Жанр: Электронное издание
MOSKWA1
...больше. Жаль, что мое природное целомудрие не позволяет мне
заниматься изображением подобных вещей. Скажу все же, что
Симыч ввел меня в некоторое смущение. Зная о его глубокой
религиозности и известном всем аскетизме, я был порядком
шокирован, видя его в не очень достойном виде не только с
Жанетой, но и другими особами противоположного пола. Их
было не меньше десятка, причем некоторых я даже знал лично
Это одна наша известная новеллистка, одна знаменитая
американская кинозвезда и третья... Лица третьей видно не
было, но и с противоположной стороны не узнать ее было
нельзя.
При виде Степаниды, да еще в таком виде, я вдруг
почувствовал в себе неукротимую ревность, так что даже
задергался и заскрипел зубами.
- Что с вами? - испугалась лейтенант Кулябко. Я
смутился и сказал, что мне было несколько неприятно видеть
последний кадр, поскольку с этой женщиной я одно время был
довольно близко знаком.
- А это нам известно, - сказал Дзержин.
А лейтенант Кулябко сказала, что диапозитивы, где
изображены подробности моего знакомства, у них тоже имеются
и она готова их тут же продемонстрировать.
- Нет! Нет! - закричал я. - Только не это! И вообще,
пожалуйста, нельзя ли эти кадры как-нибудь уничтожить?
- Ну что ты, дорогуша! - заулыбался Дзержин. - Эти
кадры принадлежат истории, и уничтожить их было бы
преступлением. Ну, ладно, - сказал он одновременно и мне, и
лейтенанту Кулябко. Кино посмотрели, давайте теперь
что-нибудь почитаем. Например, донесения Степаниды.
- Степаниды? - удивился я. - Неужели она писала
донесения?
- Еще как писала! сказал Дзержин. - Степанида
Зуева-Джонсон была замечательной нашей разведчицей. Вместе
с завербованным ею бывшим морским пехотинцем Томом Джонсоном
она доставила много бесценных сведений.
ДОНЕСЕНИЯ СТЕПАНИДЫ
Три дня подряд, не разгибаясь, я читал донесения
Степаниды. Каждое утро в половине девятого Вася приезжал за
мной к гостинице и только в одиннадцать вечера забирал меня
из библиотеки.
Нет, меня никто не заставлял так долго работать. Я сам
так увлекся читаемым, что иной раз даже не ходил на обед.
Тем более, что ближайший Упопот находился в Кремле, а на
территории библиотеки удовлетворялись лишь общие
потребности, при одном воспоминании о которых я сразу терял
аппетит.
Донесения были написаны в виде писем подруге. Какой-то
будто бы Кате. На самом деле, я думаю, этой "Катей" был
какой-нибудь начальник отдела, а может быть, и шеф всего
КГБ.
Но ход, надо сказать, удачный. Обыкновенные письма с
налетом простонародности и с ошибками. И все прямым текстом
без всякой шифровки. И если б даже сам Сим Симыч эти письма
перехватил, то и он при всей своей проницательности вряд ли
догадался бы, что они собой представляют.
А на самом деле в них было сказано о Симыче все.
Как он живет, как работает, над чем работает, какие идеи
вынашивает, о чем говорит, как его здоровье и даже (вот она,
женская подлость!) каков он в постели.
Называет она его внешне очень почтительно - "батюшка".
Но на самом деле ее оценки холодны, трезвы, временами
насмешливы и уж для малообразованной деревенской бабы
слишком тонки.
Вот, например, она описывает процесс сближения.
"А еще. Катюша, в местном нашем обчестве произвелся
недавно большой переполох, приехал будто бы знаменитый
русский писатель. И в газетах во всех об нем сообщили и по
тиви его что ни вечер кажут, сам из себя он весь видный,
борода страшная, а голосок тонкий. Выступает все против
коммунизма, за православие и америкашек наших тоже травит за
то, что Бога забыли. Заместо того, говорит, чтобы собой
жертвовать, вы, говорит, нежитесь и с жиру беситесь. А
прожорный и заглотный коммунизм уже к самому вашему горлу
подступил и скоро в него своими клыками железными
вопьется...
...Писатель решил в наших местах поселиться, потому как,
говорит, природа здесь очень ему нашу среднерусскую
напоминает. Купил у одного нашего ферму и сорок акров земли
с лесом и озером и затеял все это обнести забором.
...Живет с семьею уединенно, на людях не появляется,
говорят, работает по восемнадцати часов в сутки. Однако на
службе в Свято-Георгиевской церкви бывает. Здесь к нему
можно очень тесно приблизиться, хотя он всегда окружен
своими, а его бодигард (12) Зильберович (православный казак
из евреев) за всеми пристально смотрит и каждого
приближающего плечом оттирает.
...Я понимаю, Катюшка, что ты имеешь в виду, я этим
местом в свое время Тома завербовала. Том, однако, человек
южный и впечатлительный, а этот писатель живет выдуманными
образами, а того, что рисуется перед ним, напрочь не видит,
хотя я уж и так, и так. Кажный раз, когда он в церкви
бывает, норовлю занять позицию прямо перед ним, становлюсь
на коленки и бью поклоны, но ему, как говорится, хоть на нос
вешай, он на это на все ноль внимания. Том говорит, ты
дура, дура, ежли уж хочешь преимущество свое показать, зачем
же ты его джинсами маскируешь?
...Том оказался умный, черт, хотя и черный. Теперь уже
не я перед писателем позицию занимаю, а он, как увидит меня,
так передвигается и, сзади становясь, все молится, молится.
Чую, рыбка вокруг крючка ходит, вот-вот клюнет.
...Клюнуло!
Вчера после службы отозвал меня в сторонку его еврейчик,
одно, говорит, очень известное лицо срочно нуждается в
секретаре-переводчике, который мог бы постоянно жить в
имении у известного лица и оказывать ему небольшие услуги.
А у вас, мол, я слышал, все данные для этого имеются.
Я сказала, что у меня данные для услуг, конечно, имеются,
но насчет переводческих своих возможностей я сомневаюсь,
поскольку английским языком владею умеренно. Но что если
известное лицо нуждается в горничной, то мои данные для
этого очень даже подходят. А кроме того, сказала я, у меня
есть еще и тот недостаток, что имею черного мужа.
На что еврейчик сказал, мы не расисты и мужа вашего берем
с собою, известное лицо нуждается в дополнительном
бодигарде..."
В следующих письмах Степанида рассказывает Катюше, как
они с Томом поселились в имении Симыча, в чем состоят их
обязанности, описывает подробно все, что происходит в
имении, даже весьма красочно живописует свои интимные
отношения с работодателем, которые происходят обычно днем,
когда она приходит "клинить" (13) его кабинет. Иногда чисто
женское берет в ней верх, она с большой похвалой отзывается
о хозяине и с неприязнью о его жене.
День за днем наблюдала она жизнь в Отрадном, подробно
описывала, как "батюшка" работает и как готовится к
возвращению.
С нею планами он особо не делился, но иногда, пошлепав
ее, говорил: "Ничего, Стешка, вот прогоним заглотчиков,
возьму тебя в Москву вместе с Томом. Тома сделаю графом, а
ты будешь графиня". На сомнение Степаниды, какой же из Тома
граф, когда он черный, "батюшка" отвечал: "Ну и что, что
черный. Черный - это ничего. Лишь бы не коммунист и не
плюралист. А что касается черноты, то у Петра Первого тоже
был арап и кровь свою передал Пушкину. Так что черный - это
тоже смотря какой".
Читая донесения Степаниды, ее характеристики жителей
Отрадного и приезжающих посетителей, я иногда смеялся до
слез. Но дойдя до того места, где она описывает мой
собственный приезд, я глубоко возмутился. Какая наглая,
коварная и подлая баба!
Нет, я не буду повторять ее глупые и вздорные измышления
обо мне, где она меня, кроме всего, называет пузатиком
(идиотское слово!) и изображает этаким прихлебателем,
который заискивает и стелется перед Сим Симычем (да никогда
в жизни ничего подобного не было!) Но самое главное, она
своим задом тоже меня соблазняла намеренно. И не по
естественному влечению, а с одной только подлой целью
задержать в Отрадном, чтобы я не уехал прежде времени. И,
расписав наши отношения самым дурацким образом, в конце,
оставив свою простонародную манеру, деловито и холодно
замечает: "В сексуальном отношении интереса не
представляет".
Ну, не нахальство ли? Это я-то не представляю интереса!
Да кто ж тогда представляет? И зачем же ты, сволочь,
кричала, что такого мужчины у тебя в жизни не было?
Ну что с нее возьмешь? Кагебешница - она и есть
кагебешница. Не зря я к людям этой профессии всегда
относился с большим недоверием.
ОТКРОВЕНИЯ ДЗЕРЖИНА
Я так разозлился и расстроился, что решил прервать чтение
и уйти домой, не дождавшись Васи.
Сдал лейтенанту Кулябко папку, проследил, чтобы она
отметила в книге регистрации, что папка сдана, и вышел на
улицу.
Уже слегка вечерело, но было довольно душно.
Где-то над Ленинскими горами густились тучи и
погромыхивал гром, однако, судя по направлению ветра, гроза
должна была пройти стороной.
Я пересек проспект имени Четвертого тома (бывший
Калининский) и по улице имени Августовских тезистов
Гениалиссимуса (бывшей Грановского) пошел в сторону
проспекта имени Первого тома.
Слева от меня было здание, в котором когда-то помещалась
Кремлевская поликлиника. Судя по скоплению длинных
лимузинов с двигателями внутреннего сгорания, и сейчас там
было что-то подобное.
Как раз в этот момент с диким воем и блеском мигалок
подъехала уже виденная мною однажды странная колонна,
состоявшая из четырех бронетранспортеров (два спереди, два
сзади) и двух длинных лимузинов, соединенных гибкими
шлангами. Я понял, что прибыл Председатель Редакционной
Комиссии, и остановился, чтобы посмотреть, как его будут
выволакивать из машины (со шлангами или без?), но рядом со
мной тут же оказался вооруженный автоматом внубезовец,
который сказал мне, что здесь останавливаться и даже
оглядываться не разрешается, и передернул затвор автомата.
Я проявил максимальную понятливость и быстро пошел прочь,
пригнув голову и одновременно отворачивая ее в сторону.
У выхода в переулок имени Послесловия к Первому тому
стояла большая очередь за водопроводной водой. Очередь
двигалась медленно, потому что потребности удовлетворялись
только при помощи двух пластмассовых кружек, прикрепленных к
водоразборной колонке цепями.
Люди волновались и кричали распределяющей тетке, чтобы
она больше, чем по одной кружке на человека, не выдавала.
Я стал было в очередь, но, увидев, что это часа не меньше
чем на два, пошел дальше.
Тут меня окликнули, и, обернувшись, я увидел нагонявшего
меня с радостной улыбкой Дзержина Гавриловича.
Он сказал, что только что сопровождал Горизонта
Тимофеевича и, увидев меня, решил со мной прогуляться.
- А почему Председателя сопровождают бронетранспортеры?
- спросил я. - На него что, готовится покушение?
- Ну да, сказал Дзержин, - если смотреть правде в глаза,
то против каждого члена нашего руководства кто-нибудь
что-нибудь да готовит. Ты знаешь, что среди этих прохожих и
там, в очереди за водой, и вообще везде очень много скрытых
симитов Может быть, даже большинство.
- Я тебя не понимаю, - сказал я. - Если это так, то куда
же смотрит ваше БЕЗО?
- Ах, дорогуша, - огорченно махнул рукой Дзержин. Тебе
это все понять очень трудно. Ты человек здесь все-таки
новый. Дело в том, что у нас все БЕЗО состоит сплошь из
агентов американского ЦРУ.
- Слушай, - рассердился я, - что ты мне плетешь какую-то,
извини за выражение, хреновину. Я понимаю, что вражеские
агенты могли проникнуть в БЕЗО, но чтобы все БЕЗО сплошь
состояло только из них, это, по-моему, просто чушь!
- Увы! - ласково прижмурился Дзержин. Какой ты все-таки
еще наивный. К сожалению, то, что я тебе говорю, вовсе не
чушь, а чистая и печальная правда.
Правда, рассказанная мне Сиромахиным, состояла в том, что
агенты ЦРУ проникали в БЕЗО постепенно в течение многих лет.
- Это, понимаешь, как рак, научно объяснял мне Дзержин.
- Сначала клетки накапливаются медленно. Но когда их
количество перейдет критическую грань, они захватывают все.
Так и агенты ЦРУ. Они сначала проникали по одному. А
потом, когда в руководстве их оказалось большинство, они
захватили все и везде расставили только своих людей. Их
нахальство дошло до того, что теперь уже в БЕЗО уборщицу
нельзя нанять без согласия Вашингтона.
- Не могу себе этого даже представить, сказал я.
- Да, - согласился Дзержин. - Представить это, прямо
скажем, не просто.
- Но если все то, что ты говоришь, правда и вы знаете,
что все агенты БЕЗО на самом деле агенты ЦРУ, почему вы их
не арестуете?
- Надо же! - засмеялся Дзержин. - Они хотя и состоят из
людей ЦРУ, но называются БЕЗО и под видом БЕЗО сами могут
арестовать кого угодно.
- Да, - подумал я вслух Интересно. А куда же смотрит
ваша армия? Она что, с ними тоже не может справиться?
- Нет, она могла бы. Хотя там цэрэушников тоже
порядочно, но армия все-таки что- то сделать могла бы.
- Ну и что? - спросил я нетерпеливо.
- Неужели не понимаешь? Если наша армия разгромит БЕЗО,
то американцы в свою очередь разгромят ЦРУ, которое сплошь
состоит из агентов БЕЗО, а это нам ни к чему.
Конечно, картина, нарисованная моим собеседником, в моем
мозгу уложиться никак не могла.
На углу проспекта Первого тома и переулка имени
Четвертого Дополнения мы расстались. Я шел к себе в
гостиницу и думал, что за небылицы он мне плетет, этот
Дзержин. Пьяный он, сумасшедший, провокатор или просто
разыгрывает? Вдруг меня остановила неожиданная мысль, и я
кинулся обратно. Я догнал Дзержина уже у самой площади
Вдохновения, схватил за локоть и спросил, очень волнуясь:
- Слушай, но если все БЕЗО состоит сплошь из агентов ЦРУ,
то сам-то ты кто такой?
Он посмотрел на меня внимательно и, резко вырвав руку,
сказал:
- Вот что, дорогуша, давай условимся раз и навсегда. Во
избежание возможных неприятностей ты никогда не будешь
задавать мне подобных вопросов, О'кей? Шюр (14), сказал я и
отошел.
ТАЙНА МЕДАЛЬОНА
Я думаю, не преувеличу, если скажу, что мне пришлось
увидеть и услышать в Москорепе немало удивительного. Но
откровения Дзержина меня просто потрясли. Я вернулся в
гостиницу очень взволнованный и хотел сразу спросить
Искрину, что она думает по этому поводу. Но она была
занята, смотрела по телевизору футбол.
Я сел рядом с ней на кровать и тоже стал смотреть.
Играли известные мне команды, но под несколько удлиненными
названиями. Первая называлась Государственная Академическая
ордена Ленина команда "Спартак", а другая - Государственная
Академическая ордена Ленина команда "Динамо". Игроки были в
возрасте лет примерно от сорока до шестидесяти. Я спросил у
Искрины, почему такие старые футболисты. Она сказала, что,
естественно, в столь важные команды попадают только лучшие
спортсмены повышенных потребностей, а чтобы дослужиться до
звания лучших, нужно время.
Игра протекала вяло. Футболисты не бегали, а важно
ходили по полю и медленно катали мяч. Я спросил у Искрины,
какой счет, она сказала, что счет будет открыт только на
двадцать четвертой минуте, а вся игра закончится со счетом
5:4 в пользу "Спартака".
- Откуда ты знаешь? - спросил я.
- Так написано в программе.
- Разве счет устанавливается кем-то заранее? - спросил я.
- Конечно, - сказала Искрина. - Спортивный Пятиугольник
все планирует задолго до матча. А в твое время разве было
не так?
- Совсем не так, - сказал я. И объяснил, что в мое время
спортсмены были моложе и счет складывался стихийно в
процессе игры.
- Я не понимаю, что значит стихийно, - сказала она. -
Кто-то же все-таки этот счет устанавливал.
- Да никто не устанавливал! Просто игроки бегали по
полю, пинали мяч, били по воротам, и кто больше заколотит, у
того больше и счет.
- Но это же волюнтаризм, - сказала она возмущенно. Это,
выходит, кто быстрей бегает или сильнее бьет, тот больше и
забивает?
Ну да, - сказал я, - именно так. Правда, в годы расцвета
коррупции бывало так, что одна команда давала взятки другой
и тогда счет определялся иначе.
- Вот видишь, - сказала Искрина. - Значит, была почва
для злоупотреблений. А сейчас такого не может быть. Сейчас
Спортивный Пятиугольник устанавливает счет в зависимости от
положения той или иной команды, от того, насколько игроки
дисциплинированны, как изучают произведения Гениалиссимуса и
к какой категории потребностей они относятся. Не может же
быть так, чтобы команда общих потребностей безнаказанно
забивала мячи команде повышенных потребностей!
- Чушь какая-то, - сказал я. Но если ты заранее знаешь,
чем дело кончится, зачем смотреть?
Искрина пожала плечами:
Когда ты пишешь роман, ты тоже знаешь, чем он кончится.
- Вот именно, что не знаю, - возразил я. То есть, когда
я принимаюсь за роман, у меня бывают какие-то планы, но
потом герои начинают вытворять чего хотят, и кто из них кого
задушит, это уже зависит от них. Вот тоже и с этим Симом.
Твои начальники пристают с ножом к горлу, чтоб я его
вычеркнул, а я не могу, у меня просто рука не поднимается.
Она спрыгнула с кровати и выключила телевизор.
- Слушай, - сказала она мне шепотом, а как выглядел этот
Сим?
- Ну как? сказал я. - Ну такой... роста... ну,
скажем, среднего. И вот такая бородища.
- Посмотри сюда, сказала она и, вытащив из-за пазухи свой
пластмассовый медальон, раскрыла его. - Это он?
Мне показалось, что произошло что-то потустороннее. Как
будто в комнату влетел и тут же вылетел из нее кто-то
невидимый. С маленькой вделанной в медальон фотографии на
меня пристальным и недобрым взглядом см о грел Сим Симыч
Карнавалов.
РОМАН
- Ну как, ознакомились? - спросил маршал, когда я
вытащил из-за пазухи книгу, порядком помятую.
- Да-да, прочел, - сказал я.
Мы были в его кабинете одни, он велел секретарше, чтобы
она никого не пускала и никого не соединяла по телефону.
- Ну и как? - спросил он, заглядывая мне в глаза.
- По-моему, неплохо, - сказал я. Совсем даже неплохо. Я
бы даже сказал, хорошо, замечательно даже.
- Ну да, согласился он, роман получился в основном
интересный. Ну а вы его все- таки читали с критическим
отношением?
- Ну конечно, с критическим. А как же, - сказал я. - Я
всегда и все читаю критически.
- Вот именно это я и хотел от вас услышать! - маршал
оживился и забегал по комнате. Понимаете, когда человек
мыслит критически, тогда с ним можно договориться. Когда он
мыслит некритически, тогда с ним договориться нельзя. И
какие же вы недостатки нашли в вашем романе?
- Недостатки? - переспросил я удивленно. Я не понимаю,
о каких недостатках вы говорите.
Он посмотрел на меня как-то странно.
- Ну как же, - сказал он растерянно, мне кажется, что во
всех книгах, даже в самых лучших, какие-то недостатки все же
имеются.
- Конечно, имеются, - согласился я очень охотно. Во всех
книгах, кроме моих. Потому что я, когда пишу, я все
недостатки сразу вычеркиваю и оставляю одни только
достоинства. Правда, сейчас, читая роман, я заметил: там в
одном месте запятая стоит лишняя, но в этом целиком виноват
корректор. Не понимаю, куда он смотрел.
Взрослый помолчал. Я тоже. Он вытер со лба пот.
Я сделал то же движение, хотя у меня лоб был не потный.
- Вот вы так говорите, - сказал Берий Ильич
обескураженно. - Но вы говорите неправильно. Таких
произведений без недостатков не бывает. Вот, скажем, над
Гениалиссимусианой работает большой коллектив авторов, но
даже он иногда делает некоторые ошибки. А у вас... Ну вот
давайте посмотрим.
- Давайте, - охотно согласился я.
- Ну, хорошо. - Он открыл книгу, пробежал глазами первую
страницу. - Ну, начать хотя бы со вступления. Уже в самом
начале у вас сказано как-то непонятно, то ли все, что вы
пишете было на самом деле, то ли вы все это выдумали. А где
правда?
- Ну вот, - сказал я озадаченно. Откуда ж я знаю, где
правда? Вы же сами говорите: вторичное первично, а
первичное вторично. В таком случае вообще никакой разницы
между выдумкой и реальностью не существует.
- Допустим, - легко согласился он и стал листать дальше.
- Ну этого капиталиста вы очень хорошо изобразили. Очень
сатирически. Ну этого... как его... Махенмиттельбрехера?
- Миттельбрехенмахера, - вежливо поправил я.
- Ну да, ну конечно, Михельматен... ну, в общем,
понятно. А он что же, этот ваш торговец, он и белыми
лошадьми тоже торгует?
- Белыми? - удивился я. - А-а, я понимаю, что вы имеете
в виду. Этого я, право, не знаю. Он вообще-то, я думаю, их
не по цвету выбирает. Ему надо, чтобы они бегали хорошо.
Он поэтому предпочитает арабских скакунов.
- Ага. Ну да. А кстати, насчет этих арабов, которые на
вас там напали... Вам не кажется странным, что они
возлагали на вас такие надежды, что вы у нас тут будете
секреты добывать?
- Мало ли чего они возлагали, - сказал я. - Они, может
быть, обо мне по себе судят и думают, что я способен родину
продать за мешок золота. А я ее, должен вам сказать, и за
два мешка не продам.
- Да-да-да, - поторопился заверить меня маршал. -
Поверьте мне, никто в вашем патриотизме не сомневается.
Ладно, оставим это. Это все может быть так, может быть не
так, это не важно. А вот это... - он открыл страницу, на
которой помещено первое упоминание о Сим Симыче, - это уж
никуда не годится. С этим мы поступим таким образом, - он
выхватил из пластмассового канцелярского стаканчика остро
отточенный карандаш и, раздирая бумагу, решительно провел
черту от левого верхнего угла страницы к правому нижнему.
Он уже собирался провести и другую черту крест-накрест...
- Стоп! Стоп! Стоп! - закричал я. - Стоп! - схватил
я его за руку. - Так не пойдет. Что это вы прямо так
чиркаете, как будто это вам что-то такое. Я, может быть,
этот замысел вынашивал и лелеял, я, может быть, ночи не
спал, все это выстраивая, я, может быть, каждое словечко вот
так вот облизывал... - я даже попытался показать, как
облизывал, - а вы прямо карандаш в руки и давай чиркать.
Маршал все это выслушал с большим недоумением.
- Ну как же, - сказал он, - ну как же? Ну зачем же вы
этого вот Сима Симыча вывели? Ведь он нам, вы понимаете,
совершенно не нужен.
Откровенно говоря, этот разговор стал мне казаться
довольно дурацким, и я начал понемногу сердиться.
- Ну что это такое? - сказал я. - Что это за глупая
постановка вопроса? Вам Сим Симыч не нужен. А мне лично он
нужен, и я вам категорически запрещаю его вычеркивать.
- Да? - Берий Ильич вдруг переменил выражение и
посмотрел на меня насмешливо. - Вы мне запрещаете? А вы
примерно представляете разницу между вашим воинским званием
и моим?
- А мне плевать на ваше звание, - сказал я, но тут же
прикусил язык и испугался. Черт его знает, подумал я,
может, так не надо. Эти маршалы, они такие обидчивые.
- Берий Ильич, сказал я почти нежно. - Поймите меня
правильно. Если этот роман на самом деле написал я, то,
значит, я его писал, фигурально говоря, кровью сердца, душу
свою в него вкладывал, а вы прямо хотите взять его и
изуродовать.
- Ну подождите, подождите, подождите, - заторопился
маршал. - Да что это вы так разнервничались? Ведь вы же
должны понимать, что это дело серьезное, общегосударственное
и общекоммунистическое. Ведь если вы этого не сделаете, мы
не сможем ваш роман переиздать и не сможем провести ваш
юбилей.
- Ну и черт с ним, с вашим юбилеем! - сказал я в
сердцах.
- Да не с моим, а с вашим.
- С вашим, с вашим, - повторил я настойчиво. Он вам
нужен, а не мне. А я без него обойдусь. В конце концов,
столько людей помирают даже без всяких столетних юбилеев, ну
и я обойдусь.
- Ну хорошо, вы такой эгоист, вы обойдетесь, но о других
ведь тоже надо побеспокоиться хоть немножко. Вы же знаете,
- продолжил он мягко и вкрадчиво, - наши комуняне так
готовились к вашему юбилею, трудились в поте лица,
перевыполняли производственные задания, жили этим, считали
дни. Они ждали юбилея как большого праздника. А вы из-за
вашего, собственно говоря, каприза, хотите им этот праздник
испортить.
О, Господи! Теперь, кажется, я вспотел. Мне стало
ужасно неловко и перед Взрослым, и перед всеми остальными
комунянами. Я сказал:
- Я не понимаю, почему это вас так волнует. Я понимаю,
что вашим комунянам хочется почитать чего-нибудь такого,
кроме Гениалиссимусианы, но если уж вы согласились мой роман
напечатать, то зачем же его корежить?
- Не корежить, а улучшить, - быстро перебил Взрослый. -
Убрать из него все лишнее. Это же не только мое личное
мнение. И комписы наши со мной согласны, да и сам Горизонт
Тимофеевич, несмотря на свою исключительную занятость,
вникал в это дело и настоятельно... понимаете,
настоятельно, повторил маршал с явной угрозой, - просил вас
обо всем хорошенько подумать.
Ух, черт! Вообще-то говоря, я человек отчаянный. Но
когда мне угрожают такие люди, как этот маршал, я понимаю,
что дело серьезное.
- Даже не знаю, как с вами быть, - сказал я растерянно.
- Ну, хорошо. Дайте мне книгу еще на одну ночь, я еще раз
посмотрю и...
- И поправите, - подсказал он.
- Да не поправлю, а подумаю, - сказал я. Если что-то
можно...
- Ну конечно, можно, - сказал маршал.
- Да вам-то, конечно, - сказал я со вздохом. - Вам-то
никаких романов не жалко... Ну да ладно. Еще раз подумаю.
- Ну вот и ладно, - обрадовался маршал. - Вот и
договорились. Прочтите еще раз, посмотрите, подумайте,
приходите завтра, и все сделаем. Слушайте, у меня есть...
- он подошел к двери, заглянул в замочную скважину, приложил
ухо, вернулся... У меня есть кое-что специально для вас.
Он долго возился с секретным замком, открыл сейф и извлек
оттуда... Ну что бы вы думали? Ту самую бутылочку водки
"Смирнофф", которая у меня пропала после приземления в
Москорепе.
Я, разумеется, ничего ему не сказал. Мы разделили эту
бутылочку. И что интересно, даже эту мизернейшую порцию
водки я выпил совершенно без всякого удовольствия. Я даже
удивился и подумал, что, может быть, настоящим комунянином я
еще не стал, но зато от алкоголизма, кажется, вылечился.
Как будет рада моя жена, подумал я, чокаясь с маршалом.
ЭДИСОН КСЕНОФОНТОВИЧ
Все эти дурацкие переговоры о переделке моего романа мне
так осточертели, что я был очень рад приглашению Эдисона
Ксенофонтовича Комарова, с которым мельком познакомился в
Упопоте, посетить возглавляемый им Комнаком. Я понял, что
Эдисон Ксенофонтович большой человек, когда он прислал за
мной не какой-то там зачуханный паровик, а настоящий
лимузин, работающий на бензине. Да и шофер был не простой,
а полковник.
Мы выехали на проспект Первого тома и понеслись прочь от
центра
...Закладка в соц.сетях
