стояло уже высоко.
По проспекту Маркса, окутанные клубами дыма и пара,
катили разных размеров машины, а по тротуарам плыла толпа
людей в укороченных военных одеждах. Мало кто из них шел с
пустыми руками. Почти все они несли в руках или на плечах
или волокли по земле какие-то предметы.
Кажется, я неплохо выспался и отдохнул. Теперь можно
было выйти, прогуляться и посмотреть, что же собой
представляет этот город через шестьдесят лет после моего
отъезда.
Я быстро оделся, заскочил в ванную. К горячему крану
была привязана табличка: "Потребности в горячей воде
временно не удовлетворяются". Я ополоснулся холодной водой
и выглянул в коридор Пожилая дежурная спала, положив голову
на тумбочку. На полу валялась уроненная ею книга. Я поднял
книгу и посмотрел название. Книга называлась: "Вопросы
любви и пола". Автором этого сочинения был сам
Гениалиссимус. Я осторожно положил книгу на тумбочку и,
стараясь ступать как можно мягче, пошел к лифту.
Лифт, однако, был закрыт на большой висячий замок. Рядом
с замком к сетке лифта была привязана шпагатом картонная
табличка: "Спускоподъемные потребности временно не
удовлетворяются".
Я нашел лестницу и с ее помощью удовлетворил свою
спускную потребность. Очевидно, лестница была неглавная,
потому что я попал не на улицу, а во двор.
ДЛИННОШТАННЫЙ
Я предвкушал глоток свежего воздуха, но в нос мне шибанул
запах, от которого я чуть не свалился с ног. Не буду
описывать подробно, но пахло, как в давно не чищенном, но
часто употребляемом нужнике.
Во дворе змеей вилась длинная очередь к темно-зеленому
киоску, и военные обоего пола, в основном нижние чины,
дышали друг другу в затылки, держа в руках пластмассовые
бидончики, старые кастрюли и ночные горшки.
Над крышей киоска был водружен плакат в грубо сколоченной
раме. Плакат изображал рабочего с лицом, выражавшим
уверенный оптимизм. В мускулистой руке рабочий держал
огромный горшок. Текст под плакатом гласил:
КТО СДАЕТ ПРОДУКТ ВТОРИЧНЫЙ, ТОТ СНАБЖАЕТСЯ ОТЛИЧНО
- Что дают? - спросил я у коротконогой тетеньки, только
что отошедшей с бидончиком от киоска. В ушах у нее висели
большие пластмассовые кольца.
- Не дают, а сдают, - сказала она, оглядев меня с ног до
головы слишком подробно.
- А что сдают? - спросил я.
- Как это, чего сдают? - удивилась она моему непониманию.
Говно сдают, чего же еще?
Я подумал, что она шутит, но, учитывая запах, к которому
постепенно начинал привыкать, рабочего на плакате и общий
вид очереди, склонился к тому, что она говорит всерьез.
- А для чего это сдают? - спросил я неосмотрительно.
- Как это для чего сдают? - закричала она дурным
голосом. - Ты что, дядя, тронулся, что ли? Не знает, для
чего сдают! А еще штаны надел длинные. Надо ж, распутство
какое! А еще про молодежь говорят, что они, мол,
такие-сякие. Какими ж им быть, когда старшие им такой
пример подают!
- Точно! - приблизился сутуловатый мужчина лет примерно
пятидесяти. - Я тоже смотрю, он вроде как-то одет не
по-нашему.
Тут еще освободившийся народ подвалил, а некоторые и с
хвоста очереди тоже приблизились. Все выражали недовольство
моим любопытством и длинными штанами и даже склонялись к
тому, чтобы по шее накостылять. Но тетка выразила мнение,
что хотя по шее накостылять и стоит, но все же лучше свести
меня просто в БЕЗО.
- Да что вы, граждане! - закричал я громко. - Причем
тут БЕЗО и зачем БЕЗО? Ну не понимаю я в вашей жизни
чего-то, так я же в этом не виноват. Я только что приехал и
вообще вроде как иностранец.
Из толпы кто-то выкрикнул, что если иностранец, тем более
надо в БЕЗО, но другими призыв поддержан не был, и толпа
вокруг меня при слове "иностранец" стала рассасываться.
Только тетка с кольцами успокоиться не могла и пыталась
вернуть народ, уверяя, что я вовсе не иностранец.
- Я по-иностранному понимаю! - обращалась она к
примолкшей очереди. - Иностранцы говорят "битте-дритте", а
он точно по-нашему говорит.
Пока очередь обдумывала ее слова, я, не дожидаясь
худшего, бочком-бочком оторвался и через проходной двор
выкатился на улицу, которая когда-то называлась Никольской,
а потом улицей 25 Октября. Я был очень горд, что сразу
узнал эту улицу. Я поднял глаза на угол ближайшего дома,
чтобы убедиться в своей правоте, и просто остолбенел. На
табличке, приколоченной к стене, белым по синему было
написано: "Улица имени писателя Карцева"! Несмотря даже на
сердечную встречу, которой накануне растрогали меня
комуняне, я все-таки не мог поверить, что мои заслуги
потомками оценены столь высоко. Я даже подумал, что, может
быть, это всего лишь чья-то неуместная шутка и табличка с
моим именем висит на одном- единственном доме. Но, пройдя
улицу до самой Красной площади, я увидел такие же таблички и
на всех других зданиях. Я был очень горд и одновременно
настроен воинственно. У меня даже возникла идея вернуться к
месту приемки продукта вторичного, разыскать ту мерзкую
тетку, которая понимает по-иностранному, притащить сюда и
показать ей, на кого она нападала со своими идиотскими
подозрениями. Впрочем, будучи ленивым и незлопамятным, я
тут же эту идею оставил. Тем более, что меня ожидали новые
впечатления.
Если бы я подробно описал свои чувства, увидев то, что
попалось мне на пути в первый день моего пребывания в
Москорепе, мне пришлось бы слишком часто утверждать, что я
был удивлен, изумлен, поражен, потрясен, ошеломлен и так
далее. И в самом деле, представьте себе, что вы выходите на
Красную площадь и не находите на ней ни собора Василия
Блаженного, ни мавзолея Ленина, ни даже памятника Минину и
Пожарскому. Есть только ГУМ, Исторический музей. Лобное
место, статуя Гениалиссимуса и Спасская башня. Причем
звезда на башне не рубиновая, а жестяная или слепленная из
пластмассы. И часы показывают половину двенадцатого, хотя
на самом деле еще только без четверти восемь. Приглядевшись
к часам, я понял, что они стоят.
Я остановил какого-то комсора, который вез на тачке мешок
с опилками, и спросил, куда подевалось все, что здесь было.
Тот удивился моему вопросу, оглядел меня с ног до головы и
особенно долго разглядывал мои брюки. А потом спросил, из
какого кольца я приехал. Уклоняясь от прямого ответа, я
сказал, что я латыш.
- Оно и видно, - сказал комсор. - Акцент сразу
чувствуется.
К моему удовольствию, он оказался (что, как я потом
заметил, редко бывает у комунян) довольно осведомлен и
словоохотлив. Оглядываясь по сторонам, он объяснил мне, что
все эти вещи, о которых я спрашивал, еще во времена
существования денег были проданы американцам не то
коррупционистами, не то реформистами.
- Как? - закричал я. - Неужели эти враги народа даже
мавзолей Ленина продали?
- Тише! - он приложил палец к губам, но прежде, чем
сбежать, шепотом сказал, что не только мавзолей, а и того,
кто в нем лежал, тоже продали какому-то нефтяному магнату,
который скупает мумии по всему свету и уже собрал коллекцию,
в которую, кроме Владимира Ильича, входят Мао Цзэдун,
Георгий Димитров и четыре египетских фараона.
Я хотел спросить, что за магнат и как его фамилия, но
человек вдруг чего-то испугался и, подхватив тачку, быстро
покатил ее в сторону здания, где раньше помещалась гостиница
"Москва". Пожав плечами, я пошел в ту же сторону,
намереваясь выйти к Большому театру, перед которым я еще из
окна гостиницы видел заинтересовавший меня памятник
Гениалиссимусу.
Несмотря на то что основная толпа рабочих и служащих,
видимо, уже схлынула, на проспекте Маркса (кстати, он и
сейчас назывался так же) людей было еще препорядочно. Как и
во сне, многие из них казались мне похожими на кого-то из
моих прежних знакомых. Иногда даже настолько похожими, что
я чуть ли не кидался к ним с распростертыми объятиями, но
потом тут же приходил в себя и вспоминал, что своих знакомых
я могу найти (если повезет) только на кладбищах.
Как я заметил еще из окна, каждый из них что-то нес. Кто
горшок, кто авоську, кто кошелку. Один комсор таранил перед
собой старый телевизор без экрана, другой сгибался под
тяжестью мешка с углем, а какая-то дама передвигалась, держа
на голове полосатый матрас с желтыми пятнами и торчащей из
дыр соломой. Тут же, обгоняя прохожих, бежали дети
школьного возраста. За плечами у них были ранцы, а в руках
метелки, которыми они дружно махали, поднимая такую пыль,
что дышать было нечем.
Не выдержав, я ухватил одного из школьников за шкирку.
Ты что, сказал я, - негодяй, бегаешь тут с веником и
пылищу поднимаешь?
- А чего же мне делать? - пытаясь вырваться, заорал он
плаксиво. - Я в предкомоб тороплюсь, а до занятий осталось
десять минут.
- Ну и беги себе, занимайся, - сказал я. - А пылищу
гонять нечего. На то дворники есть.
- Кто? - удивился мальчишка. - Какие еще дворники?
Я понял, что, видимо, опять попадаю впросак.
- Обыкновенные дворники, - пробурчал я, но мальчишку
отпустил и приблизился к площади Свердлова, которая теперь
называлась площадью имени Четырех Подвигов Гениалиссимуса.
Пластмассовое изваяние свершителя четырех подвигов
возвышалось посреди площади. Это был памятник высотой метра
примерно в три с половиной, не считая постамента.
Гениалиссимус стоял в хорошо начищенных сапогах и шинели,
распахнутой скульптором, вероятно, для того, чтобы открыть
зрителю многочисленные ордена, которыми была украшена
широкая грудь монумента. Как бы похлопывая по правому
голенищу перчатками, Гениалиссимус с доброй улыбкой смотрел
на проспект, на движение паровиков и на застывшего на другой
стороне Карла Маркса. Я обошел статую вокруг, попробовал
сосчитать ордена на ее груди, досчитал до ста сорока с
чем-то, а потом сбился, махнул рукой и пошел по улице,
которая в мои времена называлась Пушкинской, а теперь имени
Предварительных Замыслов Гениалиссимуса.
Уже во время этой первой своей прогулки я заметил, что
наряду с проспектами, улицами, переулками и проездами,
сохранившими свои прежние названия, появилось много
названий, отражавших новейшие достижения комунян, и очень
много посвященных тем или иным сторонам деятельности
Гениалиссимуса. Поэтому я даже не очень удивился,
обнаружив, что бывшая Пушкинская площадь теперь называется
площадью имени Литературных Дарований Гениалиссимуса. И
памятник на площади стоял, естественно, не Пушкину, а
Гениалиссимусу. Пушкин там, впрочем, тоже был.
Здешний пластмассовый Гениалиссимус был, я думаю, такого
же калибра, что и тот, перед Большим театром, но в летной
форме и без перчаток. В левой руке он держал пластмассовую
книгу, на которой можно было прочесть слово: "Избранное".
Правая рука автора книги покоилась на курчавой голове юноши
Пушкина, который был совершенно лилипутского роста, но
другие лилипуты, составлявшие групповой портрет, были еще
меньше. Из других представителей предварительной литературы
все-таки выделялись Гоголь, Лермонтов, Грибоедов, Толстой,
Достоевский и всякие другие из более поздних времен. Мне
приятно сообщить, что себя в этой группе я тоже нашел. Я
стоял сзади Гениалиссимуса, держась одной рукой за его левое
голенище. Не найдя среди лилипутов Карнавалова, я еще раз
убедился, что в двадцать первом веке его никто уже даже не
знает. Одного бородача размером не больше полевой мыши я
обнаружил в группе предварительных писателей моего времени,
но это был явно не Карнавалов, а, скорее всего, профессор
Синявский.
Обойдя памятник, я оказался вновь перед носками
Гениалиссимуса и на пьедестале прочел давно знакомые мне
слова: "Я лиру посвятил народу своему".
В это время на площади остановился большой красный
паробус. Из него вывалила целая орда мальчиков и девочек во
главе с женщиной с погонами лейтенанта. Дети тут же начали
кричать и толкаться, но женщина (я понял, что она была их
учительницей), отойдя чуть-чуть вбок, вытянула в сторону
правую руку и скомандовала В две шеренги становись!
Дети дисциплинированно построились, подравнялись,
вытянулись по команде "смирно" и расслабились по команде
"вольно".
- Итак, дети, сказала учительница, - перед вами памятник
нашему любимому вождю, учителю, отцу всех детей и другу
всего прогрессивного человечества Гениалиссимусу Памятник
выполнен из высококачественной пластмассы коллективом
Краснознаменного отряда народных коммунистических
скульпторов и одобрен Редакционной Комиссией и Верховным
Пятиугольником Иванов, сколько всего в Москве памятников
Гениалиссимусу? Сто восемьдесят четыре! выкрикнул Иванов.
Правильно! Сто восемьдесят четыре. И сто восемьдесят пятый
сейчас воздвигается на Ленинских горах имени Гениалиссимуса.
Все имеющиеся памятники нашему любимому вождю отражают те
или иные стороны его гениальности. Один памятник воздвигнут
ему как гениальному революционеру, другой как гениальному
теоретику научного коммунизма, третий как гениальному
практику и так далее. Настоящий памятник воздвигнут в честь
его гениального литературного дарования. Семенова, из
скольких томов состоит собрание сочинений Гениалиссимуса?
- Из шестисот шестнадцати, - охотно отвечала Семенова.
- Неправильно. Вчера вышли еще два новых тома. Комков,
перестань вертеться. Так вот, дети, этот памятник
представляет собой скульптурную группу, центральной фигурой
которой является сам Гениалиссимус. Второстепенные фигуры
это его литературные предшественники, представители
предварительной литературы. Причем, что интересно, каждая
фигура предварительного автора выполнена в строгом
соответствии масштаба дарования данного автора с масштабом
дарования Гениалиссимуса.
Услышав такое, я еще раз забежал на спину Гениалиссимуса
и опять нашел там свою жалкую фигурку. В общем, я был
разочарован. Отношение моей массы к массе Гениалиссимуса
было для меня, честно скажу, не очень-то лестным.
Вернувшись назад (то есть вперед), я стал дальше слушать
учительницу и извлек много полезных сведений. Я узнал, что
общая масса всех предварительных писателей в сумме равна
массе одного Гениалиссимуса. Кроме того, Гениалиссимус
представляет собой как бы могучее дерево, выросшее из
отживших свое побегов. Как дерево влагу, Гениалиссимус
впитал в себя и переработал все лучшее, что было создано
предварительной литературой, после чего потребность в
последней совершенно отпала
- В самом деле, сказала учительница, - возьмите хотя бы
эти слова, которые высечены на пьедестале: "Я лиру посвятил
народу своему". Кто из предварительных писателей мог бы
сказать так просто, так скромно и гениально?
- Пушкин мог бы сказать, неожиданно для самого себя
ляпнул я
Кто-то из детей хихикнул, но тут же смолк. Учительница
недобрым взглядом окинула меня с ног до головы и повернулась
к ученикам.
- Дети, быстро в машину! Сейчас мы поедем осматривать
памятник имени Научных Открытий Гениалиссимуса.
Дети один за другим влетели в паробус, как пчелы в улей.
Прежде чем нырнуть за ними, учительница повернулась ко
мне, еще раз осмотрела меня с ног до головы.
- А вам, длинноштанный, выговорила она очень четко, - я
бы посоветовала держать язык за зубами.
И, слегка вихляя выпирающим из-под короткой юбки задом,
скрылась в паробусе.
Я посмотрел на свои брюки и опять не понял, чем они
здешним людям не нравятся Брюки как брюки. Очень даже
приличные. Если им хочется ходить в коротких штанах, я не
возражаю, но что они ко мне пристают?
СВИНИНА ВЕГЕТАРИАНСКАЯ
Тут я почувствовал, что проголодался, и стал смотреть
вокруг себя, где бы можно было подзакусить. На другой
стороне улицы я увидел заведение, дверь которого все время
хлопала, потому что люди входили и выходили. В этом доме,
между прочим, когда-то была пивная, а потом кафе-молочная, и
сейчас в нем, кажется, находилось что-то подобное.
Высоко под крышей дома я увидел изображение уже знакомого
мне рабочего, который в одной мускулистой руке дер
...Закладка в соц.сетях
