Жанр: Электронное издание
MOSKWA1
...те слишком
благополучно, вы разнежились, вы не понимаете, что за
свободу нужно бороться, что нужно жертвовать собой.
Каким образом мы должны бороться? вежливо спросил Джон.
Прежде всего вы должны отказаться от всего лишнего.
Каждый должен иметь только то, что ему крайне необходимо.
Вот посмотрите на меня. Я всемирно известный писатель, но я
живу скромно. У меня есть только один дом, два коттеджа,
баня, конюшня и маленькая церквушка.
Скажите, а это озеро ваше?
Да, у меня есть одно маленькое скромное озеро.
- Мистер Карнавалов, как вы считаете, кто сейчас самый
лучший в мире писатель?
- А вы не знаете?
Я догадываюсь, но я хотел бы сделать этот вопрос вам.
- Видите ли, - сказал, подумав, Симыч. Если я скажу, что
лучший в мире писатель - я, это будет нескромно. А если
скажу, что не я, это будет неправда.
Мистер Карнавалов, всем известно, что у вас есть миллионы
читателей. Но есть люди, которые не читают ваших книг...
Дело не в том, что не читают, - нахмурился Симыч, а в
том, что не дочитывают. А иные, не дочитав, облыгают.
Но есть люди, которые дочитывают, но не разделяют ваши
идеи.
- Чепуха! нервно воскликнул Симыч и стукнул по столу
вилкой. Чепуха и безмыслие. Что значит, разделяют идеи или
не разделяют? Для того чтобы разделять мои идеи, нужно
иметь мозг немножко больше куриного. У заглотчиков мозг
заплеван идеологией, а у плюралистов никакого мозга и вовсе
нету. И те и другие не понимают, что я говорю истину и
только истину и что вижу на много десятилетий вперед. Вот
возьмите, например, его. - Симыч ткнул в меня пальцем. Он
тоже считается вроде как бы писатель. Но он ничего дальше
сегодняшнего дня не видит. И он вместо того, чтобы сидеть и
работать, едет куда-то туда, в так называемое будущее.
Хочет узнать, что там произойдет через шестьдесят лет. А
мне никуда ездить не надо. Я и так знаю, что там будет.
- Очень интересно! закричал Джон. - Очень интересно. И
что же именно там будет?
Симыч помрачнел, отодвинул миску и стал стряхивать с
бороды крошки.
- Если мир не вникнет в то, что я говорю, - сказал он,
глядя прямо в камеру, - ничего хорошего там не будет. Ни
там и нигде. Заглотчики пожрут весь мир и самих себя. Все
будет захвачено китайцами
- А если мир вас все же послушает?
- О, тогда, - оживился и вопреки своим принципам заулыбался
Симыч. - Тогда все будет хорошо. Тогда начнется всеобщее
выздоровление, и начнется прежде всего в России.
- Какой вы видите Россию будущего? Надеетесь ли вы, что
там восторжествует демократическая форма правления?
- Ни в коем случае! - горячо запротестовал Симыч. Ваша
хваленая демократия нам, русским, не личит. Это положение,
когда каждый дурак может высказывать свое мнение и указывать
властям, что они должны или не должны делать, нам не
подходит. Нам нужен один правитель, который пользуется
безусловным авторитетом и точно знает, куда идти и зачем.
- А вы думаете, такие правители бывают?
- Может быть, и не бывают, но могут быть, сказал Симыч
многозначительно и переглянулся с Жанетой.
- Я ужасно извиняю, - сказал Джон, подумав. - Вы имеете
в виду кого-то конкретно или это только теория?
- Ах, черт! - вдруг возбудился Симыч. Он хлопнул себя
по колену, встал и нервно заходил по комнате. - Вот видите,
если я вам скажу то, что я думаю, то тут же поднимется
ужасный вой, плюралисты всего мира на меня накинутся, как
собаки. Скажут: Карнавалов хочет стать царем. А я быть
царем не хочу. Я художник. Я думаю художественно. Я мыслю
образами. Я беру образ, обмысливаю его и кладу на бумагу.
Понятно?
- О да, - сказал неуверенно Джон. В общем, понятно.
- Ну так вот. Я царем быть не хочу. Я еще не все свои
художественные задачи выполнил. Но иногда исторические
обстоятельства складываются так, что человек вынужден взять
на себя миссию, которую ему Господь предназначает. Если
другого такого человека не находится в мире, то он должен
это взять на себя.
- Если бы вам выпала такая миссия, вы бы не отказался?
- Я бы отказался, если бы был хотя бы один человек,
которому можно было б доверить. Но никого вокруг нет.
Вокруг все одна мелочь. И только поэтому, если Господь
восхочет написать страницу истории этой рукой, - Симыч
поднял вверх руку с вилкой, - тогда что ж...
Симыч, не договорив, погрустнел, видимо, усомнился, что
Господь изберет именно эту руку.
- Ну да ладно, - произнес он со смирением, тут же, впрочем,
переходя на повелительный тон. - Как уж будет, так будет, а
пока завтрак окончен, пора работать.
Джон спросил Симыча, можно ли будет снять его за работой.
Симыч сказал, что, конечно, он будет работать, а они его
могут снимать, он привык работать в трудных условиях, и
телевидение его не отвлекает.
- Симыч! кинулся я к нему. - Но пока то да се, может,
мы все же поговорим?
- Не могу, - сказал Симыч. -Я и так потерял уже слишком
много времени.
На другой день меня вообще не допустили к завтраку,
потому что к Симычу приехал конгрессмен Питер Блох и они
провели за завтраком короткие переговоры о ядерном
разоружении.
Я не выдержал, вспылил и заявил Зильберовичу, что в любом
случае уезжаю.
- Ну подожди, подожди, - попросил Зильберович. - Я
постараюсь все уладить.
СЕКС-БОЧКА
Через пять минут он вернулся с опечаленным лицом. Нет,
сегодня Симыч принять меня не может никак. У него отняли
столько времени, что он написал всего лишь четыре страницы.
Возможно, ему придется отказаться даже от дневного отдыха и
урока со Степанидой. Единственное удовольствие, которое он
себе оставляет, это Бах, да и то потому только, что без Баха
он не может заснуть. А если он не заснет, то и следующий
день испорчен.
Выслушав эту информацию, я ничего не ответил и пошел к
себе в келью собирать вещи.
"Сволочи и мерзавцы! - восклицал я мысленно, швыряя в
чемодан грязные носки и мятые рубашки. Ему его время
дорого, а мое недорого. Они думают, что я здесь буду сидеть
в ожидании, пока они мне оплатят билет. Дудки! Не нужен
мне ваш билет. Сам заплачу, не бедный. Но здесь не
останусь больше ни одной секунды Дураков нет! Хватит!"
Я уже хотел закрыть чемодан, но обнаружил, что в нем не
хватает моих домашних шлепанцев. Куда же они
запропастились?
Я стал шарить глазами по углам, когда дверь открылась и
на пороге с веником и совком в руках появилась Степанида.
- Ой, барин! - воскликнула она. - Вы здеся!
- Чего тебе нужно? - спросил я.
- Да чего ж, прибраться немного хотела. Я-то думала, вы
тама, а вы, гляди, здеся. Так я тогда, может быть, опосля?
На лице ее блуждала свойственная ей идиотическая улыбка.
- Погоди, - сказал я, ты моих тапок случайно не видела?
- Тапок? - переспросила она и стала думать, как будто я
задал ей доказывать теорему Пифагора - А как же! -
сообразила она наконец. - Это ваши эти слиперы (5). Такие
рыжие, без каблуков. Как же, как же, видала. Я их туды под
кровать сунула, чтоб не воняли. Джаст э момент (6).
Она стала на коленки и полезла под кровать, нацелившись
на меня своим неописуемым задом. Короткая юбка ее
задралась, обнажив полупрозрачные трусики с тонкими
кружевами.
О, Боже! Я всегда был неравнодушен к этой части женской
конструкции, но такого соблазна никогда в жизни еще не
испытывал. Эти два наполненных загадочной энергией
полушария притягивали меня, как магнит.
Борясь с соблазном, я попытался отвести глаза и
раздраженно спросил, что она так долго возится.
- Сейчас, барин! - донесся ее певучий голос из-под
кровати. - Минуточку, только глаза к темноте привыкнут.
- Да какая там темнота! - сказал я и, нагнувшись, хотел
сам заглянуть под кровать, но потерял равновесие и вцепился
руками в обе ее половинки, которые тут же затрепетали.
Ой, барин! - донесся ее испуганный голос. - Да что это
вы такое делаете?
- Ничего, ничего, - исступленно бормотал я, ощущая, как
нежные кружева сползают с нее, словно пена. - Ты так и
стой. Ты привыкай к темноте. Сейчас будет хорошо! Сейчас
ты все увидишь! По-моему, ты уже что-то видишь! -
задыхаясь, шептал я, чувствуя, как под моим сумасшедшим
напором она слабеет и плавится, как масло.
Должен сказать, что я человек твердых нравственных
принципов. И все мои знакомые знают меня как образцового
семьянина. Но в тот момент я просто сошел с ума и совладать
с собою не мог.
Потом мы кувыркались на широченной кровати, перина
лопнула, пух летал по всей комнате и прилипал к потному
телу. Я потерял над собой всякий контроль, стонал, выл,
скрежетал зубами. И она тоже лепетала мне всякие нежности,
называя меня и миленьким, и золотеньким, и разбойником, и
охальником, и тешила мою гордость утверждениями, что такого
мужчины она в жизни своей не встречала.
Мы отлипли друг от друга только к обеду, на который я,
помятый и обессилевший, еле приволок ноги. У меня был такой
вид, что Жанета даже спросила, не заболел ли я, а ее
проницательный братец не сказал ничего, но по его
ухмыляющейся роже я видел, что он обо всем догадался.
Мне было неприятно, что он догадался, и я хотел уехать
после обеда, но, во- первых, не было сил, а во-вторых, она
обещала прийти ко мне ночью. И пришла, как только ее Том
заснул, накачавшись "Бурбоном".
Это была настоящая секс-бомба. Или, учитывая особенности
ее сложения, секс- бочка Бочка, начиненная сексом, как
динамитом, без малейшего признака какого бы то ни было
интеллекта. Но она потрясла меня так, что я потерял
рассудок и готов был, забыв и семью, и все свои планы,
остаться здесь и, впившись пауком в Степаниду, умереть от
истощения сил.
Я даже обрадовался, узнав, что во время следующего
завтрака Симыч опять поговорить со мною не сможет, потому
что из издательства пришла верстка, а другого времени для
чтения ее, кроме завтрака, у него нет.
Но перед обедом, когда я только-только отпустил
Степаниду, прибежал взволнованный Зильберович и сказал, что
Симыч требует меня к себе немедленно.
ХОРОШО
Симыч так увлеченно работал, что не слышал, как я вошел.
Склонившись над столом, он что-то писал, между прочим, вовсе
не конторской ручкой, а шариковой фирмы "Паркер".
Конторская же, та самая, с обкусанным концом, которая
когда-то произвела на меня впечатление, вместе с другими
ручками и карандашами торчала из алюминиевой кружки с
выцарапанными на ней инициалами "С. К.".
Симыч держал "паркер", зажав в кулаке, как резец, и
писал, налегая на ручку плечом и раздирая бумагу. Я не
видел, что именно он сочинял, но, начертав какой- то кусок
или фразу, он, замахнувшись ручкой, замирал, шевелил губами,
перечитывая. Дочитав до конца, встряхивал головой,
восклицал:
- Хорошо!
И резким ударом, словно заколачивал гвоздь, ставил точку.
Потом еще фраза и опять:
- Хорошо!
И опять точка.
Я смотрел на него с завистью. Видно было, что работает
уверенный в себе мастер. Мне было неловко его прерывать, но
и стоять за его спиной тоже было как-то глупо. Я покашлял
раз, потом другой. Наконец он меня услышал, вздрогнул,
повернулся:
- А, это ты! - И сказал нетерпеливо: - Что тебе нужно?
Я сказал, что мне ничего не нужно, я пришел проститься и
выслушать его пожелания.
- Хорошо, - сказал он и взглянул на часы. - У меня для
тебя есть семь с половиной минут.
- Симыч! - закричал я вне себя от негодования. - Ты
меня извини, но это просто нахальство. Я тут из-за тебя
сутками околачиваюсь, а у тебя для меня только семь с
половиной минут.
- Было семь с половиной, а теперь, - он опять взглянул на
часы, - только семь. Но этого достаточно. И напрасно
кипятишься. Для тебя наша встреча тоже будет полезной.
Возьмешь с собой "Большую зону".
- "Большую зону"? - удивился я. - С собой в Мюнхен?
- Да не в Мюнхен, а в Москву две тысячи... какого года?
Сорок второго? Вот туда и возьмешь.
- Как? Все шестьдесят глыб?
- Шестьдесят, - помрачнел Симыч, - я еще не написал.
Меня слишком часто отрывают. Я написал только тридцать
шесть.
- И ты хочешь, чтобы я туда в будущее тащил тридцать
шесть глыб. Зачем? Неужели ты не веришь, что они к тому
времени будут уже напечатаны?
- Конечно, будут, - подтвердил Симыч. - Но я боюсь, что
они там что-нибудь исказят или поправят. А я хочу, чтобы
все было точно.
- Это я понимаю, - сказал я Но тридцать шесть глыб я
просто не дотащу. У меня грыжа, и я больше пяти никак не
осилю.
Ясное дело, - усмехнулся Симыч самодовольно. - То что
мне под силу, другим невпотяг. Но вот это ты, надеюсь, все
же осилишь.
Он открыл пластмассовую коробочку и вынул из нее гонкую,
размером в ладонь черную пластинку. Это был обыкновенный
флоппи-диск от домашнего компьютера, но, видимо, с очень
большими возможностями.
- Вот, сказал, усмехаясь, Симыч. Все тридцать шесть
глыб. Не надорвешься.
- И что я с этим буду делать там?
- Это я не знаю, вздохнул Симыч. Это зависит от того,
что там. Если все это опубликовано, вычитаешь и сверишь
ошибки...
"Хрен тебе! - подумал я про себя - Вычитывать тридцать
шесть глыб для меня (я читаю медленно) - это год работы, а я
еду не больше, чем на месяц.
- Если ошибок нет, сдай диск в музей Карнавалова...
- А если музея нет? - спросил я с осторожным ехидством.
- А если нет, - рассердился он то ли на меня, то ли на
неблагодарных потомков, - значит, там все еще правят
заглотчики. Тогда ты... - Тут он прямо весь задрожал,
заходил по комнате... - Тогда вот что. Найди какой-нибудь
будущий компьютер, вставь в него эту штуку, напечатай как
можно больше экземпляров и распространяй, распространяй это
и чем шире, тем лучше. Прямо раздавай всем направо и
налево. Пусть люди читают, пусть знают, что собой
представляют прожорные их правители.
- Симыч, - сказал я тихо. - Ну а как же я буду
распространять-то? Ведь ежели там все еще правят
заглотчики, так они ж меня арестуют, а может, даже и
расстреляют.
Это я высказал крайне неосторожно. Я еще не закончил
фразы, а он уже побагровел, сжал кулаки и затрясся.
- Молодой человек! - загремел он так, что даже стекла
задребезжали. - Стыдно, молодой человек! Россия гибнет!
Прожорные заглотчики уже хрустят костями половины мира,
нужны жертвы, а вы все беспокоитесь о себе.
Впрочем, видя мое смущение, он быстро сменил гнев на
милость.
- Ну ладно, - сказал он, - ладно. Слабость духа это
порок, который свойствен многим людям. А у тебя это потому,
что в Бога не веруешь. Если б верил в Бога, то ты бы знал,
что страдания укрепляют наш дух и очищают от скверны. И ты
бы знал, что земная наша жизнь только временная прогулка,
зато там отдохновение от всего и вечное блаженство. Подумай
об этом. А сейчас езжай... Да, совсем забыл. Вот тебе
записка. Возьми ее с собой тоже и там передашь кому нужно
из рук в руки. Но не вздумай открывать и читать.
С этими словами он вручил мне плотный конверт с сургучной
печатью. На конверте крупными буквами было написано:
БУДУЩИМ ПРАВИТЕЛЯМ РОССИИ
- Лео! - закричал он.
Тут же дверь отворилась, явился Лео, одетый попросту, в
джинсах и в майке, которую американцы называют "ти-шерт".
На майке был изображен Симыч.
- Лео, - сказал Сим Симыч, кивнул на меня. - Он уезжает.
Проводишь его до монреальского большака.
- Симыч, - сказал Лео довольно развязным тоном, а может,
он пообедает с нами и потом поедет?
- Это не нужно, - решительно возразил Симыч. Пообедает в
леталке. - Незачем время попусту тратить.
Утром следующего дня я вернулся в Мюнхен и письмо будущим
правителям опустил в мусорный ящик. Но флоппи-диск оставил,
сам не знаю зачем.
ДОЛГИЕ ПРОВОДЫ
Не знаю, как у других, а у нас, у русских, принято
прощаться долго и всерьез. Уходит ли человек на войну,
отправляется ли в кругосветное путешествие, едет ли в
соседний город в несколькодневную командировку или,
наоборот, в деревню к родственникам, его провожают долго и
обстоятельно.
Поэт сказал: "...и каждый раз навек прощайтесь, когда
уходите на миг".
Именно так мы и делаем. Созываем гостей, пьем,
произносим тосты за отъезжающих, за остающихся. Перед
выходом из дома принято на минутку присесть и помолчать. А
потом на вокзале, на пристани или в аэропорту мы долго
целуемся, плачем, произносим глупые напутствия и машем
руками.
У нас в доме было принято, что, когда кто-нибудь уезжал,
мать не подметала полы до тех пор, пока от уехавшего не
приходила телеграмма о благополучном прибытии на место.
Может, кто-то считает это дикостью, но мне весь этот
ритуал, замешенный на вековых традициях и привычках,
нравится и кажется исполненным высокого смысла. Потому что
мы никогда не знаем, какое из наших прощаний окажется
последним.
"...И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг."
Короче говоря, проводы мы устроили честь по чести. С
блинами, икрой, шампанским и водкой. Народу всякого,
русского и нерусского, скопилось столько, что сидели чуть ли
не по двое на одном стуле. Понятно, мы нашим гостям ничего
ни о сроках, ни о направлении моего путешествия не говорили,
но вели себя при этом так глупо, загадочно и
многозначительно, что пришедшие невольно стали строить
догадки, что я то ли собираюсь пересечь на воздушном шаре
Атлантический океан, то ли провести какое-то время среди
афганских повстанцев.
Все эти домыслы я не отрицал и не опровергал, что вызвало
еще более нелепые предположения, включая даже и такое, что я
хочу просто запереться дома и, сказавшись отсутствующим,
писать новый роман.
Среди гостей был и Руди, который (я должен это отметить
особо) вел себя самым деликатным образом, не выдав ни
словом, ни намеком своей осведомленности.
Надо сказать, что проводы прошли хорошо, хотя несколько
затянулись. Последнего гостя мы вытолкали без четверти три
ночи, а четверть седьмого утра жена уже подняла меня на
ноги.
Можете себе представить мое состояние, когда я, нисколько
еще не протрезвевший, страдая от головной боли, изжоги и
отрыжки, волок к машине чемодан, набитый подарками моим
предполагаемым друзьям-потомкам.
Жена забегала вперед, проклиная меня, что я иду слишком
медленно, и мне показалось несколько странным, что она так
торопится меня спровадить. Хорошо ей было говорить, если у
нее в руках был только маленький чемоданчик типа "дипломат",
в который я наспех покидал то, что нужно в самое первое
время: майки, трусы, носки и всякие вещи, которыми бреются,
причесываются, стригут ногти и чистят зубы.
Собственно говоря, времени у нас было достаточно, но,
когда мы дотащились до машины, выяснилось, что накануне я
забыл выключить фары и аккумулятор сдох. Вызвали такси, но
у самого аэропорта влипли в пробку: полиция перекрыла
дорогу из-за двух столкнувшихся автобусов.
Короче, в аэропорт мы попали, когда посадка уже
кончалась.
Меня так мутило, что, поднимая чемодан на весы, я чуть не
упал. А когда работница "Люфтганзы" спросила меня, какое
мне выписать место, "раухен одер нихт раухен" (7), я сказал
"раухен" и при этом так дыхнул на нее, что она, по- моему,
на какое-то время впала в коматозное состояние.
Полицейскому, который меня общупывал, тоже, как мне
показалось, стало немного не по себе, потому что он,
исполняя свой служебный долг, очень усердно от меня
отворачивался.
ЛИЦО В ИЛЛЮМИНАТОРЕ
Летательный наш аппарат снаружи я разглядеть не успел.
Не только потому, что не было времени, но и потому, что
пассажиры входили в него через выдвижной коридор, какие
бывают сейчас во всех современных аэропортах.
Внутри же это был самолет как самолет: кресла, ремни,
иллюминаторы и стюардессы.
Пассажиров было немного. Человек десять-двенадцать или
пять-шесть (у меня в глазах все двоилось).
Я занял место у окна, перешагнув через колени прыщавого
молодого человека. Лицо его, несмотря на то что он был в
больших темных очках, мне показалось знакомым, но я не
придал этому никакого значения. Когда я бываю надравшись,
по крайней мере половина встречаемых мною людей кажутся мне
знакомыми.
Пристроив "дипломат" в ногах, я стал смотреть в окно.
Там шли обычные предполетные приготовления. Люди в синих
комбинезонах что-то там осматривали и заправляли, а один, с
переносной рацией и в наушниках, с кем-то говорил в
микрофон.
Кажется, я задремал.
Когда я первый раз очнулся, наш фантастический драндулет
уже плыл, покачиваясь, по рулежной дорожке.
Остановился, двинулся, снова остановился.
Я глянул в иллюминатор и определил, что мы находимся в
центре довольно длинной очереди самолетов, ожидающих
разрешения занять свое место на взлетной полосе. Передняя
половина очереди загнулась вправо, что давало мне
возможность видеть машины, идущие впереди. Первыми шли два
самолета "Люфтганзы", затем "Алиталия", за ним самолет
израильской компании "Эль Аль", потом болгарский "Ту-154",
английская "Каравелла" и еще один немецкий "Боинг". Когда
же наконец и мы завернули, я увидел, что непосредственно за
нами, припадая к земле дельфиньим носом и словно
принюхиваясь к нашему следу, рулит гордость советского
Аэрофлота "Ил-62", бортовой номер 38276.
Несмотря на общее в результате алкоголизма ухудшение
памяти, я этот номер запомнил без труда. Первая часть числа
умножается на серединную цифру, получается простое
произведение: 38 х 2 = 76. Чтобы не запомнить такое, надо
уж быть совсем маразматиком, а я им, слава Богу, еще не
стал.
Конечно, разглядеть, что находилось внутри "Ила", было
просто немыслимо, да я к этому и не стремился. Я просто
разглядывал сам самолет, общие его очертания, когда увидел
или мне показалось, что увидел, за одним из иллюминаторов
прилипшее к стеклу и расплывшееся лицо... ну кого бы вы
думали? Ну, конечно, Лешки Букашева.
Глядя на него, я невольно усмехнулся. Я вспомнил то
время, когда в Москве меня постоянно сопровождали машины,
набитые агентами КГБ. У них были мощные форсированные
моторы, и мне почти никогда не удавалось от них оторваться.
Но теперь ситуация изменилась. Теперь, если бы даже
Букашев и захотел следить за мной, это ему вряд ли бы
удалось. Он еще будет озирать окрестности Мюнхена, когда
наш летательный аппарат уже выйдет за пределы Солнечной
системы.
Мои мысли прервало сообщение по радио. Капитан корабля
херр Отто Шмидт, поприветствовав пассажиров, просил
пристегнуться и воздержаться временно от курения. Он
пожелал пассажирам и самому себе счастливого полета и
выразил надежду, что там, куда мы вскоре прибудем, нас
вместе с нашим замечательным космопланом не сожрут
какие-нибудь динозавры или чудовищные мутанты,
расплодившиеся на земле после всеобщей ядерной катастрофы.
Все пассажиры, само собой, похихикали, и я тоже, но, честно
признаюсь, мне от этой шутки стало немного не по себе.
Тем временем пришло разрешение на взлет. Наш аппарат
загудел на месте, раскручивая крыльчатки своих турбин, затем
тяжело тронулся с места и с ужасным воем и скрежетом начал
подминать под себя взлетную полосу.
Проплыла мимо очередь самолетов, промелькнули аэродромные
постройки, ухнула, провалилась забитая разноцветными
машинами автострада. Я увидел излучину реки Изар,
четырехцилиндровое здание фирмы БМВ, двуглавую церковь
Фрауэн Кирхе, а дальше подробности размывались, смазывались,
очертания лесов и озер сжимались, словно я смотрел в
перевернутый бинокль, быстро увеличивая фокусное расстояние.
Прощай, Мюнхен! Прощай, Германия! Прощай, моя прошлая
жизнь! Прощай, проклятый двадцатый век!
* Часть вторая *
ПОЛЕТ
Я подозреваю, что читателей этой книги интересуют
подробности космического путешествия: перегрузки, звездные
пейзажи, столкновения с метеоритами, встречи и сражения с
представителями иных цивилизаций.
Увы, ничего подобного в нашем путешествии не было. Кому
такие вещи интересны, пусть читают научно-фантастические
романы, к которым лично я никакого отношения не имею. Я
описываю только то, что было, и ничего лишнего.
А то, что было на самом деле, даже не очень удобно
рассказывать. Некоторые детали я охотно бы опустил, только
моя исключительная правдивость не позволяет мне ни на шаг
отступить от правды фактов.
Так вот, говоря по правде, я о самом полете имею весьма
смутные воспоминания. Потому что, как только мы оторвались
от земли, я тут же опять заснул. Потом меня разбудила
стюардесса, толкавшая перед собою тележку с напитками.
Улыбнувшись в полном соответствии со служебной инструкцией,
она спросила меня, что я буду пить. Разумеется, я сказал:
водку. Она опять улыбнулась, протянула мне пластмассовый
стаканчик и игрушечную (50 граммов) бутылочку водки
"Смирнофф". Она собралась уже двигать свою тележку дальше,
когда я нежно тронул ее за локоток и спросил, детям примерно
какого возраста дают такие вот порции. Она понимала юмор и
тут же, все с той же улыбкой, достала вторую бутылочку. Я
тоже улыбнулся и довел до ее сведения, что, когда я брал
билет и платил за него солидную сумму наличными, мне было
обещано неограниченное количество напитков. Она удивилась и
высказала мысль, что неограниченных количеств чего бы то ни
было вообще в природе не водится. Поэтому она хотела бы
все-таки знать, каким количеством этих пузырьков я был бы
готов удовлетвориться.
- Хорошо, - сказал я, - давайте десять.
Названное мной количество вовсе не относится к числу
невообразимых. Однако, порывшись в тележке, стюардесса
нашла в ней еще пять пузырьков "Смирнофф", а за остальными
сбегала в головную часть нашего аппарата.
Когда я выставил все бутылочки перед собой, мой сосед,
заказавший стакан томатного сока, снял темные очки и стал
следить за моими действиями не без интереса. Потом
извинился и спросил, неужели я действительно готов в себя
вместить все это ужасное количество водки. Я объяснил, что
пол-литра водки для русского человека есть первоначальная и,
я бы даже сказал, естественная норма.
Его лицо без очков показалось мне еще более знакомым, чем
прежде. Где-то я его определенно видел. Высосав два
пузырька, я точно вспомнил, где именно. В Мюнхене, на
главном вокзале. Там, у билетной кассы, висели портреты
левых террористов, за каждого из которых полиция обещала
пятьдесят тысяч марок.
Сейчас пятьдесят тысяч сидели рядом со мной.
Конечно, полиция всегда предупреждает население быть с
террористами осмотрительными и самим их не трогать, но я
подумал, что этого сморчка мог бы придавить без всякой
полиции. Если у него даже и есть оружие, он вряд ли см
...Закладка в соц.сетях
