Жанр: Электронное издание
MOSKWA1
...ником
Гениалиссимуса на Земле. Слушайте, вы уж, пожалуйста, с ним
не спорьте. Что он будет предлагать, на все соглашайтесь.
В крайнем случае потом мы что-нибудь отобьем. А ну-ка, я на
вас посмотрю Вид у вас, конечно, так себе. Ну, да ладно.
Поправьте воротничок и пойдем. А ты подожди нас здесь, -
сказал он Дзержину.
НАМЕСТНИК ГЕНИАЛИССИМУСА
Мы опять шли по каким-то залам и переходам. Автоматчики
вытягивались в струнку, щелкали каблуками и брали на караул.
Секретарем у председателя Редакционной Комиссии был
пожилой генерал-полковник. Но суетился он, как сержант.
- Ага, это вы! - сказал он, нервно суя мне руку.
Горизонт Тимофеич как раз после процедуры, так что он может
с вами поговорить. Прошу вас.
Открыв дверь в кабинет, он первым туда вошел, но тут же
остановился, пропуская нас с Берием Ильичем. Наконец-то
первый раз в Москорепе я увидел старого человека! Да еще
какого!
Он сидел в инвалидном кресле не за столом, а почти
посреди кабинета. Из-под кресла выходили, тянулись к задней
стене и уходили в нее два - желтый и красный Шланга.
Старик, сидевший в кресле, представлял собой полную
развалину голова набок, язык вывалился, руки висели, как
плети. Из левого уха у него торчал толстый провод с
микрофоном в виде рожка. Старик, кажется, спал. Но как
только мы вошли, стоявшая рядом с ним медицинская сестра
воткнула ему прямо сквозь брюки шприц. Он дернулся,
проснулся, хотел выпрямить голову, но она упала на другую
сторону. Глаза, однако, остались почти открытыми.
- Кто такие? - спросил он, разглядывая нас всех
недовольно.
Маршал живо подкатился к нему, схватил рожок и, приложив
его к губам, почтительно сообщил:
- По вашему приказанию Классика к вам привел.
- Ага, - сказал Горизонт, еле ворочая языком - Клафика.
Ну, подойди, Клафик, подойди-ка фюда.
Я приблизился и взял из рук маршала рожок.
- Здравствуйте! - прокричал я в рожок.
- А нифего, - прошамкал председатель, - нифего фебя
фуфствую. Видифь, у меня тут два фланга. По волтому
первифный продукт подается, а по крафному вторифный
отфафываетфя, так что органивм действует. - Он хотел опять
поднять голову и даже достиг в этом некоторого успеха, но не
успел удержать ее, и она упала на грудь. Впрочем, сестра
приблизилась к нему сзади, поставила голову вертикально и
осталась ее придерживать.
Кажется, старик оживал все больше. В глазах его даже
появилось что-то вроде любопытства ко мне.
- Так вот ты какой! сказал он с видимым одобрением. -
Хороф, хороф. И фколько тебе годов-то?
- Скоро сто будет, Ваше Высокопревосходительство! -
прокричал я в рожок.
- Молодой ефе, - заметил председатель. - А мне вот уве
фто фетыре, а тове ефе нифего. А фто это ты в таком фине
ходифь?
Я осмотрел быстро свою одежду.
- Если вы фином называете мои штаны, Ваше
Высокопревосходительство, то я тут совсем ни при чем. Такие
выдали. А я-то приехал в хороших штанах, в нормальных.
- Да что вы такое говорите! - сердито зашептал
генерал-полковник. Горизонт Тимофеевич говорит не "в фине",
а "в чине".
- Да, - сказал Горизонт Тимофеевич Берию Ильичу, - надо
его повыфить, он вфе- таки наф клафик.
- Будет исполнено! прокричал Взрослый в рожок. - Майора
ему дадим. Или даже полковника.
- Вафем полковника, - сказал Горизонт. Генерала. Ты,
крафавица, - попытался он поднять глаза к сестре. -
Головку-то мою так не дервы. Когда я киваю, ты ее немнофко
так отпуфкай.
Но сестра на него не понадеялась и сама покачала его
головой.
- Хорофо, - одобрил ее действия председатель. - Хватит.
Знафит, ты фоглафен убрать там вфяких Фимов и таких вот
профих?
Не зная, о чем он говорит, я оглянулся на Взрослого и
увидел, что тот мне оживленно подмигивает. Я опять ничего
не понял и кивнул головой.
- Ну и правильно, - сказал председатель, и сестра
покивала его головой. - И хорофо. Вфе лифнее надо вфегда
убирать, а не лифнее... - не договорив фразы, он заснул,
вывалил снова язык, и сестра положила его голову набок.
Я посмотрел на маршала, тот на генерал-полковника,
генерал развел руками и сказал:
- Это все! Горизонт Тимофеевич дал указание и теперь
отдыхает.
Сестра взяла кресло за спинку и, подбирая шланги,
покатила его в глубь кабинета. А мы трое, ступая на носках,
вышли в приемную.
КНИГА, КОТОРУЮ Я НЕ ПИСАЛ
- Уфф! - выдохнул из себя Берий Ильич и вопросительно
посмотрел на генерал- полковника.
- Все хорошо, - улыбнулся тот. - Горизонт Тимофеевич был
в очень хорошем настроении и замечаний сделал немного.
- Да, конечно, - согласился маршал. - Замечания вполне
приемлемые.
То же самое он сказал и Дзержину, который встретил нас
вопросом: "Ну как?"
- Так что вы все поняли? - спросил он меня. -
Требования совсем небольшие: побольше снов, поменьше
ненужной реальности и никаких Симов. Согласны?
- Нет! - сказал я.
- Как?! - подпрыгнул маршал, а Дзержин схватился за
карман.
Впрочем, тут же руку он отпустил, приблизился ко мне и
нежно сказал:
- Соглашайтесь, дорогуша, здесь не принято не
соглашаться.
Я занервничал и схватился за голову.
- Слушайте, - закричал я. - Что вы ко мне пристаете?
Что и где я должен поправить? О каком романе вы говорите?
О каком Симе? Если вы имеете в виду Карнавалова, то я с ним
был знаком и даже ездил к нему в Торонто. Но взглядов его я
никогда не разделял и письмо его нынешним вождям выбросил на
помойку.
- Это мы знаем, - улыбнулся маршал и переглянулся с
Дзержином. - А теперь выбросьте и его самого.
- Откуда? - спросил я.
- Из романа, дорогуша, - улыбнулся Дзержин.
- Да из какого романа? - спросил я устало. Вы
понимаете, что я никогда никаких романов о Карнавалове не
писал.
Я опустился в кресло и достал сигарету. Мои руки
дрожали, и, когда я прикуривал, я никак не мог спичкой
попасть в коробок. Между тем в кабинете установилось
какое-то странное, тяжелое и зловещее, я бы сказал,
молчание.
Ну хорошо, - сказал наконец Берий Ильич. - Вы так
взволнованно и так убедительно говорили, что я вам почти
поверил. Но есть же все-таки факты. А факты, как говорят,
упрямая вещь. Хорошо. Ладно. Сейчас мне придется вам
кое-то предъявить.
Он тяжело поднялся, подошел к сейфу и, загораживаясь от
меня плечом, стал крутить замок с шифром.
- А у Вас, Берий Ильич, - развязно сказал Дзержин, -
сейф, я вижу, ну точно, словно в Швейцарском банке.
- Так он швейцарский и есть, отозвался маршал. Тут даже
и написано: "Маде ин Швейцария".
Сейф открылся. Маршал там шуровал что-то довольно долго,
наконец достал какую-то книгу в темной обложке и выложил
передо мной:
- Узнаете?
Я взял в руки книгу и стал ее разглядывать. Прочел
название, перевел потом взгляд на фамилию автора и увидел,
что там стоит моя собственная фамилия.
В этом не было бы ничего удивительного. Каждому автору
приходится иногда держать в руках книги, которые он написал.
Но в том-то и дело, что я, как мне помнилось, никогда ничего
подобного не писал.
Ну и что вы скажете? услышал я голос маршала.
- Минуточку, - сказал я.
Я осмотрел суперобложку, перевернул титульный лист,
прочел выходные данные. Там стоял год 1986. А я уехал из
Штокдорфа в восемьдесят втором. А в восемьдесят шестом я
еще фактически даже не жил.
Это какая-то несуразица, пробормотал я и заглянул в
начало книги. Там я нашел описание своего разговора с Руди,
посещения фройляйн Глобке, похищения меня арабами, встречи с
Букашевым. Все подробно и достоверно и, главное, написано в
моей собственной манере. Я ничего не мог понять. Я готов
был представить, что за шестьдесят лет кто-то мог изучить
все подробности и на основании донесений агентов и других
архивных данных сочинить какой-нибудь подобный роман. Но
чтобы кому-то удалось настолько проникнуть в мои мысли и так
подражать моему стилю, в это уж я поверить не мог никак,
потому что, между нами говоря, мой стиль просто неподражаем.
Я заглянул в середину книги, и в глаза мне бросилась
глава, которая называлась: "Новое о Симе".
- Интересно? - заглянул через мое плечо маршал.
Минуточку, - сказал я и с возрастающим интересом прочел
эту, в общем-то небольшую, главу.
НОВОЕ О СИМЕ
Я-то думал, что я знал все о Сим Симыче, а оказывается,
чего-то существенного как раз и не знал.
Оказывается, за время моего отсутствия в двадцатом веке
он, на время оторвавшись от "Большой зоны", накатал четыре
глыбы мемуаров под названием "СИМ".
В той самой книге, которую маршал Взрослый предложил мне
как мою собственную, было сказано, что я якобы все эти
четыре глыбы читал (во что, впрочем, мне самому поверить
трудно), причем прочел я их, с одной стороны, задолго до
того, как побывал в Москорепе, а с другой стороны, после
того, как оттуда вернулся. Вот говорят, что писатель не
должен читателю все объяснять и разжевывать. Он должен
оставить читателю возможность самому потрудиться, попотеть и
самому домыслить то, до чего он, писатель, сам не додумался.
Если это так, вот вы и додумайте, как это могло получиться,
что я читал собственную книгу до того, как написал ее. Да,
если хотите, сами это все и обдумывайте, а у меня уже и так
от всего этого голова кругом идет. Поэтому я просто
перескажу то, что мне удалось прочесть в кабинете Берия
Ильича.
Там сказано, что первая глава первой глыбы симовских
мемуаров начинается с описания обыкновенного утра
обыкновенного советского мальчика, у которого папа сидит в
тюрьме, мама носит папе передачу, а мальчик в это время
ходит в школу, возвращается домой и учит уроки. Мальчик
учится в третьем классе и никак не может понять, за что же
посадили его папу, бывшего балтийского моряка, комиссара с
крейсера "Аврора", а впоследствии народного комиссара
высшего образования. И хотя эти события очень ранят детскую
душу, но учиться все-таки нужно. В тот день ввиду
отсутствия мамы юный Сим пообедал один и сел за уроки. По
литературе им как раз задали выучить новое народное
стихотворение:
На дубу зеленом, да на том просторе
Два сокола ясных вели разговоры.
А соколов этих люди все узнали:
Первый сокол-Ленин,
Второй сокол-Сталин...
Сим про себя говорит, что у него уже и тогда была
феноменальная память. И даже это заглотное стихотворение он
очень быстро выучил, но тут же задумался, поскольку, с
детства обладая острым критическим отношением к
действительности, никак не мог себе представить Ленина и
Сталина, сидящих на дубу, как птицы.
И в тот момент, когда он подвергал критическому анализу
это стихотворение, в дверь постучали. Сим открыл и увидел
на пороге страшного, грязного, оборванного, заросшего
спутанной бородой странника с котомкой за плечами. Странник
попросил воды, а напившись и смахнув с бороды капли,
посмотрел пристально и спросил:
- Как тебя звать, малец?
Сим ответил:
- Сим.
- Правильно, - сказал странник. - Сим. Так вот,
послушай меня и запомни, вьюнош, что я тебе скажу: быть
тебе царем на Руси. Будешь ты Сим Первый.
С этими словами странник исчез, словно испарился.
Сим, по его собственному признанию, был мальчик
впечатлительный, и слова, сказанные странником, произвели в
душе его очень глубокое смущение.
Оставшись один, он опять пытался учить те же стихи, но
они больше не лезли в голову. В голову лезли, наоборот,
самые неожиданные и довольно даже странные для пионера
мысли.
А соколов этих люди все узнали:
Первый сокол-Ленин,
Второй сокол-Сталин...
- А третий сокол - я! - вдруг сам себе сказал Сим и, как
сам же пишет, тут же возбудился от острого предчувствия
своей необычайной судьбы.
Он поведал о необыкновенном старце матери. Удрученная
тем, что опять не приняли передачу, она вроде бы сначала
пропустила его рассказ мимо ушей, а потом насторожилась,
попросила повторить все сначала и долго выспрашивала, что за
старец, да как выглядел, да в чем одет. Она обругала Сима
за излишнюю доверчивость, велела впредь всегда спрашивать,
кто стучит, и никогда не открывать дверь незнакомцам.
- Мама, - спросил Сим, - а почему он сказал, что я буду
царем?
- Мало ли сумасшедших ходит, - сказала мать. - Что им в
голову придет, то и лепят. Головы малолеткам задуривают.
Дать бы им каждому по пятьдесят восьмой статье.
Но в ту же ночь, взяв с него ужасную клятву, она открыла
ему тайну его необыкновенного происхождения.
... Тайна эта заключалась в том, что Сим Глебыч
Карнавалов не был отцом Сим Симыча. Его истинным отцом был
Николай Александрович Романов, император и самодержец
Всероссийский...
Мать Сим Симыча Екатерина Петровна рассказала ему, что
как раз перед самой революцией, в то время как ее муж
комиссарил на крейсере "Аврора", она работала прачкой в
Зимнем дворце и там у нее состоялась интимная встреча с
самодержцем. Причем царь пошел на это не из каких-то там
распутных соображений, а исключительно ради сохранения
Российской короны. Он чувствовал, что скоро так или иначе
грянет революция, а наследник тяжело болен и вообще будущее
туманно. Поэтому император по соглашению со своей супругой
Алике решился на такой необычный шаг. И в ночь их тайного
свидания христом-богом молил Екатерину Петровну, если
Господь пошлет мальчика, хранить его как зеницу ока и только
в нужный час, когда будет знак свыше, открыть ему, кто он
есть на самом деле.
Пока я читал, оба деятеля БЕЗО, Берий и Дзержин,
заглядывали мне через плечо, следили за моей реакцией и
проявляли очень большое нетерпение. И как только я оторвал
голову на секунду, чтобы осмыслить прочитанное, Берий, не
давая мне опомниться, тут же меня спросил, что я обо всем
этом думаю.
- Это какой-то бред, - сказал я.
- Правда? - переспросил быстро Берий Ильич. - Правда,
бред? Вы так думаете? Почему?
- Да по всему, - сказал я. - Возьмите хотя бы сроки.
Симыч родился в двадцать шестом году. Я не знаю, может
быть, некоторых гениев вынашивают не девять месяцев, а
девять лет, тогда, конечно... Но, правду сказать, я
вообще-то не совсем понимаю, почему утверждения Карнавалова
вас так смущают. Ведь то, что он говорит, это просто
абсурд.
- Вот именно что абсурд, - согласился маршал. - Но дело
в том, что, как показывает исторический опыт, именно
абсурдные или даже, сказать точнее, идиотские идеи как раз
легче всего овладевают умами масс. И поэтому это Сим...
Кстати, вы случайно не знаете, почему у него такое странное
имя?
Это я как раз случайно знал, потому что историю
происхождения его имени слышал от самого Сим Симыча личными
своими ушами. Дело в том, что его настоящего отца соратники
тоже звали Симом, хотя полное имя его было Симеон. А если с
отчеством, то Симеон Глебович. Но ему нравилось, когда его
звали Симом. И сына решил так назвать. А когда его
спросили, что же это имя может означать, он сказал:
- Это очень просто. Сим-это значит Симирный
Интернационал Молодежи.
Кто-то ему сказал:
- Глебыч, так не идет. Интернационал не симирный, а
всемирный. Ты должен в таком случае назвать своего сына
Вим.
Он сказал:
- Нет, Сим. Пусть тогда это будет: Смерть
Иксплуататорам Мира.
Ему сказали, не ик-, а эксплуататорам, тогда ты должен
назвать своего сына Сэм. Карнавалов решительно отверг:
нет, говорит, Сэм - имя буржуазное, пусть все равно будет
Сим.
- Это он вам сам говорил? спросил маршал.
- Конечно, сам. И не один раз.
- А вы не могли бы рассказать об это публично? - спросил
Дзержин, до того долго молчавший.
- Почему бы нет? Если вы мне организуете встречу с
читателями.
- Ну конечно, организуем, - перебил маршал. Как вы
видите, мы именно этим и занимаемся. Именно для этого
создан Юбилейный комитет, проводится массовая кампания и
даже готовится к изданию этот вот ваш роман. В празднике
примут участие лучшие люди нашей республики, выдающиеся
артисты прочтут отрывки из ваших произведений, а также,
может быть, что-нибудь станцуют и споют. Может быть, даже,
- он лукаво сощурился, - исполнят какую-нибудь вашу любимую
украинскую песню. Но у нас есть к вам просьба, и на том же
настаивает Редакционная Комиссия, чтобы вы вычеркнули этого
вашего Сима. Он нисколько вашу книгу не украшает, а
напротив, даже делает ее такой, знаете, неуклюжей,
тяжеловесной. Вычеркните его, и все. Что вы думаете об
этом?
Правду сказать, я об этом вообще ничего не думал. Потому
что, кроме главы "Новое о Симе", ничего еще не читал.
Я думал, что они, естественно, предложат мне сразу
прочесть всю книгу, но они как-то засмущались, и по
некоторым высказываниям маршала я понял, что они боятся
давать мне мою собственную книгу, потому что, прочтя ее, я
могу попасть под ее влияние. Правда, Дзержин тут же
сообразил и сказал маршалу, что если я книгу прочту, попаду
под влияние, но потом исправлю и опять прочту, то в
результате я в конце концов попаду под благотворное влияние
исправленной книги, а это хорошо.
Маршал подумал и сказал, что Дзержин, пожалуй, прав,
возможно, мне даже стоит дать прочитать мою книгу, и он
попробует этого добиться. Может быть, ему удастся пробить
этот вопрос через Верховный Пятиугольник, уговорить
Редакционную Комиссию, ради этого он готов еще раз добиться
приема у Горизонта Тимофеевича.
Ну что вы! сказал я. - Ну зачем же лишний раз тревожить
старого человека из-за такой ерунды? Почему вы не можете
без всяких пятиугольников и комиссий просто дать мне эту
книжку хотя бы на одну ночь? Я прочту и сразу же вам верну.
Маршал посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
Странный вы человек, сказал он, подумав. Это же печатное
слово. У вас даже допуска нет... - Какая-то мысль
пробежала по его лицу. - Слушай, Сиромахин, - обратился он
к Дзержину Гавриловичу, - зайди-ка к Матюхину. Он зачем-то
хотел тебя видеть.
- Матюхин - меня? - Дзержин посмотрел на маршала с
сомнением.
- Зайди, зайди, - повторил тот нетерпеливо.
Дзержин вышел, и с маршалом сразу что-то случилось.
Сначала он подкрался к двери, закрывшейся за Сиромахиным, и
посмотрел в замочную скважину. Затем подбежал к своему
столу, повыдергивал штепсели всех телефонных аппаратов,
посмотрел с сомнением на потолок и поманил меня к себе.
- Слушайте, зашептал он быстро, - заталкивая меня в угол.
- Я вам дам эту книжку на одну ночь. Но об этом никто не
должен знать. Даже ваша сожительница.
- Хорошо, так же шепотом ответил я. Я запрусь в кабесоте
и буду читать там.
- Дзержину тоже ни слова. И никому вообще. И если вас с
этой книгой где-то застукают, вы не должны признаваться, что
взяли ее у меня.
- А что я должен говорить? - спросил я весьма удивленно.
- Что угодно. Можете сказать, что вам удалось протащить
ее сквозь таможню. Можете сказать, что нашли в каком-нибудь
паробусе или на мусорной свалке. Что угодно, но меня не
выдавайте. Вы мне клянетесь?
- Клянусь! - сказал я торжественно. - Но я не понимаю,
кто меня может схватить, кроме ваших людей.
- Ах, какой вы наивный! махнул он рукой. В нашей
республике вообще не понятно, кто наши, а кто не наши.
Ладно, берите и до завтра.
Я только успел запихнуть книгу за пазуху, как вернулся
Дзержин и сказал, что к Матюхину не пробился, у него
совещание.
- Ну не пробился, так не пробился, - беспечно сказал
маршал и незаметно для Дзержина подмигнул мне. А теперь вы
оба свободны, - объявил он и протянул мне свою широкую
ладонь. - Классик Никитич, очень был рад познакомиться.
ПРОГУЛКА
У меня было странное ощущение, когда мы с Дзержином
оказались на Красной площади. Такое ощущение, словно я
вышел на свободу, а мог бы не выйти.
Уже совсем стемнело, и небо распахнулось над головой,
рассыпав по всему пространству звезды, которые на фоне
затемненного города казались особенно яркими.
- Ну как вам понравился наш маршал? - спросил Дзержин,
усмехаясь.
- По-моему, интересный человек, - сказал я и вдруг увидел
освещенный летательный объект, который медленно плыл над
площадью с запада на восток.
- Смотрите, летит! - сказал я, толкнув Дзержина.
- Где? - Дзержин задрал голову и, увидев объект, быстро
перезвездился.
Я тоже перезвездился. Я сделал это непроизвольно и
понял, что, кажется, я становлюсь истинным комунянином.
Дзержин вызвался меня проводить, и мы пошли наискосок
через Красную площадь. Вечер был тихий и теплый, а улицы
совершенно безлюдны. Кажется, за всю дорогу мы не встретили
ни одного прохожего. Дзержин молчал, и я тоже, обдумывая
все то странное, что я сегодня увидел и услышал. Но у меня
было такое ощущение, что сегодня мне должно открыться еще
что-то такое необыкновенное.
- Слушай, - обратился я к Дзержину, машинально называя
его на ты. - А почему все-таки вас так беспокоит Сим Симыч?
Ну, допустим, вас тревожат какие-то его поклонники, эти
самые симиты, но сам-то Сим наверняка давно уже умер. Если
бы он был жив, ему сейчас было бы... сколько же?..
- Сто шестнадцать лет, - сказал Дзержин.
Ну вот. Сто шестнадцать лет... Ну бывают где-то дикие
горцы, которые живут даже и дольше, но Сим, я уверен, давно
уже умер.
Мы стояли уже перед входом в гостиницу, и Дзержин веялся
за ручку двери, чтобы открыть ее для меня.
- Ты сначала прочти то, что у тебя за пазухой, а потом
поговорим.
СТЕПАНИДА ЗУЕВА-ДЖОНСОН
Самые разные и противоречивые воспоминания сметались в
моей голове, и я не знаю, какие из них считать первичными, а
какие вторичными.
Я помню, что ночью, запершись в кабесоте, я читал свою
собственную книгу тайком от Искрины, а потом прятал ее за
телевизором. А другое воспоминание, противореча первому,
говорит мне, что я вообще никакой книги не читал, а изучал
материалы к ней в библиотеке имени Ленина. До библиотеки
меня и Дзержина Гавриловича довез все тот же Вася, который
по дороге, давясь от смеха, спросил меня, известен ли мне
основной признак коммунизма. Я развел руками, и Вася,
оглянувшись на сидевшего сзади Дзержина, сообщил мне
шепотом, что признак этот заключается в стирании разницы
между первичным и вторичным продуктом. Дзержин, однако,
расслышал и показал Васе кулак, впрочем, как я понял,
беззлобно Выйдя из паровика, я решил продемонстрировать
Сиромахину свое знакомство с библиотекой и сразу направился
к главному входу.
- Нет, нам не сюда, - усмехнулся Дзержин. Это вход для
всех.
Разве мы не можем войти, где все? спросил я.
- Конечно, можем, - сказал Дзержин, - но нам это не
нужно. Здесь выдают только сочинения Гениалиссимуса и о
Гениалиссимусе, а нам нужно кое-что другое.
Мы завернули за угол, прошли почти вдоль всего здания и
наконец нырнули в неприметную дверь со скромной вывеской:
"Отдел предварительной литературы".
Затем была система коридоров, в каждом из которых нас
остановили и тщательно проверили документы.
Наконец мы попали в главное хранилище, состоящее из
просторных залов, соединенных между собою.
Между прочим, даже в прошлой жизни, побывав в этой
библиотеке несчетное число раз, я сам всей здешней коллекции
ни разу не видел, а по каталогам имел о ней понятие
довольно-таки отвлеченное. А тут я увидел все. Собрания
сочинений всех мировых классиков от Гомера до Солженицына.
От древних пергаментов до дешевых изданий почти новейших
времен.
В каждом из этих залов сидели читатели: где один, где
два, где три человека, не больше. И все из БЕЗО, в чине не
ниже майора.
Все они, обложившись стопками книг, что-то
конспектировали, видимо, в намерении использовать
прочитанное в идеологической войне.
Но одна читательница, подполковник БЕЗО, как я понял,
использовала свое служебное положение в личных целях. Она
читала (я заметил название) "Анну Каренину" и, утратив
всякую бдительность, плакала чуть не в голос.
Естественно, мне хотелось задержаться в общем хранилище,
но Дзержин меня торопил, и мы, пройдя еще несколько залов и
коридоров, оказались наконец перед дверью с табличкой:
"Мракобесные сочинения С. С. Карнавалова".
Здесь у нас не только проверили документы, но даже
общупали карманы и, обнаружив у Дзержина пистолет системы
"ТТ", попросили сдать его на хранение начальнику охраны.
Лишь после этого мы попали в зал (вернее, это были тоже
по крайней мере три зала, соединенных вместе), где хранились
не только издания всех шестидесяти глыб на русском и еще на
сотне других языков, но и многочисленная литература о самом
Симе: мемуары, исследования, сборники статей и диссертации.
Но оказалось, что и это не все.
В соседней с этим залом комнате Дзержин Гаврилович
познакомил меня с востроносой и щуплой девицей, которая
представилась мне как лейтенант БЕЗО Советина Кулябко.
По просьбе Дзержина она охотно рассказала, что в этой
комнате хранятся агентурные данные о Симе: о его
происхождении, биографии, образе жизни, привычках,
наклонностях, сильных сторонах и слабостях характера,
сексуальных причудах, характеристики, составленные на него в
школе, в комсомоле, в детдоме, в институте, сведения о его
связях с разными людьми, связях сердечных, дружеских,
приятельских, деловых и случайных. Здесь хранились образцы
его почерка, отпечатки пальцев, протоколы допросов его
сторонников и многочисленные фотографии и диапозитивы,
сделанные открытой и скрытой камерой и даже ночью в
инфракрасных лучах. Она тут же предложила
продемонстрировать некоторые диапозитивы, после чего
повесила на стену небольшой экран, зашторила окна, включила
проекционный аппарат и стала вкладывать в него разные
слайды.
Мне было очень интересно.
Я увидел Сим Симыча в разные времена и в разных
ситуациях. Вот он, еще совсем юный, в группе воспитанников
детского дома. Вот в лагере (анфас и в профиль).
Послелагерный снимок для паспорта - усталое, изможденное и
вместе с тем суровое лицо А потом временной разрыв. А потом
уже чуть ли ни каждый день его жизни запечатлен. Десяток
свадебных снимков с Жанетой В день триумфа - с первой книгой
в руке. За письменным столом. На лыжной прогулке. На
велосипеде. С какой-то кошкой на руках. Потом опять арест,
тюрьма и даже как его выталкивают с парашютом из самолета.
Само собой, запечатлено его участие в многочисленных
митингах, конференциях и пресс-конференциях и встреча в
Белом доме с президентом Соединенных Штатов.
Но среди тех снимков, которые были сделаны скрытой
камерой и при инфракрасном освещении, иные оказались слишком
уж откровенными.
Я думаю, опиши я подробно, что именно показано было мне
на экране, у этой книги было бы на сто тысяч читателей
...Закладка в соц.сетях
